Манипуляции

Порывистый промозглый ветер леденит кожу лица несмотря на то, что практически все время полета я пряталась за широкой спиной Фушигуро. Даже попытки погреть щеки, отмороженные, судя по ощущениям, еще в первые десять минут полета, о горячие мужские лопатки, не спасали от неприятного чувства онемения кожи. Про пальцы, судорожно сцепленные где-то в районе мужского живота, я боялась даже думать, потому что давно перестала их ощущать. Судороги дергали мышцы плеч и предплечий, зубы периодически начинали выбивать чечетку. Тоджи, самозабвенно рвущего край ковра на себя, казалось, все эти сопутствующие неудобства ни капли не беспокоили. В душе наемника царил такой мощи ажиотаж и азарт, что мне в буквальном смысле мутило голову, и, пожалуй, если бы не кошмарный холод, вгрызающийся уже в самые кости, я бы даже заразилась этим неуемным энтузиазмом. Никита летел где-то сильно в хвосте. Несколько раз я оборачивалась, чтобы проверить, не отпал ли конвоир, но и парень на ковре был на месте, с хмурым выражением вцепившись в край своего ковра, и фейс мне в эти моменты проверок обдувало так, что недолго потерять лицо в буквальном смысле. Понятия не имею, как долго мы так летели. Долго, судя по тому, что успели пролететь необъятные вереницы леса, пару раздольных полей и несколько мелких населенных пунктов. Я понятия не имела, что ждало меня в конце этого пути. Лишь не теряла надежды, что Тревеев, полный родовой силы, будет там, падет под натиском внушения и отправит меня обратно домой. От пульсирующей в груди надежды и веры практически тошнило, но выкинуть эти наивные чаяния у меня так и не получалось, сколько бы не старалась. «… если только не убить его…» — оборванная мысль, прилетевшая со спины, сбила накал ажиотажного предвкушения, вытягивая из вереницы крамольных фантазий об объятиях с матерью, о встрече с дорогой подругой… Я удивленно обернулась, всматриваясь в суровое лицо парня, не сводящего с нас хмурого взгляда. Фантазии о долгожданном возвращении споткнулись и рассыпались на лету. Кажется, в моей истории ничто и никогда не пройдет четко по намеченному плану… Попытки влезть в голову спутнику успехом не увенчались. Точнее увенчались, но было там на репите только рассуждения, как и когда лучше напасть. Не на нас — на Тревеева. Не знаю уж, было ли это скрытым планом Горчина или отчаянным саботажем по неведомым мне причинам, но ясно было одно: когда клубочек найдет адресата, Никита атакует. И судя по тому, что примерную скорость Фушигуро он оценил как сложную, но вполне преодолимую… Либо он самонадеянный дурак, либо к нам приставили отнюдь не пальцем сделанного шамана. — Тоджи, — приподнявшись, вытянувшись губами к уху мужчины, едва слышно прошептала я, в надежде, что оглушительный свист ветра не помешает услышать ему, но помешает услышать нашему сопровождающему. Я не услышала, но почувствовала, как мыкнул мужчина передо мной — короткая вибрация в груди щекоткой откликнулась в пальцах, сцепленных на его животе. — Парень, которого к нам приставили, собирается атаковать человека, который мне отчаянно нужен, — Фушигуро отчетливо хохотнул, и ковер под нами рухнул вниз и взмыл вверх, чуть не лишив меня способности говорить от испуга. — Судя по его мыслям, это не приказ начальства, но настроен он весьма решительно. Планирует напасть, как только найдем Тревеева. И мы просто не можем позволить этому случиться. Тоджи отклонился назад, повернул голову, нечаянно мазнув носом по моей щеке, и с неприкрытым восторгом прогудел: — Остановим его прямо сейчас? От теплого дыхания, облизавшего щеку и ухо, сделалось так хорошо, что я с трудом подавила желание попросить его подышать еще. Это было бы странно. — А как же клубок? — с трудом собрав мысли в кучу, выдавила я отнимающимися от холода губами. — Покажу фокус… Сможешь перебраться вперед? — Тоджи, я заключила пакт, что мы не нападем первыми, — чувствуя в его скучающе-невозмутимом тоне обещание проблем, тихо напомнила я. — Да-да, — совершенно равнодушно буркнул он, будто мы обсуждали не чертову провокацию к атаке, и я не должна стать ключевой мишенью. — Поболтай с ним. Дай знать, что влезла к нему в голову — готов поспорить, это его выбесит. Меня бы выбесило… — Я не лезла в твою голову, — торопливо прояснила я, протискиваясь ему под руку и неловко устраиваясь в скрещенных ногах. Мгновенно стало теплее в кольце рук, но это едва ли заняло внимание дольше, чем на секунду. А потом ощутимое — тем более на таком ветру — даже сквозь одежду тепло исчезло. Как и отчетливый вес напарника за спиной, чувствуемый в натяжении ковра под задницей. Фушигуро просто спрыгнул, и мне стоило большого труда не завертеть головой в его поисках, а еще удержать траекторию ковра ровной. Только вот моей задачей было отвлечь Миланцева диалогом, предложенным Тоджи. Что, само собой, предполагает остановку… Тяжело вздохнув, я дала себе ровно пять секунд на то, чтобы собраться с силами. Медленно расслабила хватку на крае ковра, позволяя артефакту снизить скорость. А потом вдавила в ткань колени, медленно снижаясь на какую-то полянку, раскинувшуюся в густом смешанном лесу. Никита за спиной напрягся. Я не лезла ему в голову, сосредоточившись на выверенных виражах: наклоняла край ковра, кружила аккуратным штопором, чтобы не пришлось продираться сквозь кроны тесно растущих деревьев. Воронкой неторопливо пикировала к пожухшей траве, чувствуя, как напрягается парень, неотступно следующий за мной. Как звенящей струной медленно натягивается его настороженность и готовность к атаке. Странно было подниматься с остановившегося на краю поляны ковра, точно зная, что в этот раз я одна. Не против эфемерных, не имеющих лица и имени проблем. Не против сгустка чужой боли и эмоций. Человека. По непонятным мне причинам желающего моей смерти. Даже несмотря на то, что я все еще чувствовала его, пусть и не слышала мыслей. Даже несмотря на то, что подспудно чувствовала, что все еще могу применить внушение и остановить атаку до того, как он броситься вперед. Это было странно. Он стоял в паре десятков метров, прищурившись глядя на меня исподлобья. В мыслях его был полный штиль и тишина. Каждая мышца в теле взведена пружиной, готовая к бою. Сжатые в кулаки руки опущены вдоль тела, дыхание размеренное и спокойное. — Почему ты так хочешь уничтожить Тревеева? — усталость против воли проскользнула в голос, и я глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Что за бред? — Никита раздраженно дернул плечом, уголок пухлых губ едва заметно дернулся, но он настолько хорошо держал лицо, что не слышала бы я его мыслей в этот момент — подумала бы, что ошиблась. Судорожные попытки понять, как я разгадала его настрой. Предположения о том, как много мне может быть известно и сколь многое упустила разведка Сената. Миланцев оставался почти идеально невозмутим внешне. Даже кулаки разжал, пряча руки в карманы куртки, и взгляд, пару мгновений назад волчий, потерял прежнюю остроту. Прекрасный актер. И все же я слышала вихрь его неозвученных, панических вопросов и мысленный торг, нападать ли сейчас или не торопиться, пока не понятно, куда пропал мой японский телохранитель… — Никит, я слышу твои мысли. Может, поговорим и попробуем договориться? Парень фыркнул, пренебрежительно вздернув подбородок. Неприкрыто насмехаясь. А потом карие глаза ошарашенно распахнулись, и на короткую долю мгновения все внутри него оборвалось, рухнуло и замолкло. Я даже не поняла, в какой момент и что произошло. Он просто прикоснулся к вороту, вытягивая из-под одежды какой-то кулон, вспыхнувший от его прикосновения светом проклятой энергии. И просто стоявший в отдалении парень вдруг пропал, мелькнув напоследок размытым темным пятном. Я не успела даже вздрогнуть, как еще одно размытое пятно, в этот раз больше, идеально вместившее бы уже две фигуры, мелькнуло совсем рядом, в паре шагов. Фушигуро вернулся как раз вовремя, чтобы выполнить свою часть сделки. И на контрасте напряженного опасения Никиты, его ажиотажное, кровожадное веселье ошеломляло на уровне чувств. Я не торопилась вмешиваться. Старалась даже не двигаться. Не потому, что доверяла собственную шкуру в руки наемника, отнюдь. Просто если прежде вся ситуация казалась странной, то теперь, окрасившись чужими эмоциями, улавливаемыми мною как звук — отчетливо и ясно, я практически потерялась в пространстве, не в силах вернуть сознание в тело. Размытые силуэты сражающихся мужчин. Высекаемые их сталкивающимся оружием искры, мелькающие со всех сторон от меня. Изредка трещавшие деревья, сваленные то одним, то другим врезавшимся в них телом. Оба до безумия стремились победить. Один — чтобы добраться до меня, предотвратить какую-то не озвученную в мыслях катастрофу. Чтобы освободиться от бремени и суметь добраться до кого-то другого, третьего, но такого ненавистного, что от чувства этой застарелой ярости и кровожадности меня затошнило. Второй — просто потому, что победа слаще любой награды, слаще любой еды, выпивки или наркотика. Потому что неважно, с кем и против кого, и чего ради. Даже если бесплатно, даже если в долг, главное, встать над всеми остальными, занести острие меча и самому, безраздельно решить, что будет с проигравшим лузером дальше. Самая чистая, не замутненная мишурой типа денег и манипуляций, власть. Власть силы и превосходства. Мне казалось, что я тону в них. Захлебываюсь и теряюсь, полностью забыв, что кроме них, сцепившихся и мечущихся по поляне, есть еще я. И силы, которые могли бы положить всему этому конец в короткое одночасье. Влажный хруст, раздавшийся совсем рядом, прервался коротким отчаянным мужским криком, полным боли и ярости. Когда я обернулась в ту сторону, они уже не бегали, не прыгали неуловимыми глазом размытыми силуэтами. Фушигуро скрутил Миланцева со спины, с циничной улыбкой на лице заломив парню руки назад. Обе они уже были неестественно изогнуты, как и практически все пальцы, торчавшие в разные стороны под нездоровыми углами. И в момент, когда я нашла их взглядом, Тоджи как раз отстранился, занося ногу для удара и целясь парню в район и без того подгибающихся от боли ног. — Тоджи, хватит. Ноль эмоций. Сильнейший пинок по икроножной мышце сопроводился влажным, чавкающимся хрустом, и в районе голени под свободными темными штанами Миланцева выгнулся острый угол, непрозрачно намекающий на характер травмы. Никита взвыл, громко и отчаянно, рухнул на колени, и я только теперь обратила внимание, что лицо его скрывало что-то, отдаленно напоминающее маску. Маску, сделанную из чистой, концентрированной проклятой энергии, светящейся призрачной зеленью и пурпуром. Вытянутая, напоминающая какую-то птицу, она полностью скрывала лицо парня, завалившегося набок и тихо воющего от поврежденных конечностей. Фушигуро отступил, с каким-то мрачным, чуть разочарованным удовольствием разглядывая дело своих рук… Ну и ног. Принялся медленно обходить, кружа вокруг. Руки едва заметно подрагивают, в темных глазах, немигающе застывших на парне, странный, нездоровый голод. И приближаться к нему, чтобы привести в себя и отвадить подальше от и без того поверженного противника, не хотелось как никогда. И все же я знала, что несу ответственность за все произошедшее на этой гребаной поляне. — Зенин! Я видела, как он дрогнул. Чувствовала, как въедливые, колючие мурашки неприятия и дискомфорта пробороздили его кожу от загривка к самому копчику. И когда он медленно обернулся ко мне, выглядя и ощущаясь в этот момент хуже бешеного медведя, мне потребовалось все мое мужество и стойкость, чтобы говорить спокойно, не пятиться и не проникаться его вспыхнувшей ко мне злостью. — Остановись, — он прищурился, не торопясь сбрасывать острое напряжение. — Парень повержен, ты закончил. Не обязательно продолжать это избиение младенца… Он не проронил ни звука. Просто окончательно отвернулся от постанывающего от боли Миланцева, медленно направившись в мою сторону. К моменту, когда он замер напротив меньше чем в полуметре, все внутри меня звенело от такого чистого страха, что, казалось, хватило бы малейшего повода, чтобы все вышло из-под контроля. Если я вообще хоть что-нибудь контролировала в происходящем. — Никогда больше, — он неторопливо склонился ближе, шепча на выдохе очень… Очень проникновенное предупреждение. — Никогда больше не смей называть меня Зенин. Длительная пауза выкручивала нервы. И все же я продолжала терпеливо стоять, ожидая, когда угроза будет озвучена до конца. — Иначе пожалеешь, что родилась. Темные глаза с легким зеленоватым отсветом сверлили выжидающе, но у меня от напряжения так перехватило горло, что дышать-то удавалось с трудом, не говоря о том, чтобы выдавить из себя хоть звук. Поэтому я просто кивнула, не отводя взгляда. — Самое время провести допрос, — небрежно кивает он на оставленного за спиной покалеченного Никиту. Тянет слова лениво, не в пример спокойнее того, как звучал и чувствовался секунды назад. — Не облажайся. Я не сразу нахожу в себе силы сойти с места, чтобы по небольшой дуге обойти застывшего на пути Тоджи и приблизиться к Миланцеву. И беззастенчиво вздрагиваю, когда явно потешающийся Фушигуро, стоило мне сравняться с ним, дернулся в мою сторону с глумливым «бу». Никита подвывает, скрючившись и прижимая к груди покалеченные, вывернутые из суставов руки, а заметив меня, рычит отчаянно, неловко пытаясь отползти подальше. Если бы не густой кустарник за его спиной, ему бы это даже удалось, наверное. — Послушай, я не хочу вредить тебе сильнее, чем уже, — смотреть на лежащего, постанывающего от боли парня было физически тяжело. В груди крутило и ерзало чувство острой вины. Над головой скрипуче закачались голые ветви от поднявшегося ветра, на голову и лицо упало несколько холодных капель. — Пшла ты, — сквозь зубы буквально выплюнул он. В общем-то даже не удивительно, как будто. — Ты ведь понимаешь, что ты нарушил пакт, парень? — прислушиваясь к царящему в его душе раздражению и разочарованию, тихо спрашиваю я. Но отвечать он не торопится, все силы бросая на то, чтобы справляться с пульсирующей по всему телу болью. — Ладно. Видимо, для начала — акт доброй воли… Подступив на шаг ближе, я присаживаюсь на корточки, уже совсем не боясь, что Никита еще может что-то сделать. Он пытается дернуться, даже начинает снова отталкиваться здоровой ногой, стремясь отползти подальше, но я больше не собираюсь тянуть резину. А потому хватаю парня за щеки, с силой вдавив ногти в мягкую кожу, и вынуждаю посмотреть мне в глаза. Просто по привычке. — Ты больше не навредишь мне, — по предплечьям и спине ползут крупные приятные мурашки, пока зрачок в темно-карих глазах парня заливает почти всю радужку. — И впредь будешь исполнять любой мой приказ, и отвечать на все вопросы честно и прямо. Ты понял? — Да, — хрипло выдыхает Миланцев, обмякая и расслабляясь. — Ты умеешь исцелять себя с помощью магических сил? Никита мелко ведет головой, и я только сейчас понимаю, что все еще продолжаю сжимать холодными пальцами его лицо, а потому тороплюсь отпустить его, и он тут же добавляет для ясности: — Не умею. Хреново. Потому что вести допрос человека, который с трудом держится за ясный рассудок из-за боли в переломанном теле, мне тяжело и по-человечески гадко. И хотя я не была уверена, что у меня получится… Я все же чувствовала себя обязанной попробовать. А потому тяжело вздохнула, прежде чем глядя в глаза Никите приказать: — Сейчас ты исцелишь себя с помощью своей магии. Медленно и неторопливо вправишь все до единого переломы, задействуя магию, и залечишь кости и суставы. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но в конечном счете не произнес ни звука. А потом закрыл глаза и напряженно нахмурился. И долгие долгие мгновения не происходило совершенно ничего. Я слышала мысли парня, слышала, как он рассуждает про себя, что нужно сконцентрироваться, нужно представить теплую энергию, что курсирует по его телу. Представить, что энергии этой становиться больше и бежать она начинает быстрее. Но не менялось ровным счетом ничего. Я даже успела усомниться в том, что наивная тактика загадывания сработает. Успела обернуться к Фушигуро, но не увидев его позади, вернула все внимание к парню, лежавшего рядом. А потом сила, которую я по привычке называла про себя проклятой энергией и которая ощущалась не описуемо любыми другими физическими ощущениями, но ощущалась отчетливо, вдруг будто разом оставила тело. На долгие пару мгновений я начала чувствовать себя так, как чувствовала до всей этой истории с попадением в чужое тело. Мимолетное ощущение, прошедшее также резко, как и накатило. А Никита вдруг отчетливо хрустнул разом, кажется, всеми костями. Воочию видеть, как все переломанные и выбитые пальцы в одно мгновение встали на свои естественные места и положения, было отвратительно. Как в худших хоррорах Голливуда. Никита закричал во все горло, а я с удивлением таращилась на его руки. — Какая ты талантливая… — с издевкой хмыкнули у меня над самым ухом, и я вздрогнула который раз за день, чуть не словив сердечный приступ. — Сходи, цветочки понюхай! — не выдержала я, обернувшись и таки сорвавшись на этого кретина, любящего пугать до усрачки. Тоджи мерзкопакостно ухмыльнулся, переведя взгляд с Никиты на меня, выпрямился, лениво подбрасывая в руке клубочек, все еще сверкающий золотистым свечением. Клубочек, норовящий сорваться мимо руки, и все-таки Фушигуро умудрялся не глядя ловко ловить его на лету и подбрасывать снова. — Серьезно. Просто погуляй где-нибудь рядом и не мешайся, — уже чуть спокойнее попросила я, старательно пытаясь задавить раздражение, кипевшее в груди при виде самодовольной морды наемника. Не знаю, послушал ли он эту просьбу, я вернула взгляд на Никиту, все так же лежавшему с закрытыми глазами. Парень не шевелился, дышал спокойно, и в голове лишь костерил самого себя за то, что проиграл, толком не начав. Потерял что-то… — Никита, — позвала я, и он тут же открыл глаза, смотря на меня по-прежнему недружелюбно, но теперь уже не так враждебно, как до внушения подчиниться. — Почему ты хотел убить Тревеева? — Потому что, если он попадет в руки этим ублюдкам, мы проиграли, — спокойно, пусть и с горечью, признался Миланцев. Мгм. Ага. Понятнее не стало… И я даже затрудняюсь определить, с какой стороны этого заявления начать. — «Ублюдкам» — это про… Сенат? — неуверенно предположила я навскидку. — Именно, — темнокожий едко усмехнулся, улегшись удобнее. — Мне что, из тебя слова клещами вытягивать? — рыкнула я, вновь потеряв терпение. — Рассказывай по порядку. — Даже не знаю, с чего начать, — фыркнул парень с обреченностью висельника. — Сенат, с которым ты решила таки сотрудничать, те еще утырки. Особенно Чимушев. Старый говнюк, как и его сынуля. Чимушев мой дед, — с вызовом признался Никита, вздернув подбородок, но в груди у него при этом разлилась такая гадливость и злость, что мне стало неуютно. — Я бастард Чимушевых, но об этом знают буквально единицы. Вдалеке застучал дятел, монотонным перестуком заполнив повисшую между нами тишину. Вновь заскрипели высокие деревья. И прелый запах сырости стал острее, забиваясь в ноздри настойчиво и немилосердно. — И ты решил отомстить за то, что тебя скрывали от общественности? — осторожно, чувствуя, что это просто не может быть причиной такой ненависти, спросила я. — Да плевать мне, что они скрывали, — раздраженно заявил парень, зарывшись исцеленной ладонью в волосы. — Папаша маму буквально выкрал. Она приезжала в числе прочих на гребанные Олимпийские игры, когда приглянулась уроду. И просто пропала из делегации французских спортсменов. То, как легко все обстряпала эта гнилая семейка, поражает воображение. Умудрились даже подставное тело темнокожей девушки раздобыть за пару дней расследования. Нашли и подставного виновного, которого предоставили международной общественности, требовавшей справедливости. Пара сотен долларов компенсации семье пострадавшей — и все. А то, что мама еще долгие двадцать лет жила фактически в плену, тщательно скрывали, и никто и пальцем не пошевелил. Лес замер в безмолвной апатии: ни птицы, ни ветер, ни скрипа качающихся на ветру голых ветвей — только тяжёлая, вязкая тишина, пропитанная сыростью и запахом гниющих листьев. И этот чертов долбеж сошедшего с ума дятла, от которого странная, удушливая тоска стискивала, кажется, самое горло. С каждым словом Никиты спокойно сидеть на корточках мне становилось все труднее, и в какой-то момент рассказа я обнаружила себя беспокойно бродящей туда сюда перед лежавшим парнем, беспокойно выкручивающей запястья. — Подожди, тормозни чуток, — попросила, хотя Никита и сам замолчал парой секунд назад, переводя сбившееся от раздражения дыхание. — Хочешь сказать, тот же Горчин был в курсе, что у твоего отца в заложниках какая-то девушка, и ничего с этим не сделал? Не то чтобы я так уж верила в святую добродетель старика сенатора… Да ладно, мне правда показалось, что не совсем уж он засранец для таких открывшихся новостей. И верить сейчас в рассказанное Никитой было чертовски сложно даже при всем моем перманентном недоверии людям. — Ну да. Не сразу, я тоже долгие годы не знал, ни кто моя мать, ни откуда я взялся. Я просто ребенок детского дома для таких же магически одаренных сироток. Даже не единственный темнокожий, нас таких после игр немало было, и немало среди нас было магов, — снова усмехнулся Миланцев. Где-то вдалеке протяжно и жутковато закричала какая-то птица. Раскатисто так, хрипло, будто издевательски захохотала. — Я узнал позже, уже когда поступил в специальную школу магов. Случайно узнал, что очень уж мной интересуется одна семейка. Я, честно говоря, замутил с одной стажеркой из педсостава, а она сказала, что среди педагогов обсуждается интерес Чимушевых к моим успехам. Я даже не сразу значение этому придал, пока меня как-то не вызвали на ковер к ректору, а там этот ублюдок… — Твой отец? — Ага, держи карман шире. Никита помолчал, а я вдруг поняла, что история эта, неожиданно, захватила так же крепко, как неожиданная сплетня о ком-то знакомом. Давно забытое чувство, когда тебе хочется открыть рот пошире и неверяще тянуть одно-единственное «да ладна». — Приперся дедуля с удивительной историей о том, что я плод мимолетного увлечения его сыночки и заезжей медички из группы сопровождения спортсменов. Которая, мол, пропала и погибла. Я, честно говоря, сначала загорелся идеей просто узнать, какой она была. Обратился к медиуму, что училась со мной на потоке. К ней весь курс ходил по самым разным вопросам, вот и я пошел, желая воочию взглянуть на мать. Ожидал, что увижу ее жизнь во Франции, на ее родине. На худой конец готовился увидеть момент ее смерти, — с каждым словом голос все сильнее подводил Миланцева, и уже вскоре он хрипел, с трудом выталкивая звуки из перехваченного эмоциями горла. — Но вместо этого увидел богатый дом. Увидел побои и насилие. Систематическое, отвратительное. А в одном из видений увидел морду этого дедули, что распекал подстилку сына за неумение по-женски держать язык за зубами, когда надо молчать… — Так она еще жива? — неверяще моргнула я глазами, ожидая типичную крайм-стори о безымянной девушке. — Я обращался к разным людям, старался аккуратно выведать, что и как. Сокурсники — маги крови, что способны по капле крови выследить твоего родственника из ближайшего круга родни. Однажды подкопил на мага-ищейку, когда учился на последнем курсе. К тому моменту я уже убедился наверняка, что Чимушевы действительно замешаны в этой мутной истории, — воздух был настолько холодным и плотным, что слова, казалось, застывали в нем, не улетая, а опадая к нашим ногам. Лес не давал эха, не шелестел в ответ. Он просто вбирал в себя звуки, как промокшая земля вбирает воду, не оставляя и следа. — А потом меня пригласили к ним в одно из имений и лично познакомили с матерью. Она, оказывается, немало обо мне знала. Представляешь, папаша таскал ей мои фотки и иногда, в дни хорошего настроения, давал посмотреть табеля с успехами. И никого, мать его, не смущало это, понимаешь? Ни деда. Ни официальную жену моего папаши. Говорят, у него там в доме и другие девочки живут, куда младше моей матери, понимаешь? Развел ебучий гарем, и всем настолько насрать, что и бровью не ведут. Я даже не стала спрашивать, почему он не пошел с этой историей в прессу или магический аналог полиции. Была не настолько наивной, чтобы задавать такие очевидно тупые вопросы. — Окей. Значит, мы можем ее вытащить? — вместо всего прочего, спросила я, серьезно глядя парню в глаза, и прекрасно видела, как в этот момент он дрогнул. И что карие глаза налились таким скепсисом и недоверием, что и мыслей читать не нужно было, чтобы понять, что он не поверил. — Чего удивляешься? Ты что, правда верил, что я при любом раскладе потащу Тревеева Сенату? — А ты не собиралась? — Честно говоря, мне было искренне плевать, что с ним будет после того, как я с ним пообщаюсь и утрясу свои вопросы, но лично сопровождать его к Сенату я не планирую. — Но ты заключила пакт, что поспособствуешь… — непонимающе напомнил парень, недоверчиво вскидывая брови. — Пальцы за спиной скрещивала, — развеселившись вдруг, фыркнула я. — Только вот пакт не шутка… — Поверь, я выкручусь, — не объяснять же ему всю соль с возвращением в мир, в котором магии нет как явления, и что там мне уже будет плевать на откаты. Да и в конце концов, я все еще могу поспособствовать передаче, но на своих условиях. — Лучше поясни-ка мне за то, кого ты имел ввиду, когда говорил, что «вы» проиграли. Никита набрал воздуха, чтобы что-то сказать, но за спиной моей отчетливо зашуршали шаги и взгляд Миланцева упал мне за плечо. А потом над головой, на которую медленно начал накрапывать занимающийся дождичек, зазвучал мужской голос: — Ну что там тебе твой черныш рассказывает? — Фушигуро заскучал. Я отчетливо ощущала это в его эмоциональном фоне. А еще чувствовала, что, вопреки старательно натягиваемому равнодушию, глубоко внутри Тоджи было любопытно, и хотя любопытство это он, кажется, отрицал даже перед самим собой, его очень раздражало, что он не способен вникнуть в контекст напрямую. Первым порывом было отмахнуться. Отогнать наемника подальше, закончить диалог с Никитой здесь и сейчас, разобраться в дальнейших планах. Но я замерзла, а еще начинала ощущать нарастающий голод. — Ты сейчас пойдешь с нами без возражений, не предпримешь больше ни единой попытки напасть или маякнуть кому-то для нападения, — вглядевшись Никите в глаза, коротко приказала я, прежде чем повернуться к Тоджи и всмотреться в глаза уже ему, обходясь, впрочем, без внушений: — Ты ведь не сбил клубок? Если вернуть его на землю, он покатится по прежнему маршруту? Фушигуро не посчитал нужным отвечать напрямую, просто разжал пальцы поднятой на уровень груди руки, и светящийся шар сорвался с его ладони, деловито устремившись в подлесок. Тоджи метнулся в ту же сторону размытым, неуловимым глазу пятном, а через пару мгновений выступил из-за разлапистой елочки уже не торопясь, отодвигая ветви и улыбаясь уголком губ. Наглядно, да, спасибо. Кивнув в ответ на вызывающий и красноречивый взгляд мужчины, я развернулась в сторону оставленного ковра. Пока Тоджи вынужден сжимать наш компас, рулить ему будет сложно, если вообще исполнимо. Так что у края ковра в этот раз уселась я, терпеливо ожидая, пока мужики рассядутся по своим местам. И только убедившись, что Никита безропотно занял собственный ковер, выжидательно уставившись на меня, я приподняла край, заставляя артефакт подняться в воздух. Я не была до конца уверена, что выбрала верное направление. По крайней мере мне показалось, что перед тем, как я решила прижать Никитоса к ногтю, клубок вел нас куда-то в том направлении, да и Тоджи, когда показывал мне исправность клубка, бегал за ним в ту же сторону. Во всяком случае Фушигуро, сидевший за спиной и умудрявшийся почти не касаться меня при этом, молчал и не острил по поводу того, что я лечу в обратную сторону, так что я решила, что лечу в верном направлении. Примерно через полчаса, если верить моему внутреннему ощущению времени, внизу под нами зазмеилась полоса шоссе, начав разветвляться в одном месте особенно сильно, и я сбавила скорость, вглядываясь вниз пристальней. Вскоре замелькали вдоль дороги частные дома, потом пошли пошарпанные пятиэтажки, разбавленные небольшими киосками вдоль дорог и заправками почти на каждом метре. Мы медленно влетали в какой-то безымянный город, и я старательно высматривала вывески, стараясь с высоты в несколько сотен метров разглядеть какую-нибудь забегаловку. Внимание привлекла узнаваемая скругленная дабл-ю, и я торопливо заозиралась в поисках подходящего для приземления места. Простые люди, конечно, не видели ковра, пока он левитирует, но стоит нам приземлиться, и мы наверняка привлечем внимание. А следить сильнее, раз уж я пока притворяюсь другом Сената, пока не стоило. В итоге выбрав гаражные ряды и убедившись, что рядом не виднеется людей, я поспешила опустить ковер на пыльную влажную землю, тут же подскочив и согнав Фушигуро, принялась скатывать ковер, поручив Тоджи достать из рюкзака скатерть. А стоило Никите опуститься рядом с нами, поторопила скрутить летательное средство и его. — Так что там интересного рассказал тебе камикадзе? — с деланной скукой бубнил под руку наемник, пока мы с Никитой в четыре руки упаковывали ковры в скатерку, пытаясь приноровиться к тому, что в свернутом виде они были длиннее самой скатерти. — Рассказал, что сидят в Сенате засранцы, промышляющие незаконным удержанием людей, — пыхтя от трепыханий, между делом пояснила я. — Слушай, а если их согнуть еще пополам? — Криво-косо, но, может, выйдет, — тоже увлеченный свертыванием амуниции, пожал плечами Миланцев. Так и сделали. И хотя ковры норовили разъехаться и распрямиться, мы все-таки умудрились запаковать их в скатерти. Правда, в местах впитанных ковров на скатерти появились некоторые разрывы нитей, и Никита, проходивший курс артефакторики в училище, предупредил, что долго их держать внутри в этот раз не стоит, иначе рискуем остаться без ковров, а скатерть после распечатывания, скорее всего, будет больше не пригодна для использования. По серым и унылым улочкам мы поспешили поскорее добраться до «Мака» и уже вскоре сидели на пухлых кожаных диванчиках вырвиглазного красного цвета, ожидающие свои заказы и с вернувшимися настороженностью и любопытством разглядывая друг друга. Точнее мы с Никитой смеряли друг друга взглядом, Тоджи уставился в огромное окно по левую руку от себя и, кривя губы, с тихим неудовольствием изучал пейзажи на улице. Пока определялись с меню, я вкратце пересказала ему рассказ Никиты, но тот не вызвал у наемника ни удивления, ни каких-то особых эмоций, и на время он, кажется, даже по-настоящему потерял интерес к тому, что мы с Миланцевым собирались еще обсудить. Бросил только насмешливое замечание о моем умении заключать «гарантийные пакты» и уставился в окно. Под потолком задорно пела Бритни, на экранах, висящих в двух концах зала, с рассинхроном крутили её же клип. За стойкой проворно крутились работники заведения, что-то деловито между собой обсуждая. Еще пара-тройка столов в противоположном конце зала были заняты компаниями старшеклассников и какой-то молодой парочкой, зажимающейся и тихо хихикающей о чем-то своем. Часы над стойкой пункта выдачи показывали восьмой час вечера. — Так что за «мы»? — возвращая все внимание сумрачно мнущему салфетку Никите, вполголоса поинтересовалась я. Парень выглядел крайне подавленным. Мне не доверял совершенно, несмотря на мои попытки сойти за союзника там, в лесу. Судя по его размышлениям, во мне он видел, скорее, хитровыдуманную малолетку со своими мутными порывами. Из выкладок сенатских аналитиков он знал, что печать правды в давнем судебном разбирательстве я каким-то образом умудрилась обмануть. И пусть в то, что я не собираюсь беспрекословно подчиняться Сенату, Никита не верил, в то, что я вдруг решила по доброте душевной стать его закадычной подружкой, он не верил тоже. Сравнивал меня с какой-то Светкой, судя по обрывочным воспоминаниям, росшей вместе с ним в детском доме, и личность та была такая… Что называется «с гнильцой». И хотя это было крайне оскорбительно, я не могла не признать, что его подозрения не беспочвенны. — Уже больше двух лет я работаю на цпав. — Что это? — уточняю, в этот момент приблизительно уже подозревая, о чем речь — мелькнувшие в мыслях Никиты обрывки воспоминаний и ассоциаций были красноречивыми. — Заказ Бэ — сто двенадцать! — громко оповещает у стойки раздачи молоденькая девушка в кепке с логотипом, отвлекая Никиту, только открывшего рот, чтобы начать объяснять. — Сходи, забери и возвращайся, — тихо командую я, видя, что в чеке парня именно этот номер. Миланцев вглядывается в мои глаза, прежде чем покорно кивнуть, уперевшись ладонями в стол, и подняться на ноги. — Так что там с пацаном? — спрашивает Тоджи, как только Никита отходит от стола, прихватив с собой чек. — Он, похоже, работает на немагическое правительство, которое, если мои догадки верны, очень сильно хотят устранить Сенат и перехватить управление. Фушигуро так резко обернулся ко мне с расширившимися глазами, что я даже растерялась от его бурной реакции. — Да ладно… — Ну, это только мои предположения. Что-то типа предчувствия интуиции на основе… — Заказ номер Эм — восемнадцать! — перебил меня все тот же голос работницы кафешки. Никита уже спешил к нашему столику с загруженным подносом, когда я поднялась за уже нашим с Фушигуро заказом. А когда вернулась, еле доперев тяжеленный поднос, полностью забитый и бургерами, и несколькими большими кульками с картофелем, застала забавную картину, где Никита и Тоджи пристально таращились друг другу в глаза, играя, кажется, в гляделки. Или что-то типа того. Детский сад, трусы на лямках… — Так что такое «цпав»? — бухнув поднос на нашей с Фушигуро стороне, шумом вынудив обоих парней моргнуть и разорвать битву взглядов, спросила я, усаживаясь на свое место. — ЦПАВ? О, это ребята из мирожилов, которые делают вид, что защищают страну, а на деле — просто хотят прибрать магию к рукам, — со смешком поясняет Никита, еще сильнее развеселившись, когда я непроизвольно нахмурилась. Не то чтобы удивилась. Скорее, почувствовала неприятное ощущение, что оказалась права в том, в чем хотела бы ошибиться. — Официально — «Центр противодействия аномальным воздействиям» при ФСБ. На деле — тайная полиция для магов. Они собирают информацию, ловят «неправильных» колдунов, а иногда… помогают исчезнуть тем, кто слишком много знает. Меня завербовали еще в студенческие годы. Молодняк, явно копаю под одного из сенаторов — это подмечали все, кто хоть немного обращал внимание на движуху среди студентов, а этим магловским полицаям регламентом прописано обращать внимание на весь любопытный движ. — Так значит, немаги хотят прибрать к рукам магов? — прожевав первый кусок гамбургера, без какого-либо удивления подытожила я. — А ты удивлена? — тоже вгрызаясь в бургер, скептично вздернул бровями Никитос. — Вообще нет, — поморщившись, когда на фоне запищал фальцетом Витас, призналась я. — Удивилась бы, если бы таких подковерных игр не было. — Самое забавное, что все про всех знают, — шумно втягивая колу через соломинку, хохотнул парень, — Сенат и мэмбики про ЦПАВ, ЦПАВ знает, что Сенат с министерством про них знает. И все упорно делают вид, что не точат друг против друга колья и вообще «мир, дружба, жвачка». — Сенат знает, что ты работаешь на ЦПАВ? — спросила я самое, кажется, главное при таком раскладе. — Наверняка знают. Мне в глаза этого никто не говорит, но я почти уверен, что знают. И тщательно отслеживают, что именно я сливаю. Ощущение въедливых мурашек так настойчиво бороздит спину вдоль позвонка, что я непроизвольно ерзаю, скашивая глаза к стойке раздачи. Там девушка, улыбчивая и миниатюрная, восторженно стреляет глазками в увлеченно жующего Фушигуро. А я стараюсь справиться с накатывающей паникой от осознания того, что все это, все содействие Сената, приставленный в помощь Никитос, вдруг начинают напоминать одну большую, и очень даже жутенькую западню. То есть, чисто в теории, Горчин знает, что Никитос работает на СБэшников маглов, но при этом беспрекословно отправляет его со мной. Выбирает его как удачный вариант. Орган, который, кажется, очень заинтересован в устранении нынешнего правительства магов… И вот тут вопрос: это западня сенаторов для того самого ЦПАВа или Горчин играет за маглов? Желание встать, приказать Никите оставаться тут до скончания времен, а самой свалить, едва не перехватывало дыхание. И все-таки, что-то странное не давало, несмотря на страх, просто сбежать. И я никак не могла понять, чем оно было. Предчувствием? Азартностью? Убежденностью, что мне, с моим намерением свалить из этого мира и выйти из игры, не стоит забивать себе голову далеко идущими планами старых махинаторов? — Ты, надеюсь, понимаешь, что этот ЦПАВ тебе не друзья? — осторожно, не имея ни малейшего представления, как на самом деле парень отреагирует на мои нравоучения, спрашиваю я, оторвавшись от разглядывания затылка той самой работницы — она, засмущавшись моего взгляда, поймавшего её интерес к Фушигуро, уже пару минут как отвернулась. Никита фыркает, утирая с уголка пухлых губ ярко-оранжевый соус, иронично приподнимает брови, безмолвно спрашивая, серьезно ли я задаю этот вопрос. — Мне плевать, чего хочет управление, Вик. Я хочу, чтобы чертов Чимушевы поплатились за то дерьмо, которое они творят, а это мне пообещали, и учитывая интересы и аппетиты власти страны, я не сомневаюсь, что это обещание они выполнят, — он снова прервался, сосредотачиваясь на еде, и я не торопилась задавать новых вопросов или сыпать умными внушениями. Потому что, кажется, тут дело было исключительно в вендетте, и не важно, какой ценой. — Хотя, не буду скрывать, на сотую долю секунды, когда Горчин рассказал мне, что один из Тревеевых с правильным наследным даром жив, я преисполнился надежды разрулить ситуацию иначе. — Так почему отказался от этого плана? — Слушай. Не сочти за грубость, но какой тебе резон помогать мне? — Ну… Знаешь, наверное, дело в том, что мне нравится играть в героя. Особенно — если это не требует от меня особых затрат. Когда говорили с Горчиным, у меня проскальзывала мысль, что Тревеев, если правда существует, не должен попасть в руки Сената. Слишком большое могущество для властьимущих, имеющих собственные, шкурные интересы в этом мире. — Но ты обещала поспособствовать. — Да. Внушить вероятному родственничку, чтобы исполнил желание: «никогда не попасть под власть Сената или кого бы то ни было, жить свободно и самодостаточно, творить добро, любить котят», — с насмешкой продекламировала я, театрально взмахнув рукой со стаканом с колой, будто объявила тост. — Я не особо в теме, но веры в добро государства у меня мало, так уж вышло. Так что нет, я не собиралась передавать в руки сенаторов волшебную палочку, способную исполнить любое желание загадывающего. А теперь и подавно. Но и передавать такого человека немагической части власти я тоже не хочу, ты уж не обессудь. Никита помолчал пару мгновений, пристально вглядываясь мне в лицо, но в конечном итоге заторможенно, будто неуверенно, кивнул. — Ты в курсе, что это ЦПАВ организовали тот подрыв машины? — с кощунственным для сути вопроса весельем интересуется Миланцев, и я вдруг понимаю, что в груди вспыхивает острая, неожиданная даже для меня самой ярость, которую с трудом удается не выплеснуть на парня. Пластиковая вилка, которой я в тот момент вяло ковырялась в салате, звонко щелкает в стиснутом кулаке, пока глаза мои колюче изучают лицо парня, ничуть не растерявшегося от откровенной враждебности в моем лице. — Ну да, — он кивает, неловко пожимая плечами. — Некоторым сенаторам ты тоже, конечно, крайне неудобна, как явление и независимая, неподконтрольная сила. Но мирожилов мысль о твоих способностях прямо трясучку вызывала. Так что как только ты снова мелькнула на радарах, было решено тебя в кратчайшие сроки выпиливать из сюжета. — Какая прелесть, — раздраженно цежу сквозь зубы, немигающим взглядом гипнотизируя парня. Фушигуро рядом подбирается, с любопытством отслеживая происходящее за столом. — Прости, ничего личного. Просто политика. И все-таки, чертовски любопытно, как вообще Горчин мог допустить, чтобы Никита, работающий на немагическое правительство, вообще со мной куда-то был отправлен. Тем более за Тревеевым. Если уж меня расценили как угрозу, требующую незамедлительного устранения. И при этом самого Миланцева не обложили ни единым пактом и обязательством, кроме словесного приказа. Расчет на то, что от опасной игрушки типа Тревеева избавятся руками завербованного ФСБ агента? Но Горчин ведь должен понимать, что без Тревеева и, вполне вероятно, меня — те самые ЦПАВы сожрут весь Сенат с потрохами и даже не подавятся? Не сегодня, может, даже не завтра, но если немагическое правительство активно копает под нынешнее управление магов, то недалек тот день, когда они примутся активно уничтожать неугодных. И Горчин, пусть и не оказался желанной пусечкой, на дурака не смахивает тоже. И, честно говоря, прикидывая все эти расстановки, мне даже становится интересно. Не маячь на горизонте скорейшее возвращение домой, я бы со всем присущим мне воодушевлением забурилась в эти мышиные игры под ковром. Но у билетика до дома, кажется, обнаружился срок годности, а потому щелкать клювом нужно бы поменьше. Я скосила глаза к Фушигуро, пытаясь понять, куда делся клубок, и только сейчас заметила, что одну руку мужчина не вынимая держит в кармане свободных широких штанов. Из которого отчетливо посверкивало золотое сияние. Значит, об артефакте какое-то время не стоило и беспокоиться. — Смотри, Никитос, — отодвинув от себя пластиковый контейнер с недоеденным салатом, начала я деловито. — А, для начала — на тебе, случаем, жучков нет? Очень вовремя, да, но лучше поздно, чем вообще никогда, а? Никита кривовато усмехнулся, но головой отрицательно все же качнул, не отрываясь от еды. — Точно? — Да точно, точно, — он закатил глаза, будто это я тут была подсадным шпионом, чинящим препоны его целям. — ЦПАВ не рискует такими уликами, Сенат ведь тоже не пальцем деланный. Обычно всю информацию поставляем мы, завербованные оперативники. Звонки, личные встречи, реже — записки, оставленные в особых местах, но это если заранее сообщил о городе, в котором будешь работать. — Так, ладно, — понимая, что об этом можно расспрашивать и уточнять до бесконечности, оборвала я, сосредотачиваясь на ближайшем плане. Мысли запнулись вдруг, когда в голове мимолетом проскочила запоздалая мысль. — А почему ты вообще решил убрать Тревеева? Даже если допустить, что я поспособствовала бы передаче его тобой Сенату. Тебе запрещали загадывать желания самому? Никита удивленно моргнул, будто я задала крайне неожиданный, выбивший из колеи вопрос. И вдруг я отчетливо почувствовала, как хаотично забегали мысли парня, отчетливо увидевшего странность в собственных мотивах. — Нет. — Нет, тебе этого не запрещали даже на словах, не говоря о пакте? — переспросила я, пытаясь понять, какого хрена происходит вообще во всей этой истории. Потому что в целом, если Сенат так боялся сил Тревеевых, что хотел их давно со свету сжить… Если маглы так боялись подобных сил в рядах магов. Если Никиту знают, как точащего зуб на Чимушевых… Да черт с ним, они могли не успеть обложить парня пактами, но вот то, что у Никиты, судя по его нынешним судорожным размышлениям, даже мысли не возникло самому воспользоваться золотой рыбкой, а вместо этого была лишь мысль, что он не сумеет из-за нас с Тоджи допереть Тревеева до ЦПАВа… Всё это отдает какой-то мистикой даже в рамках истории, где существуют маги и всякие бабайки, невидимые глазам простых смертных. — Нет, я даже не подумал о том, чтобы использовать эту возможность самому, — раздраженно, потому что мысленно корил себя за тупость и скоропостижность принятых решений, отозвался парень, сверля меня взглядом исподлобья. Но чувство было, будто бы дело не в скоропалительных решениях или твердолобости. Было что-то странное во всей этой теме. Горчин ведь тоже ни бровью не повел на то, что я буквально иду к человеку, которому могу загадать для себя мирового господства. Ни словом не обмолвился о том, чтобы мне что-то запретить или даже просто мягко попросить не загадывать откровенной херни, чреватой для Сената и общего порядка. И теперь вот Никита, который не подумал о чем-то подобном для себя. Будто на личности этого Тревеева какой-то морок, отвращающий чужие умы от даже мельком проскальзывающих мыслишек в сторону юзанья… Хотя, в противовес подобным теориям, я-то спокойно строю планы о том, как использовать талант родственничка себе во благо. — Повторю, на случай, если ты не усёк: ты не свяжешься ни с кем из своего начальства, — понимая, что дольше сидеть и строить теории попросту глупо, и пора бы уже достигнуть финиша, повторяю я внушение глядя Никите в глаза. — Ни с Сенатом, ни с ответвлением ФСБ. Мы доберемся до Тревеева, я загадаю тебе и ему удачу в ваших дальнейших делах, загадаю, чтобы чувак помог тебе в твоих возвратах долгов папашке, а сама… Ну, у меня есть свои дела, так что я вас очень быстро покину. — А я уж было понадеялся, что ты решишь вместе со мной перестраивать общество, — с невеселым смешком сыронизировал парень, отирая руки красной салфеткой. — Хватило вам одного Тревеева, устроившего восстание, хватит уж, — тоже развеселившись от представленной картины, отбрила я озвученный вариант, скашивая глаза к Тоджи. Который в этот момент, жуя так невозмутимо, будто вокруг не происходит ничего странного, поднял взгляд и вопросительно дернул подбородком. — Доедай быстрее, мы выдвигаемся, — Фушигуро деловито оглядывает нетронутые пять свертков на подносе, прежде чем сделать еще один большой укус от бургера и, освободив руку, вцепиться в ручку портфеля, стоявшего между нами. Моего, мать его, портфеля. — Эй, это мое… — Открой, — спокойно поясняет он, ничуть не впечатленный заявленным правам владения. А когда я под выжидающим взглядом все-таки развожу собачки, открывая сумку, деловито сбрасывает туда все, что не успел к этому моменту вскрыть и схарчить. — Можем идти. Наверное, я никогда не устану поражаться этому мужчине и его непоколебимой невозмутимости.