Букет розовых камелий

Дазай нелепо напевает себе песню под нос, пока двигается к своей комнате общежития под блеском луны. Его и след простыл весь день в Агентстве, хотя впрочем и неважно, ибо ему и так это сойдет с рук. Ему всегда всё сходит с рук. Возможно даже слишком. Интересно, кто убирал трупы оставленные им в тюрьме? За ним тихо наблюдают из-за угла, стараясь казаться незамеченным, но Осаму даже нехотя чувствует, когда кто-то присматривается. Рефлексы уже, наверное. Но он всё-таки не всевидящий, нет, третьим глазом на затылке его не наделили, пусть иногда и хочется. Кто именно ползёт за ним — непонятно. В какой-то момент он решает обернуться, просматривая местность и впиваясь взглядом в угол, за которым точно прячется та самая тень. Дазай ничего не говорит, даже не двигается, вместо этого ждёт, пока к нему подойдут. Будь это кто-либо желавший, например, отрубить ему голову, то он бы сделал это не здесь. Сигма или Ацуши? Нелепая причёска сразу же ответила на его вопрос. — Дазай-сан, — привычно мягким тоном первым начал Ацуши. — Что такое, Ацуши-кун? — с точно таким же отвечает Осаму. Он больше не проводит с ним так много времени, как раньше. В основном из-за отсутствия на то серьёзных причин. Перед ним больше не тот разбитый юноша, льющий слёзы чаще, чем того хотелось бы, и честно говоря, в контрасте с Акутагавой это было нечто. Ацуши вырос, стал сильнее. Дазай банально не видит смысла носиться за ним и опекать, когда он уже и так наставил того достаточно, и это даже немного льстит. Нет, разумеется, он не прекратил полностью, и стоит Ацуши обратиться за помощью — он протянет руку. Дело в самостоятельности. Сам Накаджима не требует с него постоянного присмотра и сам прекрасно осознаёт, что вырос. Он больше не цепляется за прошлое всеми когтями, а действительно ценит то, что имеет, и это даёт ему больше и больше сил с каждым днём. Благодарить за это в большей степени надо Акутагаву, ибо слова того настолько врезались в голову, что Ацуши их выговорил слово в слово, когда рассказывал о произошедшем. «Зализывать старые раны» он точно перестал. Дазай тогда незаметно довольно ухмыльнулся. Приятно знать, что после Двойного Чёрного появилось нечто сильнее, к тому же исключительно благодаря нему. — Что с вами, Дазай-сан? — чуть тише спросил Ацуши, и Дазай даже приподнял брови. Интересно. — О чём ты? — переспросил он с тем же мягким голосом. Всё с ним нормально, вроде как. Ну, по его стандартам. — Вы стали… другим, — начал неуверенно Ацуши. — Вы как будто… не здесь. Ну, то есть, вы с нами, но в то же время мысленно находитесь в другом месте и заняты чем-то, о чём не знаем мы. Ацуши прав, Дазай отдаёт ему должное. Он действительно занят другим, немного более интересным нежели работа или времяпровождение после неё. Например, возвращением памяти одному из самых опасных эсперов в истории. — Почему тебе так кажется? — Осаму спрашивает в ответ со слабой улыбкой. — Это трудно объяснить. Я же просто знаю вас, — ему смотрят прямо в глаза. — Вы и с работы стали пропадать чаще, и трубку брать. Вы даже перестали интересоваться официанткой в нашем кафе! На это Дазай тихо посмеивается. — Ацуши-кун, — сказанное так мягко. — Со мной всё хорошо. Я всегда такой, когда мне нечем заняться. Тебе просто не приходилось этого видеть, ведь между всеми событиями у нас не было перерыва. Можешь считать, что мне просто скучно. Скучно ему, ну конечно, разумеется. «Скучно» — не совсем то слово коим можно описать его дела и ощущения последнее время. Для этого больше подойдет «Я впервые в жизни нахожусь в тотальном избытке информации о чём-то, и это заставляет меня хотеть биться головой об стену, но ты не переживай, это временно, Ацуши-кун». Как оптимистично, верно? Накаджима на его слова поджал губы, словно размышляя верить или не верить. С одной стороны он не хочет, ибо Дазай-сан ну слишком запутанный человек, а его слова кажутся такими простыми. Но с другой… Он ведь действительно никогда не видел Дазай-сана в таком безделии. То есть, даже когда он делал вид, что занимался ничем, на самом деле он выполнял всю фоновую работу, без которой их дело бы полностью развалилось. Но теперь же им действительно не нужно спасать город или что-то вроде этого. У них есть только примитивные дела от обычных горожан и волокита бумажной работы. На его макушку опускается чужая ладонь. — Не волнуйся ты так, Ацуши-кун, я ведь топиться не собираюсь в этот раз, — чуть усмехается Дазай, трепя его по волосам, как не делал уже очень давно. Со всем происходящим ранее у него не то чтобы было время вообще увидеть Накаджиму, не говоря уже об остальном. А после падения Небожителей ему тоже было не до того, по другим причинам. Очень надоедливым, мозолящим ему глаза почти ежедневно. — Вы правда хотите, чтобы я в это поверил, Дазай-сан? — Ацуши таращиться на него с иронией, но тоже усмехается, расслабляясь. Если ему говорят, продолжают повторять, то так уж и быть — он поверит. В этот раз. Он доверяет Дазай-сану, за что тот сам бы только отвёл взгляд. Есть определённые вещи в которых ему стоит доверять: миссии, переговоры, искренние обещания. Чуя доверял и до сих пор доверяет ему во всём этом. И есть то, на что стоит смотреть сквозь, ибо практически всегда это является неправдой. Его чувства, например. Он так редко делиться тем, что действительно чувствует в данный момент. Тоже самое относится к подобным словам из разряда «Нет у меня ничего на уме, перестаньте». У него всегда есть что-то на уме. Дазай всегда думает. Доверять ему в том, что он не собирается пытаться себя убить — тоже идея не из лучших. — Ты чем-то занят завтра, Ацуши-кун? — интересуется он, меняя тему на что-то более нейтральное. Накаджима оживляется, улыбаясь. — Нет. Вы хотите что-то предложить? — Давай прогуляемся до нашего кафе? — чтобы больше не было подозрений. Чтобы ему дали больше свободы. Чтобы избавиться от лишних глаз. Просто потому, что он давно там не был с Ацуши. Ему кивают всё с такими же добрыми глазами перед прощанием. Дазай наблюдает, как тот доходит со своей комнаты и закрывает дверь, не забывая помахать рукой. Он тихо выдыхает, снова пряча руки в карманах. За его собственной дверью его не ждёт ничего, кроме: пустых бутылок, консервных банок, которые у него всё руки не доходят убрать, ибо не слишком уж они и мешают, и развёрнутого футона. Осаму входит в собственную комнату. И, видимо, Достоевского.

-

Он действительно посидел в кафе с Ацуши, слушая радостные новости, которыми он не мог поделиться раньше, ибо не представлялось особо случая. Случайные мелочи, его собственные достижение, которые могли бы показаться пустяком для остальных, но для Накаджимы они имеют большое значение. Дазай слушал, улыбался, интересовался. Не совсем уж и притворно, но и это имеет место быть, ведь его умение врать патологически давно перешло все границы, и он теперь так делает в качестве привычки. Отрицать он не будет, ему было приятно вот так увидеть Ацуши. Просто вернуть память русской крысе было бы ещё приятнее. Дело никак не движется, стоя на той же точке, и это удивительно раздражает. Всё бывает в первый раз и в таком духе, но конкретно в этом Осаму предпочёл бы этот первый раз не испытывать. Раньше ему не приходилось сталкиваться с подобным, люди так или иначе оставляют за собой след, за которым он лениво тянется, собирая картину воедино. В этот раз — нет. Существующий эспер, которого Дазай создал в голове как наиболее вероятный вариант, не фигурировал ни в одном деле, разговоре, будто и не существует вовсе. Поверить в то, что Фёдору стёрли память иным способом, а способность вырезали физически, уже не кажется столь абсурдным. Он не перестаёт искать, просматривая файл за файлом в офисе, когда предоставляется возможность. До тех пор, пока он не прочитает их все. Не найдет ничего там, пойдет на более личное. Искать такое в чужом доме — не самый благоприятный поступок, что только добавляет пару пунктов в его импровизированную копилку для подсчитывания, насколько он на самом деле отвратителен в качестве добряка. Дай ему ещё пару лет, и она полностью треснет. Если, конечно, Достоевский с памятью не спровоцирует это раньше. Сегодня он даже не в каком-то мерзком жилете, которые ужасно полюбил за последние пару месяцев, и Дазай каждый раз хочет с него эти тряпки сорвать. Фёдор без одежды ему даже больше по душе, чем большая часть его нового гардероба. Благо в этот раз он сменил жилет на огромный коричневый свитер, и пусть цвет ему всё равно не совсем к лицу, но выглядит уже лучше. Ранее Осаму не обращал внимание на такие мелочи. Всё познаётся в сравнении. — Ты меня не слушаешь, да? — спокойно констатирует Достоевский, нежели спрашивает. — Если мой свитер привлекает тебя больше, могу отдать. — Обойдусь, — усмехается и отводит взгляд Осаму, ему и подавно такие щедрости не сдались. — Зря. Может смотрелся бы лучше, — Фёдор немного пожимает плечами, за что его награждают приподнятой бровью. Дразнится он уже куда удачнее с каждым днём. И близко не в полную силу, но всё-таки это приятно и сидеть с ним уже перестало быть мучительно скучно. Вместо вечного спокойного и пустого взгляда, Осаму видит эмоции: недовольство, насмешку, иронию. Фёдор сам себя учит этим чувствам, через разговор с ним, с тех пор, как вернул хотя бы одно воспоминание. — Лучше? Я и так весь обаятельный, — фыркает ему Дазай. — Пока на тебя ближе не посмотришь, — Достоевский вздыхает и наконец-то делает ход. Глупое решение. Если на эмоции он стал куда более щедрый, в каком-то смысле куда щедрее себя прошлого, то в шахматы он всё так же не умеет играть. По дазаевским стандартам. Фёдор даже близко не подошёл к тому, дабы его обыграть и это... разочаровывает. Он дал ему так много времени! До сих пор так и не получил ни одного хорошего хода. — Нет. Поменяй фигуру. — Почему? — уже мягче спрашивает Достоевский, слегка хмуря брови. Он пытается найти причину, пытаясь представить будущие ходы Осаму, но так ничего и не находит. Приходится снова поднять взгляд. Дазай тихо вздыхает и кладёт обе руки на доску. В одно мгновение он начинает их перемещать, заранее зная все решение, что хотел принять Фёдор, и тот еле успевает за его темпом. Он быстро ставит ему Мат и откидывается на спинку стула, устраиваясь поудобнее. Как… раздражает. — Всё никак не могу понять, почему ты продолжаешь со мной играть. У меня корни гроссмейстера, о которых я не помню? — тихо интересуется Достоевский. — Интуиция подсказывает, — отмахивается Осаму. Да, интуиция. Будто у него в голове не водится целый генератор идей, будто Фёдор не ищет в каждом слове какой-то особый смысл. Пошёл к чёрту со своей «интуицией», конечно у него какое-то прошлое на уме, что он не собирается рассказывать. Было бы иначе — Осаму бросил бы попытки играть с ним ещё очень давно, ему бы стало скучно. Достоевский прекрасно помнит, что Дазай сам рассказывал — в каждом его действии он преследует интерес. Значит есть что-то, что его греет, несмотря на плохие ходы и бесчисленное количество побед. Фёдор слегка поджимает губы и отворачивается к окну, думая. Он так часто делает, но надумать ничего нового про Осаму у него не выходит. Всё это он уже себе перечислял: запутанно, со смыслом, почему и как. Понял ли он хоть какой-то мотив Дазая в конечном счёте? Нет. И вряд ли поймёт. На такое проявление задумчивости Осаму только досадно вздыхает. Вот опять, только он начал огрызаться, как не прошло и часа для следующего эпизода. Фёдор издевается над ним, не иначе. Стоит всему только начать возвращаться на приличный лад, как он снова погружается в себя и теряет любой блеск в глазах от неудачно сказанного слова. При этом сам же и задевает темы с памятью. Он встаёт из-за стола и бредёт куда-то в сторону холодильника. Хочется пить. Достоевский его совсем замучает такими темпами. Но он продолжает себе твердить — всё окупится. В одно мгновение на него обязательно посмотрят как раньше, без вот этой печали и тоски, без потерянных глаз. И точно не в чудовищном зелёном жилете. Как ни крути, но придётся хоть какие-то слова поддержки из себя выдавить, иначе Дазай правда со скуки помрёт, не осуществив ни одну из своих целей. Он отпивает какой-то содовой из банки, что нашёл в углу холодильника и идёт обратно к чужому силуэту. — Если тебе интересно, то играешь уже куда лучше, чем раньше, — откидывает Осаму из-за спины. Он подходит к Фёдору совсем близко, опускаясь к его уху со слабой ухмылкой. Ладонь непривычно ложится на чужое плечо, когда он чуть тише выдаёт: — На тебя у меня большие надежды. Достоевский широко распахивает глаза.

-

Комната отеля достаточно скромная, непримечательная, но подходит в самый раз для того, чтобы перестать терзать душу и заняться чем-то, что действительно приносит удовольствие. У него в голове уж слишком много планов на ближайшее время, и перед этим хотелось заглянуть к собственному палачу, связаться, наконец, пока есть возможность. Следующая их встреча запланировала только в Мукороториде, но там никакой приватности быть не может за счёт третьего лица. В комнате он не один. Не нужно иметь при себе третий глаз и инстинкты животного, дабы почувствовать чужое присутствие, моментально заполняющее пространство. Где-то оно даже смешивается с его собственным, в мерзкий комок, который ты не смоешь и не окрестишь. Они разные по природе, разумеется, но вовсе не отторгают друг друга, находя в этом свой собственный шарм. Достоевский даже не вздрогнул, стоило чужому телу подойти ближе. Ладони тихо опустились на его плечи, медленно переходя на шею, сдавливая достаточно, чтобы почувствовать, но недостаточно для настоящего дискомфорта. — Придушить тебя хочу, — приглушённый голос почти нашептал ему в самое ухо. Со слабой, чёрствой улыбкой. Фёдор только перенял её на себя, поднимая голову вверх, встречаясь взглядом со своим собственным. — Вперёд, — одно лишь слово в удовольствии. Побуждение, разрешение. Назвать можно множеством имён. Чужие руки на его шее сжались сильнее, всего на мгновение, прежде, чем Дазай опустился ещё ниже, оставляя между ними такое расстояние, чтобы не соприкасаться, но определённо почувствовать. Плотская утеха в своём роде, коей оба из них бывают обделены. — Даже не знаю: блефуешь или нет? — Думаешь стану? — с насмешкой, скрытой за множественными слоями. Фёдор ещё раз заглянул в чужие глаза и вновь вернул себя в прежнее положение. От нахождения в такой позе у него болит голова. Шею его также отпустили, вместо этого устраиваясь напротив за столом, что он любезно подготовил для грядущей партии. Подобные «любезности» никак его не царапают, ведь каждый сделанный ход умело компенсирует все усилия затраченные на организацию их встреч. Достоевский лично контролирует даты и места, появляясь, казалось бы, в случайный момент, но на самом деле каждый просчитан до мелочей. Впрочем, Фёдору прекрасно известно, что о них догадываются заранее. Банально потому что он бы сделал так же. — Чем же я обязан такому дружелюбию? — сцепляя пальцы в замок спрашивает Дазай. — Досуг, ничего более, — невозмутимо объясняет Достоевский, двигая пешку. Осаму оглядывает его силуэт, то, как бледная ладонь перемещает фигуру, как она скользит по доске. Вглядываясь в её позицию, пока все скрытые слова не появляются у него в голове сами собой. — Ах, вот оно что, — он только опускается щекой на стол и почти лениво двигает слона указательным пальцем. — Довольно красноречиво, — Фёдор отвечает с привычной, слабой улыбкой, перемещая ещё одну пешку. Дазай тихо усмехается. — У тебя ужасная привычка самодеятельности. Почти отвратительно, — такое же ленивое движение собственной, белой пешки. — Не без причин, Дазай-кун, — размеренный ход ферзём. — На тебя у меня большие надежды, — Фёдор поднимает голову, делясь небольшой откровенностью. И Осаму молчит, когда его собственная рука замирает над фигурой. Вместо этого он складывает ладони друг с другом на столе, опуская на них подбородок. Думает. Уголки губ приподнимаются в улыбке, пока он пытается уловить тихое дыхание Достоевского. — Может, и правда тебя придушить? Гляди на тот свет наконец отправишься. Фёдор тихо усмехается, прикрывая веки на мгновение. Могло бы сработать, но такое блаженство ему не предначертано, пока он не закончит со всеми делами. Отрицать самому себе он не станет: смерть от рук Дазая наиболее примечательная. Она, по крайней мере, существует в теории, чем не могут похвастаться остальные варианты. — Боюсь придётся тебя огорчить, — он открывает глаза вновь. — Хотя, я и сам не прочь тебе сердце вырвать. — Нужна помощь? — повторяет его выражение лица Осаму. — Я прекрасный хирург, — Фёдор отвечает, чуть откидываясь на спинку стула. Нисколько не ложь. Дазай недолго обдумывает его слова, пока наконец-то не двигает белого ферзя, всё так же не поднимая голову с прохладного дерева. Он молча соглашается, за что его мило одаривают слабой улыбкой. На деле, ничего милого в ней нет, как и во всём Достоевском.

-

Его вырывает резко, грубо и Фёдору кажется, что его погрузили в ледяную воду и поверхность покрылась льдом. Сколько бы он не пытался выдоблить себе выход — он не может, его продолжает держать в плену и становится тяжелее дышать. Картинка, реальность, перед глазами расплывается, и он даже не сразу вспоминает, что был не один. Говорит что-то Дазай или нет — неясно, он ничего не может услышать. Воспоминание было сильным, глубоким, в отличие от первого где он был больше наблюдателем. Он мог слышать собственный голос и каждое предложение, чувствовать чужие руки на шее. В прошлый раз он едва распознал, что это было воспоминание и голос, звучащий в голове, был его собственным — настолько помутнёнными оно было. Эта картинка была явной. Достоевский глубоко дышит, когда вспоминает об этой необходимости, утыкаясь взглядом в шахматную доску, впиваясь в неё так, будто она может дать ответы. Проклятое дерево молчит. Молчит. Молчит. Как все вокруг: как его коллеги, как Осаму, как тот непонятный эспер в переулке. Все вокруг молчат, не давая забрать то, что должно принадлежать только ему. Фёдор тянется за фигурой ферзя, хватая её и поднося ближе с почти ненавистным взглядом. Почему воспоминание кончилось так рано? Ему нужно больше: больше слов, контекста и понимания что, чёрт возьми, вообще происходило. Он так и не понял о чём они говорили. Его разум не позволил опознать, что значили все эти ходы и какие слова были скрыты за ними. Ферзь падает из его руки, когда новая волна головокружения наваливается сверху и он пошатывается. Подбородок мягко подхватывает чужая ладонь, поворачивая чужую голову к себе. Дазай смотрит с непонятным, вдумчивым выражением лица, держа Достоевского, чтобы тот не свалился. Не отвернулся. Его губы слегка приоткрываются, но он так ничего не говорит, вместо этого только прищуривая глаза. Как… любопытно. Под второй ладонью до сих пор ощущается мягкость ткани коричневого свитера. Выходит, он был прав. Что бы конкретно не сделали с Фёдором, но это не обычная амнезия или физическое вырезание дара, о каком он иронично думал, когда в очередной раз не мог найти ни одной зацепки. Эспер. Сейчас неважно как именно это работает, но Достоевский определённо находится, или находился, под влиянием чужой способности. Невероятно сильной, раз уж Преступление и Наказание не могло пойти против своего же владельца в тумане, однако, сдалось на этот раз. Но какой бы она не была мощной по своей природе — она подвластна его Исповеди. Подвластна Дазаю. — Отпусти, — тихо проговорил Фёдор. На мгновение Осаму замер, но исполнил просьбу. Он ужасно хочет знать, что именно видел Достоевский. Любые его воспоминание могут оказаться фатальными: собственные убежища, планы, Башня Трупов, лишнее слово из их встреч, Мерсо. Что угодно, что покажет его сознанию на какой стороне он находился ранее. Кем они приходились друг другу. Но Дазай молчит, покорно давая тому время, дабы прийти в себя и успокоиться. Благодаря Осаму его таки спустило на землю, и первоначальный шок слегка отступил, открывая возможность думать. Фёдор мгновенно отворачивается, прокручивая в голове увиденные картинки, пытаясь выловить любую информацию. Но это тяжелее, чем кажется. Он не знает где они находились, комната не похожа ни на одну из знакомых, а Дазай, как на зло, опредёленно ничего не скажет. Когда он вообще что-то нужное говорил? Контекст их разговора тоже неясен. Не совсем. Для Достоевского загадка почему его хотели придушить, причём судя по всему — вполне реально. Он, разумеется, мог быть не сахарным раньше, но душить собственного коллегу как-то за гранью разумного. И какого Дьявола он сам так спокойно реагировал? Будто ожидал нечто подобного. Не вздрогнул ни разу, даже сам настаивал: «Вот я — действуй». Кем, чёрт побери, он был раньше? — Что ты скрываешь от меня… — тихо пробубнил сам себе Фёдор, прежде, чем повернутся к Осаму. Его взгляд прояснился куда больше, вместо тотального шока и всплесков различных эмоций, которые были ранее. — Расскажешь? — Дазай скромно поинтересовался, когда увидел, что чужие глаза перестали бегать туда-сюда. — Ты хотел меня придушить. О. Интересно. — Неужели? — Осаму не удержался и тихо усмехнулся под себя. Да, такое очень даже походит на их прошлые взаимоотношения. Не то, чтобы он порывался сделать это всего один раз, было намного больше. Всех даже сам Дазай не пересчитает. — Ты даже не удивлён, — заметил Достоевский. — Разумеется. Мы и сейчас не всегда ладим, а раньше у тебя язык был подвешен ещё больше, — небольшое откровение, редкое, описывающее прошлую личность. Слова, которые Осаму обычно специально обходит стороной, но в этот раз может сделать исключение. Ничего более. детального, как например тот факт, что Фёдор является одним из наиопаснейших эсперов в мире и убить его будет правильно, он всё равно не скажет. — Я бы скорее удивился, если бы ты не вспомнил ни одного раза, когда я хотел так или иначе оправить тебя на тот свет. Он остановился. — В конце-концов я бы всё равно не смог. Тихое дополнение заставило Достоевского замереть и приподнять брови. Оно звучало до ужаса правдоподобно. Как-то искренне, если судить по стандартам Дазая. Но даже не это самое интересное. Слова как-то не отзываются в душе должным образом. Осаму, словно, говорит это не в контексте коллег или даже друзей. Есть в этой фразе что-то... странное. Но саму странность Фёдор не может выловить. — Я не знаю, что это было за место, — вместо очередного вопроса начал Достоевский. — Комната, но не общежитие или офис. Больше похоже на чью-то квартиру. Вот как? Фёдор решил полностью проигнорировать его слова, хотя и определённо запомнил их. Очень… подходяще. Только для себя, незаметно, Дазай улыбнулся уголками губ. — Мы играли в шахматы, — чуть тише добавил Достоевский. На мгновение повисла пауза. — Вот почему ты продолжаешь играть со мной, да? — со слабой, невесёлой усмешкой спросил Фёдор. — Да. Судя по тому, как именно они играли — корни гроссмейстера таки не обошли его стороной. После… воспоминания (даже язык не поворачивается назвать эту вспышку информации подобным словом) неудивительно, что Осаму до сих пор пытается вытянуть из него что-то сносное. Раньше их партии включали в себя больше. — Я так и не понял о чём была речь. Хотя и видел всё, без исключений. Ты отвечал на мои слова, но я ничего не говорил, — Фёдор слегка нахмурился. Говорил. Дазай понял автоматически о чём идёт речь, стоило только упомянуть комнату. Значит, он таки видел одну из их встреч. Тех, о которых неизвестно никому: ни его коллегам, ни собственным крысам Достоевского. Как удачно, что разговаривать человеческим языком у них не очень принято. За такое короткое воспоминание Фёдор не успел выловить чересчур много. Наверняка они обменивались информацией о том, чем собираются заниматься в будущем, но точно Осаму сам не вспомнит. Безусловно, он гений и прочая ересь, но не настолько. Тем более, у Достоевского замечательная способность: задействовать как можно больше заумных слов, чтобы его речь запоминалась с трудом. От диалогов в тюрьме у него по сей иногда дёргается глаз. — Скажешь что-то в этот раз? Или так же заставишь меня разбираться самому? — внезапно спрашивает Фёдор. Так же внезапно он продолжает: — Знаешь, я думал о том, что видел в первый раз. Пытался составить в голове картину. Почему я рылся в помоях в поисках чего-то? Почему то, что мне было нужно оказалось на тебе? Почему эта шапка была так важна? Почему тебя пристрелили? Почему ты знал об этом и всё равно добровольно согласился? Вопросы шли один за другим, пока Достоевский не прервал самого себя. — Я не смог. Тихое откровение. — Сколько бы я не старался найти всему этому достойное объяснение — не выходит. То, что мне врут в лицо наши коллеги далеко не секрет. Это я понял ещё очень давно, поэтому даже не пытался искать ответы в их словах. Но что тогда остаётся? Что я забыл здесь, если вдруг не принадлежал этой организации раньше? — он остановился, дабы подумать над следующими словами. — Я не идиот. И судя по тому, что сейчас видел, никогда им не был. Слепо верить чужим словам я не буду. Но именно это и делает всё ещё более запутанным. На чужой монолог Дазай даже глазом не моргнул, хотя и думал сам про себя. Явление, что он заметил ещё после первого раза: стоит Достоевскому увидеть картину прошлого, как что-то в нём меняется. Рассеивается. Он больше не похож на тот вечно потерянный, печальный силуэт. Полностью этот недостаток не исчез, но притупился, вытягивая из Фёдора черты, которые он не проявлял ранее. Случись такое месяца два назад — его голос звучал бы тихо, мягко, неуверенно. Всё, о чём тогда говорил Достоевский звучало именно так. Сейчас же его в его словах есть ясность и осознание, которых не хватало. Поддерживать такое состояние на постоянной основе не выходит, случайно брошенные слова или его собственные мысли рано или поздно возвращают Фёдора в самопожирания. Осаму лично в этом убедился и может поставить в пример даже сегодня. Но тем не менее, изменения есть. Этого ему достаточно. — Насильно ставить тебя в тупики — не мой мотив. У меня самого эта ситуация поперёк горла уже сидит, — улыбается ему Дазай, но эта же улыбка не отражается в его глазах. Она уже скорее вымученная. — Приходится за неимением других опций. — Приходится молчать? — Достоевский сплёвывает. — Да. Замечательно. Он даже не знает, ему приятно от таких откровений или наоборот хочется себе шею вспороть? Это, наверное, пока самое прямое по отношению к его… ситуации, что Осаму когда-либо говорил. Никаких тебе «не знаю» или «не помню», прямое «не могу и точка». Давай сам, ну же, вспоминай. У тебя всего-то за спиной какой-то вселенский заговор где ты играл основную роль. Совсем не сложно. Как... достало. Достоевский вздыхает и слегка тонет на стуле, тоскливо разглядывая потолок. — Может тебе это поможет, но я и сам не особо знаю о чём мы говорили, — делится Дазай, пока шагает обратно к своему месту. — Расплывчато могу понять, но не более. Фёдор тихо усмехается. — Из тебя просто отвратительный друг. — Ты думал я людям ярлыки не вешаю просто так? — Осаму даже не будет отрицать, что товарищ из него на любителя. Его история с людьми в жизни не очень радужная: один друг в могиле, второй технически предатель, а Чую назвать другом будет почти оскорбительно. Остальные? Остальные коллеги, подчинённые, напарники. Всё это не то. — Понял, — тихо отмахивается Достоевский. А перед глазами до сих пор вертится увиденное. Непонятная комната, свой же, но такой чужой голос, непонятные выражения лица Дазая, подобие которых он видел всего единожды. Ходы эти в шахматах дурацкие, за которыми точно что-то есть. Но что? Что именно он упускает? Фёдор не может понять. Он снова тихо вздыхает, прикладывая ладонь ко лбу. Невыносимо. Осаму сидит на стуле напротив, закинув ногу на ногу и смотрит, изучает со слегка задумчивым, но довольным лицом. Эспер, значит. Определённо эспер, которого Директор усердно скрывает на протяжении долгого времени. Будь иначе, он бы просто такого не сыскал, посреди всего того апокалипсиса, что Достоевский учудил. В офисе Агентства он никакой информации не нашёл, и теперь ещё больше сомневается, что найдёт. Конечно оставшиеся файлы Дазай просмотрит, но чутье подсказывает копать глубже. И ладно, нет ни одних стен, которые его удержат, тем более в этом деле. Признаться, Осаму вне своей воли сейчас попытался вспомнить более детально их своеобразные свидания. Ну как можно устоять? Достоевский ему хуже любовника. Враги? Чушь. Зависимость, от которой кости наизнанку выворачивало, но он всё равно раз за разом выбирался посреди ночи с предвкушением в груди. Фёдор был рождён с таким поразительным умом, что Дазая, всю жизнь тянущемуся ко всему смертельному, почти болезненно влечёт ближе. И вроде бы омерзительно, и вроде не нравится и так хочется трахею переломать. А всё влечёт. Достоевский для него личный яд, который необходимо вернуть. В тишине, Фёдор переводит взгляд на чужой силуэт, но сотни вопросов в его тоскливых глазах всё так же остаются без ответа. Ещё не время. Он поймёт, вспомнит самостоятельно, и лишь тогда его наградят деталями. А до того? До того неважно. Дазай разворачивает приподнятую ладонь, демонстрируя чёрного ферзя, стоящего посреди, и слегка приподнимает брови, лукаво улыбаясь.