Букет розовых камелий

— Вот уж не думал, что ты настолько кретин, чтобы лично явиться в штаб Мафии. Дазай перекатывается на живот и подкладывает руку под щеку, почти скучающе наблюдая за Чуей на кухне. — Да ну? — спрашивает Осаму, ибо ни за что в жизни не поверит, что от него такого не ожидают. — Если так хочешь получить по голове, можешь просто написать мне, — Чуя говорит это с уверенным видом, пока вытирает тарелку полотенцем, и, чёрт возьми, Дазай просто не может воспринимать любые слова серьёзно, пока Чуя моет посуду. — Но я ведь так и не получил, — задумчиво произносит Осаму. Чуя же поворачивается к нему лицом и констатирует: — Могу устроить. — Чтобы потом меня заставляли оплачивать разбитые тобой тарелки? — издевается Дазай. — О, да. Ты ведь определённо их оплатишь, — Чуя издевается в ответ. Где-то в голове Осаму усмехается и даже не пытается отрицать. Если бы он и правда оплачивал всё, что требовали, достаток ушёл бы в минус. Нет, он конечно и так не сильно положительный, но буквально влезать в долги за то, чтобы получить по башне, это как-то даже для него слишком. — Ты больше не хранишь посуду специально для битья об стены? — внезапно интересуется Осаму, вспоминая давние сцены между ними. — Мне 23, Дазай, — косится на него Чуя, складывая чистую тарелку в шкафчик. — Это что-то меняет? — усмехается он в ответ. И получает ещё один косой взгляд. Быстрее всего выпускать агрессию у Чуи получалось через страдания первой попавшийся мебели. В прошлом на эмоции он был ещё более щедрый, и иногда (часто) не брезговал демонстрировать это перед Осаму. В один из дней, когда Чуя пришел злее некуда, Дазай сам поставил перед ним стопку тарелок, которые Чуя разбивал по мере криков о том, что вообще произошло. Успокоился он быстрее, чем ожидалось. После этого в квартире и появилось что-то, что будет не жалко бить. И почему-то он не верит, что Чуя так больше не делает. Притащился сегодня он в эту квартиру без особых намерений, и даже не взял с собой ничего, что сойдет извинением за нарушенное спокойствие. Просто молча постучал в дверь, как нормальный человек (наверное, впервые за все 7 лет) и точно знал, что впустят. Так и вышло. Чуя даже не сильно на него выругался, просто принял это как должное и продолжил заниматься своими делами со словами «Чёрт с тобой». Для них это практически чудо, ибо подобных моментов было… мягко говоря не так много. Но всё же оба привыкли друг к другу куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Когда Чуя домыл последнюю тарелку и вытер руки, он развернулся и облокотился о кухонную тумбу. — Какой хренью ты в этот раз занимаешься, Дазай? — спросил он прямо, сложив руки на груди. — С чего ты взял? — привычно ёрничает Осаму, будто вовсе не имеет понятия о чём речь. — Не держи меня за идиота. Раздражает, — фыркает Чуя. Никогда не держал, если быть честным. Он многие слова перебрал в отношении напарника за все года, но «идиот» никогда не было одним из них. Однако, это вовсе не значит, что Дазай открыто это признает даже под дулом пистолета. — Да ничем я не занимаюсь. Поменьше думай, — спокойно отнекивается Осаму и переворачивается на спину. — Ты соизволил впервые за столько времени переступить порог Порта, хотя тебя от этого места воротит, — тыкает ему Чуя. — Разумеется у тебя ничего нет на уме. — Воротит? Не переоценивай мои эмоциональные возможности, — Дазай поглядывает на чужой силуэт, а после продолжает: — Не мог бы ты меньше строить из себя несостоявшегося гения и лезть в мою голову? Раньше я такого не наблюдал. Скучал по мне, Чуя? — на последнем слове Осаму ухмыляется в своей противной манере. — Раз уж продолжаешь врываться в мою квартиру без приглашения, то будь добр, хотя бы разъяснить какого чёрта и перестать быть мудаком. — Но это ты впускаешь меня без лишних слов, — хлопает глазами Дазай. — Ну точно скучал. Ответом ему послужил прилетевший по лицу рулон салфеток. Спасибо, что не ближайший стакан. Хотя, хватка у Чуи что надо, и салфетки по ощущениям всё равно, что кирпич. Осаму недовольно потирает щёку и отбрасывает предмет обратно отправителю. — Терпеть тебя не могу, — бубнит себе под нос Чуя, когда возвращает рулон на место. И что этому придурку тут вечно надо? Серьёзно, по ощущениям он тут появляется больше, чем во времена, когда был исполнителем. И походы эти в штаб тоже странные (он уверен, что было больше одного), не похожие на Дазая. Последний раз он так сам себя пленил, когда нужна была информация. А теперь что ему надо? Какой бред эта рыба теперь пытается нарыть? Разве что… Мать твою. Ну конечно. Чуя моментально округляет глаза и переводит взгляд на Дазая, когда наконец-то осознаёт. А тот только слабо улыбается, когда прослеживает на знакомом лице понимание. Вот почему слово «идиот» Чуе совсем не подходит. Раз уж тому требуется всего немного, дабы понять его мотивы. Подобным мало кто может похвастаться. — Ты совсем из ума выжил? — открыто интересуется у него напарник. — Мне вообще нужно на это отвечать? — Осаму сначала усмехается, а после продолжает более спокойным голосом: — Сказал же, поменьше думай. Я не собираюсь делать ничего, что приведёт к мировой катастрофе. — Как, чёрт побери, возвращение памяти Достоевскому не приведёт к этому? — Чуя возмущённо повышает голос. — Зачем тебе вообще оно сдалось? — Чуя. Этим пронзительным, знакомым тоном. Таким, которым Дазай звал его на миссиях. Тем самым, что он использует только в важные моменты, когда долгая связь между ними становится более видимой. Точно. Как он мог забыть? Даже не нужно ничего объяснять, Чуя сам отвечает на свой же вопрос. В конце концов, он ведь прекрасно знает этого придурка. Куда больше, чем когда-либо хотел и планировал. И ему известно, что скука и тоска являются для Дазая почти смертельным ядом, поэтому во избежание их эта эгоистичная морда готова на многое. — Твоё существование — это какой-то особый вид проклятья, — выдаёт Чуя после минуты раздумья. — Я заметил, — Осаму даже не пытается спорить. И так, значит вот этот кретин действительно намеревается вернуть память русской крысе, раз уж не стал отрицать. Приехали. Ему действительно настолько невыносимо, раз уж потенциальная война, последующая при успехе плана, Дазая вообще не волнует? Так сразу и не скажешь, что работает детективом на радость людям. Чуя выдыхает и идёт в сторону дивана, присаживаясь рядом и сгибая ногу в колене. Он сейчас вообще не похож на себя привычного, и пальцев одной руки хватит, дабы пересчитать сколько людей его таким видели. Нет ни шляпы, ни дорогих брюк и намытых рубашек. Он сидит в огромной футболке и домашних штанах, завязав волосы в низкий хвост, и это наглядно показывает, что Осаму ему далеко не первый встречный. — И что уже нарыл? — интересуется у него Чуя, хотя и не сильно верит, что Дазай чем-то станет делиться. Да было бы чем. — «Нарыл» слишком переоцененное слово. Скорее надумал, — Осаму досадно выдыхает. — Суть та же. — Если я бы имел при себе достойные догадки, то обязательно бы поделился, — привычно язвит Дазай, до сих пор недовольный отсутствием информации о чём либо. По хорошему, этого диалога вообще не должно быть, ведь официально они стоят по разные стороны. Но есть один фактор, который всё меняет. Это Чуя. Чуя, ради которого он своей жизнью пожертвует, если уж придётся, и ни капли не пожалеет. С которым их связывают годы работы и, склеенного из драк и разногласий, доверия. Осаму нисколько не сомневается в том, что весь разговор никогда не уйдёт дальше этих стен, он останется между ними, ведь Чуя его знает и понимает в своей особой манере. Несмотря на лояльность Мафии и тысячи споров между ними, он не станет вмешиваться. Для его жизни иметь при себе кого-то подобного почти бесценно. Чуя смотрит на него почти минуту, а после открыто усмехается. Он даже не вспомнит последний раз, когда Дазай представал перед ним вот так откровенно не зная или не понимая чего-то. А был ли он вообще? Этот кусок дерьма его раздражал излишней самоуверенностью и заумным бредом больше, чем он в своей жизни дышал. А теперь вот: сидит в тупике. — Каким образом ему вообще стёрли память? — Чуя решает поинтересоваться, когда удобнее устраивается на диване. — Эспер. Наверняка, — пожимает плечами Осаму, ибо сам не уверен. — С чего бы вдруг? — чуть хмурится напарник, — Сомневаюсь, что есть кто-то подобный, о ком нам не известно. Дазай тоже об этом думал. Но есть пару деталей, которые делают эту теорию наиболее вероятной. — Меня он не забыл. О. Вот этого Чуя не знал. — То есть? — решает он уточнить. — Достоевский и имени своего не помнил, зато назвал моё. Ничего из прошлого в памяти не сохранилось, но он точно знал кто я такой и что мы были знакомы, — более детально разъясняет Осаму. Значит, вот ещё одна причина почему вся эта ситуация так елозит по нервам Дазаю. Чуя даже не удивлён. — И ты полагаешь, что это дело рук эспера только из-за того, что он сохранил твоё имя в памяти? Думаешь твоя благословенная Исповедь на это повлияла? — он скорее размышляет вслух, нежели спрашивает, но Дазай всё равно решает ответить. — Именно, Чу-я, — дразняще растягивает ему имя Осаму, почти насмехаясь, как делал раньше, когда его напарник выдавал какую-то очевидную, но толковую вещь. На самом деле, к этому подкрепляется ещё тот факт, что способность у Фёдора так же отобрали, а такого добиться без участия эспера почти невозможно. И первое его воспоминание показалось при физическом контакте. Но вот это он уже решает Чуе не говорить. — Богом клянусь, как только что-то начнёт выходить из контроля, я лично тебя придушу, — констатирует Чуя через минуту молчания. Дазай почти глаза закатывает от такой банальной угрозы и даже бровью не ведёт, вместо этого перекатываясь и устраиваясь головой прямо рядом с чужим бедром. — Придумай что-нибудь повеселее, — он приторно жалуется. — Разве не ты потратил кучу времени, выписывая сотни способов моих пыток и вариантов убийства? — Ты… — Чуя раздражённо сцепил зубы. Как этот придурок вообще об этом узнал? — До сих пор удивляешься? — усмехается Осаму. — Одно слово — и ты больше порог моей квартиры не переступишь, — оборачивается на него Чуя с пониженным голосом. И слышит только смешок. — Чуя… Разве я уже не влезал через окно?

-

Дверь книжного магазина закрывается, напоследок прозвенев дурацким колокольчиком сверху, и Фёдор вдыхает вечерний воздух, держа в руке «Хронику заводной птицы». На самом деле, больше вдыхает машинные выхлопы, но чего ему возмущаться? Это всяко лучше, чем полчаса подряд слушать, как тебе очень настойчиво пытаются продать непопулярные романы, пылящиеся на полках уже несколько месяцев. Женщина с именем Мияко (которое Достоевский прочитал на бейджике) всё никак не отставала и пыталась убедить его взять с собой заодно и какое-то детище на 178 страниц, называющееся «Вальс до края света». Хотя, правильнее будет сказать переубедить его в выборе полностью и утащить только роман для женщин. Будто неизвестный автор, имя которого даже не запомнилось, окажется интереснее Харуки Мураками. В голове Достоевский себе отметил в следующий раз зайти в другой магазин. Иначе, попадись ему смена Мияко, Фёдор прямо скажет, что она его раздражает. Но это всё потом, сейчас нужно вернуться в комнату общежития и начать читать новое приобретение. На улице прохладнее обычного, и Достоевский поёживается от неприятных ощущений и доставучего ветра, от которого ещё и волосы в лицо лезут. Иногда хочется срезать половину их длины и явиться в Агентство с причёской Дазая. Наверняка, ему такое гнездо на голове было бы не к лицу, но плевать. Сам Фёдор даже не задумывался, а является ли он красивым по меркам общества? Не до этого было. Ближайший путь до общежития представляет из себя петляние из одной подворотни в другую. Раньше это никоем образом не волновало, но сейчас Фёдор никак не может избавиться от странного ощущения. Он чуть ли не кожей чувствует, как будто что-то не так. Дать объяснение тоже не получается, как на зло. Глазами Достоевский бегает туда сюда и пытается высмотреть это самое «не так», но ничего, кроме изредка встречающихся прохожий, он не видит. Так и проходит половину всего пути. И в какой-то момент, Фёдор может поклясться, что слышит чьё-то хихикание совсем рядом с ним. Он даже оборачивается в ту сторону, откуда доносился звук, но ничего там нет! А слышал же. Точно слышал. Чертовщина какая-то, не иначе. — Чего шугаешься так? — доносится в правое ухо весёлым тоном и продолжается ярким смехом. Тогда Достоевский просто встаёт как вкопанный. Перед ним возникает светлый силуэт в достаточно шутовском наряде. Буквально вылезает из ниоткуда, оставляя за собой след из желтого света, наверняка от способности. Это заставляет его дёрнуться назад от неожиданности c широко распахнутыми глазами. Какого чёрта? Планировал просто прикупить новую книгу, а перед ним материализовался… да кто это вообще? А незнакомец этот давит широкую улыбку и одной рукой снимает с головы белую шляпу, отплясывая поклон с громким смешком. Не может сдержаться, ведь не виделись давно, аж с самой тюрьмы. После фарса в виде поклона, он поднимает голову и возвращает шляпу на место. Один глаз у незнакомца закрыт чем-то вроде карты, а второй смотрит на Достоевского. Сначала с восторгом от встречи. А потом он начинает замечать, что Фёдор глядит с таким шоком, будто никогда ранее его не видел. Не просто удивлён внезапным появлением, а конкретно не знает кто перед ним. И выглядит он совсем иначе, одет непонятно во что и взгляд совсем другой. Ни толики той темноты, которая была частью его самого раньше. И лицо незнакомца тоже расплывается в удивлении. — Ой, Дос-кун… А чего это сделали с тобой? — Гоголь спрашивает, осматривая его силуэт в неверении. Такой формы своей фамилии Фёдор ранее ни от кого не слышал. И высматривал этот непонятный человек именно его. Раньше были знакомы? Но почему Достоевский ни разу не встречался с ним за последние 3 месяца? Так ещё и не обычный человек, а определённо эспер. И сколько ещё таких раньше пересекались с ним? — Мы знакомы? — Достоевский произносит это с подозрением, делая ещё один шаг назад. Гоголь хлопает глазами на вопрос. — Да были, вроде как, — бубнит себе под нос, не переставая рассматривать необычный вид Фёдора перед собой. Ему хватает ровно минуты, чтобы понять, что случилось с его давним (к сожалению живым) другом. Не смог бы Дос-кун подделать такое чистое непонимание в перемешку со страхом. Ну не может он испытывать страх в принципе! Гоголь это проверил ещё очень давно, ничего Фёдор не мог почувствовать, кроме удивления, разве что. Даже при всех его попытках выстроить невинное лицо, глаза оставались такими же: тёмными. Достоевский никогда не терял своего дьявольского блеска в них. А теперь взгляд у него совершенно другой. Потерянный? Или скорее безобидный. Совсем не похож на его настоящий. — Так вот, что Дазай-кун задумал, — Гоголь хихикает под себя от осознания. Память стёрли, значит. Вот забава! — Что тебе нужно? — не сильно впечатлённый таким монологом спрашивает Фёдор. Но всё-таки фамилию знакомую ловит и запоминает. Значит, этот… кто-то определённо знаком с Дазаем. И не сильно удивляет, если честно. Белый силуэт только кружит вокруг него, пытаясь сдерживать усмешку и намеренно не отвечает. Что нужно? Что нужно… Ах, да разве от этого подобия Дос-куна можно чего-то требовать? Вот беда. Всю встречу испоганили. А он вообще-то ждал! — Боюсь ты мне дать ничего не сможешь, — внезапно чужой голос сменился на спокойный, а приклеенная улыбка стёрлась. Фёдор щурит глаза и неосознанно вновь отодвигается подальше. Что за чертовщина вообще творится? — И кто же сможет? — осторожно интересуется Достоевский. — Хотел бы я знать, — разочарованно вздыхает незнакомец. — Хотел бы… И тут же вновь испаряется, представляя прямо перед чужим лицом, заставляя Фёдора отшатнуться в испуге. Господи, да чем он там занимался в прошлом, что к нему такие лезут? Он сейчас буквально сам себе память второй раз сотрёт от таких встреч. Может, хоть тогда никто не достанет? — Мы обязательно ещё увидимся, Дос-кун, — милостливо улыбается Гоголь. — Как только в себя придёшь! Да не хотелось бы. Фёдор ничего не говорит, ни через минуту, ни позже. Волшебным образом хоть какое-то воспоминание об этом человеке ему в голову не пришло, всё та же пустота, а с незнакомыми эсперами он предпочитает не водить лишних дел. Как и с эсперами в принципе. Душа, правда, подсказывает, что раньше он разделял совершенно иную точку зрения, раз уж судьба его сложилась в Агентстве. В последний раз Николай шутливо отплясывает поклон, а после растворяется в пустоте, не оставляя после себя ничего, кроме чужого шока.

-

Тишина между ними сегодня ощущается скорее давящей, нежели приятной. По крайней мере, своё сегодняшнее желание задушиться Дазай оправдывает этим. Но если говорить на чистоту, то в Достоевском действительно что-то не так. Больше обычного. Дело не просто в его отвратительной бежевой жилетке или невинном взгляде. Что-то определённое его терзает, но Осаму намеренно не интересуется сам — ждёт. Знает ведь, Фёдор обязательно расскажет. В нынешних обстоятельствах с этим у него выходит проще. Раньше Достоевский бы бровью повёл от такой откровенности. И действительно, стоило подождать ещё половину часа, как Фёдор немного развернулся на стуле и открыл рот, обдумывая свои следующие слова. Даже заставил его сесть, вместо того, чтобы бездумно валяться на футоне в позе смертника. — Я тут недавно встретил кое-кого… — начал Достоевский с неуверенностью и каким-то сомнением в голосе. — Думаю ты его прекрасно знаешь. О? Даже так? — Неужели? — улыбнулся Дазай. — Имя твоё он знал, — сразу же пояснил Фёдор, дабы к нему не лезли к ненужными вопросами. Он хочет знать большее. Не сказать, что это особо удивительная информация. Его имя в этом городе за столько лет знают и слышали все без исключений, включая слепых и глухих. Впрочем, пусть. Должно же быть у Достоевского нечто более ценное. — Меня он тоже знал. В прошлом, — добавляет после небольшой паузы. — Подловил меня в одной из подворотней, дабы поздороваться. Да только я знать не знаю кто это. Мысленно Осаму уже успел перебрать всех, кто когда-либо входил в контакт с Достоевским. Список не короткий, мягко говоря. Нужно что-то специфичнее. — Вспоминаешь как выглядел? — не сдерживается и коротко издевается Дазай. — Крайне забавно, — язвят ему в ответ. Выглядит всё ещё почти безобидно, но лучше, чем ничего. Боже, с каких пор он вновь пытается вести важные диалоги с этим недоразумением? Осаму невыносимый человек. Ладно. Не до этого сейчас. — Странный он довольно был. Эспер. Не успел выдохнуть, как передо мной появился, — начал объяснять Фёдор, ярко помня каждый момент. — И звал меня странно. Никогда ни от кого не слышал «Дос-кун» как форму обращения. Дазай моментально вскидывает брови. Уж кого, но вот Гоголя он не ожидал здесь увидеть так скоро. Чего понадобилось в такой ранний час? Это плохо. Не критично, но плохо. Владеет информацией он в переизбытке, но некоторые вещи остаются за гранью познания. Отношения Достоевского с Гоголем — одна из таких вещей. Он и не видел его до тюрьмы, не то, чтобы вдавался в какие-то подробности. А в Мерсо особого шанса разглядывать не было. Это заставляет недовольно прищурить глаза. Он вообще не имеет понятия, что связывало этих двоих в прошлом и зачем тот мог явиться так внезапно. Насколько близки они друг с другом были? Не то. Насколько посвящённым Николай был в чужую жизнь и планы? Использовать слово «близость» кажется скорее издевательством. — Скажешь что-нибудь или нет? — открыто спрашивает Фёдор, слегка недовольный от целой минуты раздумий Дазая. Осаму всё это время честно делает вид, словно пытается что-то вспомнить. Говорить он ничего не собирается. Точно не сейчас. Пока рано. Вот он и обыденно пожимает плечами, делая заключение: — Понятия не имею. — Да ну? — ему моментально не верят. И не зря. — Ты уж не обессудь, но знает меня слишком много людей. Куда больше, чем знаю я сам, — спокойно объясняет Дазай, глядя в чужие глаза. — А с кем ты там ранее бродил, не моего ума дело. Серьёзно? Господи, он может узнать хоть что-то большее о своём прошлом, чем одно короткое воспоминание? Стоит даже мизерной детали появиться, как любые надежды ломает один и тот же человек. И ведь не спросишь кого ещё. Осаму единственный, кто хотя бы теоретически может чем-то с ним поделиться. Пытать удачу с остальными из Агентства — по сути биться головой об бетонную стену, если не хуже. Если хоть решатся заговорить с ним (дабы автоматически свести всё на нет), уже целое чудо. Жизнь оставила ему только Дазая. Что за проклятье? Фёдор досадно выдыхает и отворачивается к окну, так и не сумев найти ответа. И поспорить ведь не может. Остаётся только дальше гадать и напрягать разум в попытках выловить хоть что-нибудь из абсолютной черноты. Его с этим не трогают, и Осаму возвращается к своей позе вселенского мученика на чужой постели. В голову лезет забавная мысль. Получается, они оба вчера виделись со своим живым прошлым? Как иронично. Появись Гоголь парой дней позже, было бы уже не так занимательно. А теперь выходит, что пока он отравлял квартиру Чуи своим присутствием, Фёдор так же времени зря не терял. «Мы с тобой две стороны одной медали», значит? Пожалуй сейчас он может согласиться, что Достоевский был прав. Когда Дазай ни с того ни с сего тихо посмеивается, Фёдор решает даже не глядеть в его сторону.