моя зависимость, — это ты.

ее руки дрожат; татуированные пальцы сжимают ткань черной толстовки, а глаза пустые, безжизненные. где-то там, под несколькими слоями одежды, айылаана прячет синяки; запекшуюся кровь и алые пятна. а она напротив сидит, — тянет уголки губ в приторно-уебищной ухмылке; скользит холодным взглядом вдоль лица якутки, а после, — чуть вперед амплитуду тела наклоняет, языком длинным смачивая пересохшие губы. ей нравится причинять боль; ей нравится делать больно оелане, а той, кажется, хочется ощущать это. неужто она, некогда сильная и агрессивная, смогла поддаться чувствам и стать марионеткой в руках поцелуевой? да. между ними молчание: в комнате стоит гробовая тишина; часы стучат, а их стрелки показывают пол шестого вечера. квартира пары пропахла никотиновыми сигаретами; впились в стену панельной однушки, а рядом бегает котенок, — маленький такой, черный, ласкается об ноги даши, но ее блядское сердце даже он не может растопить. лишь айылаана тянется к нему; скользит татуированными костяшками вдоль гладкой шерсти, а засохшие корки от недавней драки вот-вот отпадут. в квартире холодно и сыро; в квартире пусто и безжизненно, — ее сердце давно уже не живет, а просто существует; ее тело давно уже принадлежит той, кто сейчас скользит по острым скулам и, кажется, так аккуратно пытается это сделать, но оелан на рефлексе дергается и веки пугливо опускает вниз. — ну же, детка, ты чего так дергаешься? не стоит меня боятся, я никакой боли тебе не причиню, ты мне веришь? — в ее голосе слышится грубость; холодный тембр заставляет младшую молча губы покусывать и лишь исподлобья посматривая в глаза голубые, холодные. и она на рефлексе головой в знак согласия качает; четко в глаза напротив смотрит, а животинку убирает поодаль от себя, — лишь бы ему не влетело; лишь бы он это не видел, нельзя ему. тянется к лицу поцелуевой; улыбается сквозь слезную пелену, но в ту же секунду глазами несколько раз хлопает в надежде не показывать всю эту слабость, — нельзя, нельзя показывать ей слабую сторону. она снова начнет тянуть за невидимые ниточки и играться с ней. — ты делаешь мне больно, даша. давай мы просто разойдемся по-хорошему и все, ладно? я больше не могу все это терпеть, блять, — она не ревет; голос ее давно не дрожит, лишь взгляд опускает на руку, которая агрессивно татуированное запястье сжимает. скоро там появятся новые гематомы; скоро якутка вновь запрется в холодной ванной комнате и в сломанное зеркало будет смотреться. и ненавидеть себя. ненавидеть все то, что твориться в ее жизни. полный пиздец. — что ты, блять, сейчас сказала? запомни раз и навсегда: ты принадлежишь только мне; ты никогда от меня не уйдешь, а даже если и посмеешь, то последствия будут плачевные, — вот сейчас младшая действительно ком в горле глотает; молча глаза в пол опускает, а потом и вовсе улыбается, как самый сумасшедший псих. может, она действительно таковой и является? зависима от нее; зависима от боли, которую ей причиняют; зависима от такой жизни. *** горячий поцелуй обжигает рваные губы оелан; ее длинные пальцы забираются в короткие волосы дарьи которые она в ту же секунду у корней сжимает; толкается телом вперед, а грудью биение сердца ощущает, — громко, слышно и быстро. несмотря ни на что она любит ее; несмотря ни на что, она жадно на поцелуй отвечает, пока пружинистая кровать прогибается под горячими телами двух любовниц. якутка смотрит на белый потолок; изучает пальцами татуированными массивную спину даши: скользит вдоль двух лопаток; острыми ногтями белоснежную кожу царапает, — ей тоже хочется боль причинить, пускай и таким способом; холодными ладонями пробирается сквозь широкую футболку пока чужие, — давно уже блуждают по телу якутяночки; обходят каждый сантиметр; поднимается чуть выше доходя до того самого места. и оелан скулит, как паскудная собака, стоит только старшей коснуться ореола сосков; умело покручивать правый меж длинных и аккуратных пальцев, а глазами бездонными четко смотреть на девушку свою, — такую божественно-красивую; необычайно-радушную и до коликов в животе сексуальную. а младшая тихо скулит, стоит только поцелуевой мокрой дорожкой опуститься все ниже и ниже, а перед ней уже до боли приятная картина: небольшая лужица из природной смазки оелан; пульсирующий клитер и изнывающая от изнеможения девчонка, которая то и дело в короткие волосы своего «кукольника» впивается; футболку собственную до горла поднимает, а дарье вид на небольшую, но аккуратную грудь открывает, — не зря знакомые ей говорят, что выглядит она подобно модели, а виолетта в очередной раз это подтверждает путем личных переговоров на тату-сеансе или за бутылочкой пива. — пожалуйста, хватит меня мучить, сделай уже наконец то, что у тебя лучше всего получается, — макарова не требует, а щенячий умоляет; смотрит в глаза холодные, а собственными то и дело ловит гадкие ухмылочки, пока внизу живота все стянуто приятным ощущением. и вот, наконец-то, поцелуева до клитора доходит: на старой кровати удобнее меж ног чужих размещается; ехидно лыбу давит прежде чем язык длинный высунуть. он действительно у нее хорош и подтвердить это может любая бывшая, вот только на уме у нее одна марионеточка, — якутская татуированная студентка второго курса, чьи глазки сейчас от возбуждения стыдливо прикрываются; пухлые губы в немом стоне размыкает, а ногтями впивается в постельное белье на пожитой жизнью питерской кровати в этой старой квартирке. зато им тут уютно и хорошо: несмотря на бетонные стены выкрашенные в белую краску, — на них висят различные картины; ванная комната тоже старая, зеркало начало трещать, но зато уют добавляет розовый коврик и различные шампуни; кухня у них тоже со времен ссср, — маленькая, со старой плитой и микроволновой печью, но каждое утро там вкусно пахнет завтраком, который так усердно и старательно готовит айылаана с прекрасным видом на осенний питер. — ты всегда была, есть и будешь моей и поверь, не дай бог ты попытаешься сбежать, — я клянусь, что порву тебя на мелкие кусочки, а ты меня знаешь, — шепчет тихо-тихо и ни в коем случае не угрожает, а лишь говорит прямые факты, с которыми макарова соглашается ибо прекрасно знает, на что способна ее девушка. языком касается пульсирующего клитора; глаза вверх поднимет, а руками вальяжно блуждает по телу младшей: внутренней стороной ладони поглаживает ягодицы; поднимается все выше и выше, а внимание все уделает, в конце-концов, аккуратной груди, которую в ту же секунду ласкать начинает: обводит большим пальцем соски вставшие; меж двух пальцев сжимает их, а где-то сверху слышится ужасно-громкий стон. да, малышке действительно хватит пяти минут для того, чтоб получить первую волну разряда. — вставь в меня, пожалуйста. войди грубо, как ты любишь, я прошу тебя, — умоляет ее, а голос дрожит, как у маленького котенка. впивается в локоны коротких волос; зарывается в них, а потом и вовсе со всей силы сжимает те у корней. оелана сказала, — поцелуева сделала. входит аккуратно, добавлять к одному пальцу второй, а языком горошину всасывает; грубо разводит ноги чужие в разные стороны; скорость в движении увеличивает, пока где-то в неизвестном направлении она слышит всхлипы. макарова глаза резко открывает; соленые слезы удовольствия непроизвольно катятся вниз; спина ее выгибается подобно ядовитой кобре, а пальцы на ногах подгибаются, пока ляжки накрывают лопатки даши. ей хорошо, очень хорошо. она любит ее или, все-таки, зависима? виолетта, — ее лучшая подружка, чаще всего склоняется ко второму варианту: вечно плачущая оелана; каждый раз малышенко пытается защитить младшую своим телом, но все эти попытки тщетны, — дашу, кажется ей, никто не остановит. «я ее люблю, ви, без нее я не смогу существовать», — единственное, что в ответ может получить виолетта. а макарова-то действительно любит эту ебанутую; макарова готова сколько угодно терпеть такое отношения и держаться за поцелуеву. даже сейчас, в порыве дичайшего оргазма, она шепчет себе под нос слова любви; взвизгивает, когда даша отрывается от ее половых губ, а следом и пальцы вынимает; показательно слизывает всю природную смазку своей девушки, причмокивает и ядовитую улыбку тянет. они действительно друг другу подходят: одна, — гребаная манипуляторша и садистка, а другая, — зависимая от этого жертва-махохистка, называемая себя «птица в клетке». — я люблю тебя, — уже стоя на балконе произносит младшая, пока меж губ зажат фильтр гадких сигарет; руки поцелуевой аккуратно скользят вдоль груди, а ухмылку на лице даши можно почувствовать даже сквозь затылок. в ответ ничего не слышит. лишь молча смотрит, как из губ пухлых вылетает дым; забивается в ноздри макаровой и отпечатком остается там. но она знает, что старшая любит ее; любит, но просто иначе, по-своему. они будут счастливы, оелана в этом уверена. наивная. наивная глупышка, которой вскоре может быть больнее, чем сейчас.