Double expresso

Тарталья три раза подряд коротко тыкнул на кнопку дверного звонка и отошел в сторону, убедившись, что он и вправду работает. Вскоре послышались быстрые легкие шаги, дверь открылась, чуть не прилетев Чайльду в нос. — Ну, дошел! Опять ты вламываешься, зараза, тебя еще и кормить небось надо? — Тарталья как всегда ярко улыбается лучшей и самой очаровывающей улыбкой из своего арсенала — Снова мой дом оккупируешь и обожрешь нас. — Я ставлю на то, что я не первый сегодня. Тарталья бесцеремонно проходит внутрь, кидая свой многострадальный рюкзак в какой-то угол очередного коридора за этот день. — Ну конечно, — Люмин только фыркает где-то за спиной, пока закрывает все двери. На ней уже надета розовая пижамная рубашка со штанами в полосочку, светлые волосы перехватывает такого же цвета повязка для волос с бантиком и забавной надписью «Omg!», которая, наверное, есть у каждой девочки, а в руке зубная щетка. Возможно, не стоит приходить к Люмин домой, как к себе, когда у нее уезжают родители, особенно в одиннадцатом часу ночи, а еще возможно, что ей не надо раскатывать губу. Наглость — второе счастье, между прочим. Тарталья разворачивается и, кидая куртку в какой-то из шкафов, жалобно вскидывает брови, словно у него действительно нет своего дома, и он не по своей воле тут находится: — А можешь, пожалуйста, одолжить мне одежду? Девушка лишь угрюмо смотрит пару секунд ему в лицо, мол: «Не оборзел ли ты, товарищ?» — но, смотря на ее одежду, это выражение лица приобретает комичную окраску и совсем не пугает. В конце концов она сдается, выразительно щелкает языком и раздраженно бурчит: — Хуй с тобой… Итэр! Найди те вещи, которые мы давали ему в прошлый раз! — и уходит вглубь коридора, засунув зубную щетку обратно в рот. Тарталье остается практически трусцой догонять хозяйку. Она останавливается и прислоняется правым боком к дверному косяку, тем самым заслоняет собой проход в комнату своего близнеца. Чайльд опасливо выглядывает из-за ее макушки: у дальней стенки находится кровать, на спинку которой как раз облокачивался Сяо, широко раздвинув ноги и согнув их в коленях, положил руки на макушку Итэра, он как раз устроился примерно в такой же позе, просто головой и лопатками опирался на живот парня под ним, слушая звуки видеоигры из телефона. Выглядела эта посиделка очень уютно, но Люмин уже закаленная. И, судя по тому, что все затихло на пару секунд, девушка молча посылала брату какие-то особенные вибрации. Итэр вздохнул, закатывая глаза и практически стекая с кровати в то время, когда Люмин щелкнула выключателем, чтобы включить весь свет. Пока близнецы копались в шкафу, Сяо лениво вскинул руку, приветственно показав знак «Виктори», Тарталья молча кивнул. Стоило отметить, что на столе в вазе стоял тот самый букет, который лежал на их столике днем, правда уже порядком подвявший. После всех потрясений уже успело забыться их сегодняшнее столкновение в кафе. По комнате, кстати, как всегда будто смерч прошел: все вещи разбросаны, десяток кружек покоится на столе, только в расчищенном от хлама центре на сером ковре красовалась пара разноцветных клякс от акрила, прямо около развернутого в другую сторону к окну мольберта, что явно был сделан собственноручно. Тарталья задумчиво прошел к нему и посмотрел на холст. Ничего интересного, просто какой-то очень красивый натюрморт. Точно, он же заканчивает курсы и собирается поступать на художественный факультет. — Не разлей, — предупреждает Сяо, и Тарталья моментально смотрит под ноги: там обрезанный низ обычной бутылки с мутной водой и кучей кисточек. Он уже который раз поблагодарил судьбу, что Тоню когда-то отдали на танцы, а не в художественную или музыкальную школу. Иначе от представлений, как она потихоньку убивает все поверхности красками и ходит с огромным страшным тубусом или каждодневно ездит по ушам скрипкой, Тарталье становилось плохо. Художник — горе в семье. Не потому, что он придерживается стереотипной точки зрения, а потому, что под ногами разбросаны сплошные капканы уже который раз, когда он входит в именно эту комнату. Спустя некоторое время ему в голову прилетает футболка со штанами. Люмин придирчиво осматривает комнату и предупреждающе тыкает пальцем на брата, а потом на гитару Сяо в углу: — Будете бренчать и мешать мне спать, я вас на шашлык пущу. И тебя это тоже касается, — палец указал на Тарталью, что в ответ неловко почесал затылок. Итэр стрельнул в нее укоризненным взглядом, но его лицо быстро поменялось. — Только если ты заберешь цветы себе в комнату. Люми, пожалуйста, золото! — И что я маме скажу? — Люмин все же берет вазу в руки. Тарталья глянул на Сяо, казалось, будто его судьба букета не особо интересует, видимо, он привык, что такие подарки чреваты неудобными вопросами, на которые Люмин будет намного легче ответить. — Что-нибудь скажешь, — Итэр натянуто улыбается и потихоньку выталкивает гостей из своей комнаты, закрывая дверь за ними. Нет, у близнецов прекрасные отношения, просто по вечерам Люмин часто бывает уставшей и раздраженной букой, а Итэр только иногда по выходным может побыть со своим парнем. Тут вне зависимости от их хороших отношений играют большую роль и приоритеты. — Ну, ладно. Будут снова украшать мою полку над столом, — Люмин улыбнулась и прошмыгнула в свою комнату, с разбега падая на кровать. — Родители явно были бы в шоке, увидев, что за притон мы тут устраиваем. Чайльд ничего не отвечает, тихо хмыкнув, плюхается следом в кучу разноцветных подушек. Комната девушки отделана чуть ли не во всех оттенках розового, от которых, Тарталья не хочет врать, порой кружится голова. Вот так и доверяй оформление девочке четырех лет, потом всю жизнь будешь жить в единорогах с замками и страдать от этой цветной эпилепсии. Ладно, Люмин не страдает, да и, понятное дело, привыкла к ее же дизайнерскому решению, но вот гостям тут первое время приходится непросто — глаза сильно устают. А еще там, само собой, пахнет ее духами и свечами, которые она коллекционирует и достает весь свой арсенал только тогда, когда на улице начинает холодать. — Зато, прикинь, их можно будет добить тем, что из четверых в этом притоне большая часть любит парней при том факте, что тут только одна ты девушка. «Точнее, оказывается, все,» — мысленно поправляет себя Тарталья. — О-о-о, в таком случае, мы все обречены на верную смерть, брат, — она забавно щурит карие глаза и ярко улыбается. Да… Только у Томы родители более ли менее толерантные, остальные из их компании не могут похвастаться этим. — Ты, кстати, где весь день пропадал? — Знакомился с родителями картавого, — просто отвечает Тарталья, будто это самая очевидная вещь, которую только можно было придумать. Люмин на секунду замирает, сложив губы в виде буквы «о», но спустя пару секунд возвращается в реальность и широко раскрывает рот, полностью обнажая крупные передние зубы и вскидывая тонкие брови. — Я надеюсь, ты не натворил глупостей. — Натворю, но не сегодня, — Тарталья заражается улыбкой подруги. — Мамка у него зачетная. Блондинка издает тихое «пф-ф-ф-ф» и, потрепав по волосам Чайльда, включает очередной ночник, который светит приглушенным синим, до этого горел только розовый. Нужно взять на заметку и тоже такой купить. — Тихо-тихо, у нее муж, окстись. На каком языке вы вообще общались, если ты буквально знаешь половину своего родного? Я максимально не могу понять, при каких обстоятельствах вы могли познакомиться. — Судя по всему, на вымышленном, — услышав это, Люмин буквально сгибается пополам, а потом деловито хмыкает, будто ничего не произошло. — Н-да, — дразнит она, пуская облачко дыма в воздух. А второй рукой тыкает на пульт и включает светодиодную ленту, приклеенную по периметру потолка. Ого, тяжелая артиллерия из выебонов — Тарталья одобряет, — верю, это похоже на тебя. — О, делись, — к ней сразу протягивается раскрытая ладонь, на которую девушка сначала косится, а потом деловито и медленно кладет свою руку поверх. — Много хочешь, малыш, сейчас вообще на коврике в ванной спать будешь. Они проговорили еще часа полтора о ерунде прежде, чем Люмин выкинула его спать на диван в зал. Хорошо, не выкидывала. Любезно попросила, но обидно было не меньше, чем если бы выкинула. Она могла хотя бы предложить раскладушку, он знает, что она есть, а то тот кухонный диван уже снился в кошмарах — твердый, как камень. А еще, прежде, чем дойти до него, Тарталья в темноте минимум два раза вписался в стену, причем настолько громко, что это было слышно по всей квартире — это выдал издевательский смех Люмин. Еще и смеется. Ведьма. Хорошо, хоть выделила полотенце и зубную щетку, чтобы он совсем уж на сироту не походил. И покурить дала в конце концов. Переодевшись и укрывшись теплым пледом, он смотрел на уличный фонарь за окном, свет которого настойчиво просачивался сквозь шторы. Сегодня случилось слишком много случайностей, удивительно, что его не отрубило еще часа два назад, потому что больше всего хотелось не только поспать, но еще и адекватно выспаться. К сожалению, второе не прокатит: всех разбудит первый, кто включит адскую машину для кофе, ведь она настолько шумная, что вырывает из сна даже Тарталью, спящего крепче русских богатырей. Совсем не по-божески как-то.

***

— Давайте наложим сверху какой-нибудь бит, — спрашивает Тома, перевешиваясь через проход. Его лицо украшает ухмылка, как только Люмин ложится на парту, содрогнувшись от смеха, а Кэйа рядом с ней успокаивающе хлопает ей по спине. — Что происходит? — Тарталья раздраженно швыряет дневник в сторону и подходит к остальным. До выпуска полгода, а его отношения с биологичкой только ухудшается. Да он даже не сдает ее предмет! Ну да, не выучил ничего, но зачем двойку-то и сразу ручкой? Причем она настолько крупная, что перекрывает четверку по физике, полученную прямо перед злосчастной биологией. А это, между прочим, физика. Аж физика! За такие заслуги Тарталья падал бы на колени перед собой же. — Не дуйся, Тась. Альберих записал то, как, — Тарталья с каменным выражением лица подождал, пока девушка успокоится и перестанет истерически смеяться сразу, как только Кэйа что-то шепнул ей на ухо, — она орет на тебя. — И замедлил, — Кэйа обнажает все свои тридцать два. — Нет, под бит нужно ускорить и выложить куда-нибудь, — Тома предлагает и резко оборачивается на пострадавшего. — Да ладно, исправим твою двойку, не смертельный приговор. А вот такой крутой трек записать не каждый день можно. Тарталья рассеянно оглядывается. Что-то он не разделяет их веселье сегодня, как там Тоня говорила? «Не в ресурсе»? Да, он не в ресурсе, определенно. — Давайте так с каждого запишем рэпчик и создадим поп-группу, — Кэйа встает, закидывает на плечо два рюкзака — свой и Люмин, вторая в свою очередь горделиво семенит впереди и не забывает ободряюще ударить в плечо друга. Ну да, эта шмара весь день испортила своим ором, уже же наказала двойкой, к чему это все было? — А как концерты давать? Вместо ответа Томе все дружно пожимают плечами. — Главное, что начало бизнес-плана есть, Тома, не душни — Люмин говорит это через сжатые зубы, прыгает вниз по лестнице, а когда оборачивается, приоткрывает рот и ненадолго замирает, пока Кэйа почти невесомо не толкает ее вперед, касаясь рукой между лопаток, увидев, что в конце их шествия рядом с Тартальей молча пристроился Скарамучча. — Да не душню я! И это почти список их достижений за семь ебаных дней. Еще француз начал регулярно здороваться, но и исчезал на полдня примерно так же, как и до начала их весьма странных отношений. Когда Тарталья думал, что будет сложно, то совсем не предполагал, что он сам будет в растерянности. Ну, правда, никто не учил его, что делать в таких ситуациях. Есть предположение, что расположения Скарамуччи нужно просто дождаться и заслужить, но как начинать эту операцию, когда картавый не проявляет ни капли инициативы, будто ему наплевать? Нет смысла обижаться, но немного все же по-человечески обидно. Однако Скарамучче не все равно: видимо, он мучительно долго все это время переваривал какую-то информацию, потому что в пятницу незаметно увязался за Чайльдом. И запомнил же, что Тевкра нужно забирать из школы. — Мы точно встречаемся не только потому, что у меня есть малой? — Тарталья резко останавливается, чтобы поравняться со Скарамуччей, ведь тот плетется сзади уже два квартала. Скарамучча как всегда в своем стиле: то самое черное пальто поверх черной рубашки, только кроссовки белые, и то, пройдясь по осенней грязи, они перестали быть таковыми… У него вообще есть одежда не темных цветов? Реально как гот какой-то. Хотя у самого Тартальи куртка старше его в два раза, а темные джинсы он спиздил вроде бы у Томы, если он не ошибается. Наверное, в его случае лучше молиться на одежду француза, а не задаваться вопросами. Потому что сейчас со стороны они выглядят так, будто Скарамучча подобрал бездомного и ведет за собой, просто идет сзади и следит, а ведь все совсем наоборот. Ой, ну, в плане, Скар не бездомный. Тарталья просто ведет француза… Ай, опять мысли путаются в узлы рядом с ним и превращаются в невнятный шум. — Быстро ты раскрыл меня, Шерлок, — быстро отшутился и снова затих. Самым жутким изменением стали открытые взгляды Скарамуччи на уроках. Тарталья предполагает, что это происходит неосознанно: француз просто подпирает рукой подбородок, смотрит прямо и упирается в Тарталью, ну, еще есть вероятность, что он при этом просто думает о чем-то связанном с Чайльдом, но на это вообще без разницы, когда данное мероприятие имеет немножко негативный эффект. Этот взгляд настолько мрачный и серьезный, что под ним хочется съежиться. А еще это продолжается пятый день подряд. Пиздец как не мило. Более доступным Скарамучча не стал, кстати. Тарталья и не ждал никакого чуда, просто не знал, что все настолько запущено. День за днем становилось все понятнее, что ничего не делать — плохое решение проблемы. Скоро каникулы, будет еще хуже, если лилипут смоется в закат на целую неделю и как всегда мастерски пропадет со всех радаров. Проверять не нужно — он в этом профессионал. — Тогда мне повезло, что у меня еще два таких. Диалог не вяжется. Француз рядом кажется даже немного поникшим и грустным. Пройдя еще сотню метров в абсолютной тишине, успев завернуть даже вовнутрь квартала под полу лысые дубы, что лезли острыми ветвями в окна домов, на плитовой дорожке, разделяющей дворы и чуть дальше ведущей потрескавшимися ступеньками вниз к начальной школе, Тарталья громко втянул воздух через зубы, поняв, что его терпение уже на исходе. Удивительным было другое: Скарамучча вяло отстраняется, последующие шаги делая на метр дальше от Чайльда до тех пор, пока он не остановился. Но ведь отреагировал незамедлительно. Однако Тарталья и так старался быть как можно спокойнее рядом с ним, только вот, пометка, это невозможно в их-то ситуации! Глотку режут слова, готовые выбраться наружу. — Как долго это собирается продолжаться? Тарталья знает, что такое терпение. Но терпение тоже должно в конце привести к какому-нибудь итогу. Конечно, желательно хорошему. — Что «это»? — Мы не играем в догонялки, Скарамучча. Услышав свое имя, француз наконец поднимает голову и вглядывается Тарталье в лицо. Увидев напряженную нижнюю челюсть и не так часто принимающую серьезное выражение ледяную пару глаз, прикрытую челкой, он снова уставился в неизвестность. И снова будто стал визуально еще меньше в этот момент. — Ну… Тарталья бессильно вздохнул. Ну вот что с ним делать? — Скар, когда люди имеют симпатию друг к другу, понимаешь, они не отстраняются настолько… — начинает объяснять, словно ребенку, однако быстро кидает эту затею, перейдя сразу к сути. — Ты продолжишь мучиться, пока не выйдешь из зоны комфорта и не докажешь себе, что ничего страшного нет. Признаюсь, я не знаю, как работает твоя психика, но мы должны попробовать. Скарамучча по-прежнему стыдливо смотрит под ноги, будто его действительно отчитывают. — Ты меня понимаешь? — Тарталья снова проверяет связь, чтобы удостовериться, что француз в принципе там еще живой. — Я боюсь, — максимально тихо послышалось где-то снизу. — Я знаю. Я тоже боюсь. Но я протягиваю тебе руку, а ты должен тоже приложить усилия и взять ее. Наша работа не может быть односторонней. Если боишься, то делай это все испуганно, но, блядь, делай, слышишь? Скарамучча невесело усмехается, обнажая кривоватые клыки: — Значит предлагаешь рискнуть? — Да как бы давно уже пора, — охуеть, аллилуйя! Наконец-то доехали! Ладно, Скарамучча давно все понял и просчитал наперед, не тупой, наверняка просто бред несет на почве стресса. Тарталья сунул руки в карманы куртки и сжал ткань в кулаках. Ну вот как понять, что у него в голове? Это он типа достучался или еще нет? Почувствовав нечто странное, Тарталья тут же опускает голову и практически утыкается носом в чужие волосы. Руки француза быстро просовываются в пространство, оставшееся около боков Чайьда, и сцепляются между собой уже за его спиной — судя по всему, Скарамучча заодно зацепился за куртку сзади. Тарталья готов поклясться, что почувствовал тепло его тела через множество слоев ткани. — Спасибо. Я правда ужасно проблемный, но пытаюсь!.. Извини, я правда… Вот завтра… А? Что, еще раз? Тут нужна минимум минута для полной перезагрузки. У него сейчас произойдет тотальное перегревание системы с последующим пожаром… — Не завтра, — обрывает Тарталья, — я ничего от тебя не требую. И не пытайся просчитать все наперед и тем более залезть в мои мысли. Я тебе и так их озвучиваю, зачем себя дополнительно накручивать? Скарамуччу можно понять. Хотя бы взять ту мысль, что это когда-нибудь закончится. Она съедает изнутри. А когда таких намного больше, чем тысяча, еще и триггеры, еще и бесконечным потоком, от которого становится тошно, то можно и с ума сойти. — Рано или поздно тебе надоест, я понимаю, что являюсь ужасной проблемой. — Ты идиот? — Скарамучча аж в удивлении вскидывает голову, но ее через мгновение снова пришлось опустить из-за руки, ерошившей вороные пряди, — Чтобы мне не надоело, ты тоже должен не только прятаться по… Слушай, а куда ты вообще испаряешься, парень? Че за магия? — Фокусники не раскрывают свои секреты, помнишь? Тарталья расплывается в нежной улыбке и аккуратно оттягивает пару прядок. — По правде говоря, сейчас ты — одна из лучших моих проблем по сравнение с остальными. Скарамучча издал странный звук, похожий на ошарашенный всхлип, на расслабленных ногах его немного повело в сторону, но Тарталья быстро вернул «убегающего» на место в объятиях. — Я должен тебя отблагодарить. Тарталья отмахивается. — Не должен. — Должен. — Давай не повторять что-то типа того спора с такси. — Нам для начала нужно придумать совместные действия, где будет много контакта между нами, чтобы я не исчезал. Веди потом в кафе, куплю Тевкру молочный коктейль, дай мне зарекомендовать себя, как хорошего дяденьку — Скарамучча лучезарно лыбится, не давая ни слова вставить своему спутнику. Не в бровь, а в глаз, даже сложно отказаться. — Победил, — недовольно фыркнув, Тарталья смотрит, как Скарамучча впереди быстро прыгает по ступенькам вниз. Опять он ему поддался. Сказал бы кто раньше, что влюбленным дураком быть сложнее, чем кажется. А ведь действительно — как бы сложно сейчас не было со Скарамуччей, это все доставляет удовольствие. Возможно, он мазохист, а еще возможно, что это все Наполеоновская магия. — У тебя по четвергам репетитор по русскому? Вернее, если быть дураком, влюбленным в конкретного человека, не имеет смысла тыкать пальцем, то он согласился бы раньше, согласится сейчас и в будущем наверняка тоже. По крайней мере, хочется на это надеяться. — Да. — А остальные дни? Скарамучча отрицательно машет головой и щурится, мол: «И что ты придумал?» — Тогда готовься, что я захвачу твой дом. В остальные дни ты будешь заниматься со мной. Ты, что, русский сдаешь, раз так дрочишь его? — Да… Тарталья открывает рот, не ожидая услышать именно этот ответ. — Ты в полной заднице, — ну, тут даже успокоить не получится никак, остается только констатировать факты. Он банально в ударениях и в обычных словах нередко ошибается, а тут ЕГЭ. Может, хоть в письменном виде у него ошибок меньше. А вообще предусматриваются ли какие-нибудь плюшки иностранцам? Хотелось бы в это верить. Француз оборачивается на секунду и смеется. — Ты недавно на доске «Хрущев» через «о» писал, не думаешь, что мы обречены? — беззлобно напоминает он, за что тут же получает легкий щелчок по носу пальцами и забавно жмурится. — На экзаменах не будет фамилий. Надеюсь.