Double expresso

Тарталья со старческим выдохом плюхнулся на бетонные ступени в стареньком подъезде и сорвал с головы вязаную шапку. Его примеру последовали и Тома с Кэйей, идущие следом. Здесь было теплее, чем на улице, но задницу все равно остужал камень. Температура ушла в минус, сугробы намело по колено, но это не помешало им всем дружно вылазить и шататься по городу, хотя, в ленивые дни их табор кочует из квартиры в квартиру каждого по очереди – смотря какая свободна. День сегодня по расписанию не ленивый, так что всему юмористическому трио осталось лишь с грустным видом и замерзшими конечностями ждать, когда Люмин наконец-то соберется. А делать это она начала несколько дольше из-за отношений с Кэйей, во что, кстати, они договаривались включить Тому. – И сколько еще? – нудит Тарталья. Он понимает все эти женские штучки — опыт общения с женщинами у него есть, иногда даже слишком тесный. Чего стоит недавний случай с Тоней: она огрела брата шваброй за то, что он уронил ее пудру. Хоть ему и не хотелось вспоминать об этом, синяк оказался настолько заметным, что о нем уже спросили все, кто только мог. А от той пудры, между прочим, не отвалилось ни песчинки! Несправедливость сплошь и рядом. – Пять минут, – после небольшой паузы прочитал Кэйа в переписке и быстро наклацал ответ. Тома вздохнул: – Умножай на два. – Радуйся, что не на десять. Ветер на улице грозно гудящим порывом ударился в дверь, из-за чего та грохнула. Погодка не сахар. В подъезд их практически задуло, так что Тарталья поежился от понимания, что скоро он снова окажется на улице. – А нельзя у нее дома подождать, а не как собаки под дверью? – аккуратно возмутился Тома, – в чем проблема? Взяли, ввалились за порог, друзья же. Или мы принцессу ждем? Тарталья тряхнул головой. – Нет, нельзя, – затем, словив на себе вопросительный взгляд друга, он стремительно расплылся в широкой улыбке. – Выслуживается перед своей девушкой. – Все должно быть по красоте и как в сопливой мелодраме, – кивнул Кэйя и заметно напрягся, видимо, ворочал в голове варианты, как же подступиться к Томе с признанием. Благо, Томе хватило нескольких секунд, чтобы самому переварить полученную информацию и широко открыть глаза, чтобы утрировать свое заметно вытянувшееся лицо. – Ты когда в нее влюбиться-то успел? – Скорее, в какой момент ты это понял, – по-доброму усмехнулся Тарталья. – Когда она пыталась достать дольку апельсина из пластикового стакана из-под мохито с криками: «я за него заплатила!» Люмин мастерски умеет растрогать даже самым странным действием, подумалось Тарталье. Это можно назвать ее специализацией по жизни. — Пиздец, — весьма лаконично описал свои эмоции, — что еще нового? Тарталья потер большим пальцем ладонь другой руки. Не в бровь, а точно в глаз. Он вдохнул. — Знаешь, почему Картавый все время с нами ходит?  Стоило только начать издалека, как Тома быстро провел параллели и схватился за голову под смех Кэйи. Так быстро понял, наверное, потому что ничего нормального он и не ожидал. — У тебя же девушка была два года назад?.. — Знаешь, похоже, мы многого обо мне не знали. — Бисексуал, я не верю, что ты можешь быть геем, — протянул Тома, недоверчиво щурясь, от чего Кэйа чуть ли не лег со смеху, на что он тоже отреагировал: скользнул взглядом снизу-вверх и обратно по каждому, а затем вынес вердикт.  – Я сочувствую. Не вам. Картавому и Люмин. У них типаж на придурков. Чем плохо? Тарталья готов возражать сквозь собственный смех: зато они профессиональны в своем идиотстве! A сам-то!.. Хотя… Если подумать, то Тома никогда не был замечен за интересом хоть к какому-то полу, потому тема его симпатий покрыта огромной тайной. С разгадыванием жизни Томы не справлялись даже его друзья. Кто знает, что у него в голове, но, наверное, не хлопающая в тарелки обезьянка, в отличие от Альбериха и Чайльда, раз он не ввязывается в сомнительные затеи, либо делает это с выгодой для себя и очень аккуратно, ведь он достаточно популярен у девушек с таким-то ростом и подтянутым телом, которому можно позавидовать даже Тарталье. Так или иначе не нужно доказывать, что он единственный по-настоящему умный, что весьма плохая статистика для компании из трех человек. Вдруг дверь на лестничной клетке выше открылась, и из глубины коридора выпорхнула Люмин, одетая в белую шубку, так подходящую ее светлым лакированным кудрям. Маленькая черная сумочка, явно от какого-то известного и дорогого бренда соскользнула с ее плеча и повисла на сгибе локтя, когда она резко обернулась, чтобы закрыть дверь. – Чего хихикаем? – весело спросила она и, оборачиваясь на парней, первой улыбнулась все же Кэйе. Тарталья не смог не хмыкнуть, когда заметил, в насколько глупой и влюбленной улыбке расплылся Кэйа. – У меня эмоциональный шок, – мрачно сообщил Тома. Тарталья знал, что все это в шутку, на самом деле он рад за друзей. – Славно, – улыбнулась она, сразу поняв, о чем речь, развернулась на пятках и потопала вниз по лестнице. – Так, нам нужно зайти в художественный магазин за какими-то маркерами Итэру, еще вчера я потеряла гигиеничку и… – она благодарно кивнула, когда Альберих придержал ей пережившую несколько поколений дверь подъезда, а Чайльд закатил глаза: конечно, если Люмин вышла на улицу, она найдет тысячу дел, по которым она всех и потащит, – твою мать, я укладывала волосы полчаса! Секундная пауза прервалась громким смехом, а Люмин, надувшая губы и разочаровавшаяся в сегодняшнем дне, замерла на середине каменной дорожки. А что говорить, если все, что тебе осталось делать – это смотреть, как твои волосы безвозвратно путаются и пушатся на ветру? Кэйа, видимо, убежденный в собственном бессмертии, решил потрепать свою девушку по голове, за что тут же огреб, нарвавшись на очередную тираду отборнейшего мата. Тарталья подумал, что должен сохранить эту секунду в памяти как ценное воспоминание. Также в голову пришла мысль о том, что ему очень сильно хотелось, чтобы здесь был Скарамучча. Он скучает по своему французу перманентно. Однако Скарамучча и так частенько навещал их гулянки, причем, с энтузиазмом. Значит, не убегает. А от тусовок он имеет право отказаться. Тарталья не больной на голову, и ему не пять лет, он не обижается и всегда рад поддержать Скарамуччу, если вдруг тот захочет прийти. Они начали много говорить на тему избеганий, ходя вокруг да около главной причины всех их несчастий. Когда-нибудь Скарамучча расскажет сам. Тарталья может быть настойчивее, но ему до ужаса не хочется испугать француза или нарушить его личные границы. Он уже когда-то заклялся, что если Скарамучча начнет сам, то он воспримет такой жест зеленым светом. Долги с тестами по учебе не заканчивались, дни до начала следующих каникул отсчитывались так внимательно, будто они были единственный спасением. Скарамучча всё чаще сидел с Тартальей, и Тарталья вскоре открыл ещё парочку его забавных способностей. Пока сосед, лениво сползший по спинке стула, листал ленту одного из небезызвестных приложений (выбор зависел от настроения), он умудрялся весьма продуктивно делать домашнее задание прямо на уроке. Когда что-то не получалось, он тихо и злобно матерился сквозь зубы. Часто пользовался бесплатной рабской силой и просил прочитать ему длинные описания заданий — ведь ему лень было тратить на это время. Хотя, последнее он делал уже совсем редко. В общем, смешной он. Иногда Скарамучча решал ему задачи по физике и почти пинками отправлял переписывать решение к доске ради оценки. В общем, жили они за одной партой и вправду душа в душу. За месяц Тарталья даже научился выговаривать пару фраз, которые частенько вырывались у Скарамуччи. По началу тот демонстративно закатывал глаза, показывая свое недовольство, а потом совершенно неожиданно и сам втянулся в это. – Ta mère suce, – Скарамучча сделал маленькую паузу, чтобы дать Тарталье запомнить. Если быть честным, то в ту секунду он занимался совсем не тем. Бывали коварные ситуации, когда он бессовестно все прослушивал, залипая на то, как француз говорит на родном языке. – pour cinq euros. – Чего? – будто очнулся Чайльд, бегло глянув на доску. Хотя, урок алгебры мало кого интересовал. Даже Люмин с Кэйей спереди плюнули на решение интегралов и играли в крестики-нолики, где проигрывал, судя по печальным вздохам, Кэйа, причем, раз десятый подряд. – «Твоя мать сосет за пять евро», – вкрадчиво объяснил Эи. Тарталья моментально нахмурился. – Э, бля. – Да не твоя! – упал он лбом на столешницу, содрогаясь от беззвучного смеха. Тарталья вновь ушёл в размышления, на этот раз с едва заметной улыбкой. На русском француз говорил не совсем стабильно, часто коверкал буквы и даже целые предложения. А когда Тарталья вспоминал, что натурально он говорит намного увереннее, резче и быстрее, у него становилось жарко в штанах не только от сиплого голоса Скарамуччи, но и от того, каким образом он говорил на французском: плавный поток гласных и носовых лился из его рта, словно песня, почти без остановок, при том, звучало это намного четче и складнее, чем Чайльд привык слышать на русском. В общем, в его голове это выглядело более, чем просто сексуально. Иногда он терял дар речи. Иногда имел шанс потерять свою челюсть. Где-то на полу. – Та мэр сюс пур сэнк еро, – ходил хвостиком Тарталья и без конца повторял выученные фразы. Крайне недовольный Скарамучча показывал кончик языка, когда его преданный ученик снова даже и не пытался выговорить гортанную «р». Все было замечательно: оскорбления Тарталья схватывал на лету. Но Скарамучча не учел одного — если учишь других ругаться, готовься слышать это в свой адрес первым. На постоянной основе. – Я подставил собственную мать. А Тарталья не унимался. – Écoute, vraiment… tes yeux, on dirait qu’ils m’ont arraché le cœur. Je t’aime, – Однажды как-то растерянно сказал француз, своей рукой зачесав челку Тартальи назад, когда они курили на остановке. Ему пришлось поднять руку так высоко, что Тарталья на чистом автоматизме тыкнул своей жертве пальцем в подмышку. Для профилактики. Хотя теплая куртка и спасла француза, его гордость все равно была задета. Чайльд не забыл — и повторил это в тот момент, когда Скарамучча, сидя на мвоей излюбленной столешнице, лениво следил за тем, как его руки, как всегда, легли по обе стороны от бедер. – Те зье иль мон арашэ ле кер. Он подозревал, что это было невыносимо криво и ужасно сказано, но зато было. Тарталья высунул кончик языка, прикусив его. А Скарамуччу закоротило. Да так, что он на секунду замер с широко раскрытыми голубыми глазами, а потом вдруг потянулся вперед и поцеловал. Скарамучча целовался неумело, но, если уж на то пошло, Тарталья и сам давно забыл, как это вообще делается — особенно сейчас, когда его застали врасплох так старательно, что он даже не сразу понял, куда девать руки. Однако шок был секундным, дальше он быстро понял, что момент упускать ни в коем случае нельзя: мягко и очень аккуратно Чайльд вовлек Скарамуччу в более глубокий поцелуй, надавливая на затылок. Он перебирал волосы, цеплял языком язык француза, подначивая двигаться более активно. И Скарамучча слушался. Жался ближе, скрещивал ноги за спиной у Тартальи, и это было так трогательно, что Чайльд побоялся переборщить со своей обычной жадностью. Язык француза двигался размашистыми смазанными движениями, а сам он тихо промычал что-то прямо перед тем, как отдалиться. Пару секунд они смотрели друг на друга таким взглядом, словно впервые увиделись. Первым рассмеялся Тарталья и уткнулся в чужое острое плечо, втянув любимый запах и тяжело выдохнув, когда длинные пальцы вплелись ему в волосы. Затем его голову подняли одним пальцем за подбородок, а голубые глаза снова внимательным взглядом впились в его собственные. Кажется, какое-то количество крови успело перелиться из мозга чуть ниже пояса, и он проглотил вязкую слюну прежде, чем снова приблизиться к губам Скарамуччи. Телефон в кармане завибрировал. Тарталья не сразу услышал, хотел даже проигнорировать, но вдруг там что-то серьезное? Глянув на экран и увидев четыре буковки, он вздохнул. Ничего важного. – Что, Тоня? – Чайльд сказал это на самом вымученно звучащем выдохе в своей жизни. –  Где, блядь, мои чипсы? – зло поинтересовалась она. – У меня в животе, – равнодушно сообщил Тарталья, с серьезным видом поглядывая на француза, будто тот мог исчезнуть в любую секунду. Путей отступления у него маловато, ведь Тарталья все также склонялся над ним. – Переведешь мне деньги. Хотя, лучше купи мне новые. Ты где сейчас? – У Скарамуччи. – Такими темпами вы скоро съедетесь. Чем вы там вечно занимаетесь? – Языковым обменом, – выплюнул Тарталья и бросил трубку, кладя телефон на столешницу и притягивая к себе француза. Это была их с виду маленькая, но такая большая в действительности победа. Возможно, загоны проигнорировались, потому что внимание Скарамуччи сосредоточилось на новом источнике стресса – пробных экзаменах, которые напугали каждого. Скарамуччу так точно. Русский был написан буквально с горем пополам, он долго загонялся, но Люмин взяла все в свои руки. Тарталья не знал, о чем они общались, когда вместе заскочили в маленькое кафе после школы, но на следующий день он пришел абсолютно вменяемым и вновь обретшим надежду на будущее не под мостом с абсолютными неудачниками. Чайльд все время говорил, что Скарамучча талантливый и сильный, а экзамены не такие страшные, как воспринимает его мозг. Возможно, иногда людям нужен взгляд еще немного дальше, чем просто со стороны. В любом случае все прекрасно понимали: никто не был полностью уверен в своих словах. ЕГЭ оставался ночным кошмаром для каждого. Иногда они собирались впятером, чтобы вместе готовится к экзаменам, но в конце концов все равно смотрели ускоренные видео того, как индусы строят дома из глины – в общем, делали все возможное, чтобы не учиться. Скорые каникулы после такого потрясения немного обнадеживали. Теперь у Томы с Кэйей появилась прекрасная возможность ходить в зал вместе с Тартальей, которой они с радостью воспользовались. Привычка Тартальи разглядывать бицепсы вечером в зеркале, пока он чистил зубы, не только прогрессировала, но и дополнилась желанием сделать тысячу фотографий, в которой он себе не отказывал. Да так, чтобы сравнить с парнями, ничего особенного. Приближались не только каникулы, но и вместе с тем праздники. Тарталья так ничего и не смог придумать, поэтому, скрипя зубами, заручился поддержкой Люмин, что с глазами, полными огня, согласилась пройтись с ним по магазинам. Душу яркими нитками связало ощущение предвкушения. Чувство не тяжелое, совсем нет, но вес у него все-таки есть. Жизнь налаживается еще больше, и это не могло не радовать.

~~~

– Ma puce, je pars dans une petite ville, pas loin de Sotchi, pour une petite semaine. Pour le Nouvel An, je te laisse ici. Je pense que tu vas survivre, non? – как всегда воздушная и легкая на подъем Мадам Райден буквально летала по кухне. Вечером Тарталье пришлось немного задержаться, потому что Скарамучча не мог доделать вариант из сборника для ЕГЭ, поэтому они вновь пересеклись с ней. По правде говоря, хоть Чайльд и помогал, он сам не знал половину ответов, поэтому их пришлось искать на просторах великого и необъятного Интернета. – Tu y vas avec ce type? – Скарамучча недоверчиво поднял одну бровь. Он доедал виноград, оттягивая конец их перерыва на попозже, а Тарталья, сидя рядом, не понимал ни слова, но по скептическому взгляду француза понял, что он не очень доволен сказанным Райден. – Pourquoi tu me regardes comme ça? Oui, – она остановилась, уперла руки в боки. – J’ai déjà papoté avec ton père, il m’a dit que c’était un bon choix. Тарталья мог лишь мотать головой из стороны в сторону, глядя на говорящего, словно потерявшийся щенок. Все, что он мог понять и сказать на французском, явно не понравится матери его парня. На пару секунд они замолчали. – Parfois j’oublie que vous êtes restés amis. Мадам Райден тепло улыбнулась и пожала плечами, вновь принимаясь за свои дела. – On a toujours été plus amis qu’amoureux, tu sais. Они еще немного поболтали, Тарталья почти уснул, как вдруг Скарамучча повернулся к нему лицом: – Будешь жить у меня с двадцать восьмого числа и до второго? – А-а-а? – только и смог выдать Чайльд. Слишком сказочное предложение. – Встретим Новый Год одни, – он замялся. – Ну, или, если хочешь, куда-нибудь пойдем, это тебе решать… Тарталья широко улыбнулся и подмигнул, тихо ответив: – Здесь и думать не надо.

~~~

После Рождества, которое Скарамучча провел с мамой и ее новым мужчиной, на которого он отреагировал с абсолютным безразличием, они не виделись. Свободное время было, просто Тарталья поехал с Люмин в центр — там всё было в гирляндах, немного снега, красиво. На душе было легко, спокойно. Они много смеялись, аж животы болели. А потом случайно наткнулись на те самые кольца в ларьке — те, что прям засели у Тартальи в сердце: на одном кольце рыжий кот, на другом синий, а гравировка на обратной стороне гласила: «Fortes fortuna juvat». Скарамучча носит кольца. Ему должно понравиться. Люмин советовала, как их упаковать и подарить. Все-таки прекрасно, когда кто-то знает толк в подарках – Тарталья, конечно, в этом плане совсем беспомощный. В морозном воздухе витал запах еды, глинтвейна и корицы, ровно такой же, как и спустя пару дней, когда Тома с Тартальей выходили из зала и шли по короткой аллейке. Кэйа откосил от дня ног, сославшись на репетитора по истории, с которым он готовился к ЕГЭ. Уже давно стемнело, а украшенные проспекты сменились молчаливыми людскими муравейниками. Говорить было особо не о чем, так что Тарталья лишь тупо смотрел вперед и слушал шуршание двух курток со скрип ботинок при каждом шаге. Топ, скрип, топ… Кругом ни души, а если жизнь и встречалась, то с очень сомнительным образом своего существования. Вот они обогнули фонарь, Тома сзади что-то тихо пробубнил, но Чайльд не стал переспрашивать, перешли дорогу во дворе, прощемились через переполненную тесную парковку, чтобы выйти на тротуар, как в последнюю секунду что-то глухо ударилось о машину справа, звякнуло – «звиньк!» – и, царапнув нос, оставило за собой едва уловимое, но заставившее зажмуриться каждого «скр-р-р». Тарталья тут же поднял глаза и уперся взглядом в трех спортиков в салоне, типа тех дворовых декоративных бандитов. Попали. Пара написных слов точно вылетела из его рта, еще тирада осталась в мыслях. Словно в замедленной съемке мужчины выскользнули из машины, тремя темными тенями нависнув над ними. – Слышь, ты че творишь?! Ты своей сумкой по тачке заехал, – тыкнул пальцем Томе в грудь первый. У Тартальи тут же скрипнули зубы. – Видел, нет? Это не жигуль, понял? Эта ласточка стоит больше, чем ты за всю жизнь бабок поднял. Тоскливым взглядом Тарталья глянул на старенький черный пассат. Затем встрепенулся и третий, не русской внешности мужик, плюнул Томе под ноги, подскочил к левой фаре и начал светить фонариком на телефоне. – Царапина. Вот, вот она. Ты че, думал, проскочишь — и все, да? – темный палец скользнул по аккуратной царапине на фаре. – Ну-у, тут косарей пять за полировку. Тома подошел к бамперу и прищурился. Видимо, царапины там не увидел. Вот же гиены. – Я шел мимо. Задел бампер, царапина на фаре. Машина целая. Не начинайте, – покачав головой, Тома вздохнул. Подумать только, на памяти Тартальи — это первая передряга, в которую именно этот его друг попал по «счастливой» случайности. От этого второй, самый крупный, взвелся еще сильнее. Чайльду подумалось, что, если ткнуть его в венку на лбу, он должен непременно лопнуть. Нашли, бляди, где денег сорвать. – О-о-о, герой нашелся! Сейчас батю позовем, или мусоров – на выбор. Но учти, бате это не понравится, а мусора и протрясут на те же бабки, и в базу запишут. А по жизни тебе потом уже никто не поверит, что «просто задел». Такой подарок на праздники себе хотите? – Но мы же хотим решить все, как взрослые люди, правда? – подхватил армянин, закупающе подняв бровь. Если сдаться сейчас – всю жизнь будут прогибаться. Еще и эти животные-герои панельных джунглей по ушам проедутся и бабки заберут. Тома это прекрасно понимал, просто по жизни был мягче. Он всегда отвечает за факты, Тарталья – за месиво. И, видимо, разбитого носа не избежать – каждый из присутствующих здесь слишком хорошо знает, что такое безосновательная гордость. – Платить за то, что вы водить не умеете, мы не будем, –  твердо сказал, словно плюнул, Тарталья. Он повысил голос достаточно резко, чтобы все четыре пары глаз мгновенно уставились на него. – Совсем охуел? – подлетели к нему все разом. Сердце коротко дернулось – инстинкт сработал. Опасно. Не парни из класса – эти могут и покалечить. Видно же, что им по жизни делать нечего. Но страха как такового не было. Не впервой. Можно было сказать, что без видео они не заплатят. Но Тарталья понятия не имел, блефовал ли Тома, или действительно испортил им фару, хоть и верил ему беспрекословно. – Цирк на публику устраиваете, чтобы обозначить себя клоунами? Бессмысленно. Все это абсолютно безнадежно, но здорово тянет время. – Сейчас кровью долги своего друга платить будешь, шкет, так чтоб по-пацански, – прорычал средний. Закипел он, видимо, до предела. Тарталья напрягся вслед за тем, как увидел его ходящие желваки, а затем криво усмехнулся. – Какие долги? К своему корыту прохожих не приплетайте. Где доказательства, что царапина наша, кроме ахов и вздохов вашего друга? Не в тачке дело, а в деньгах, которые сорвать с кого-нибудь хочется? Это ж насколько низко… Прямо перед ним три обозленных коротколапых псины с пеной, ручьем текущей изо рта, замерли, будто готовились к нападению. – Завтра в восемь на Лихачевке между двумя заброшенными корпусами, там и решим. Не приползете – будем считать, что слились. Мы знаем, что живете здесь на районе, по школе не трудно найти. А дальше, думаю, знаете сами, – мужик склонил свою лысую голову на бок и одарил их самой противной улыбкой, которую Чайльд когда-либо видел. «Отказ – капитуляция,» – неоновой табличкой пробежало в мыслях. Они выжидающе уставились на своих жертв, и когда Тома заторможено кивнул, а, уходя, хлопнули Тарталью по плечу: – Поговорим по-мужски. Так, чтобы потом каждый раз, когда шнурки завязываете – вспоминали нас. А потом быстренько запихнулись обратно в легковушку и ретировались, словно ничего и не было, лишь Тома продолжал смотреть им вслед, задержав взгляд на пустой снежной дороге еще на полминуты. Если трусливо не придет, могут найти и в подъезде подождать. А там темно, там больно, там никто не услышит. Такими темпами он эти угрозы в зубах и посчитает. Позволить, чтобы кто-то из них с Томой оказался в травмпункте, он не мог, но выбора не было. Просрать собственную честь не хотелось. Тарталья отвернулся первым – достал зажигалку, дрожащими руками вытряс последнюю сигарету и со всей злостью начал чиркать зажигалкой. Подпаливаться бумага как назло не хотела. – Блядство, – прошипел он сквозь зубы. Сегодня двадцать седьмое число. Завтра двадцать восьмое. Настроение не то, чтобы просто испортилось, оно повесилось.