Проклятое озеро

Расцветали, не спаслись,

Осыпали головы

Лепестками злых цветов

(с) Сруб, Песни злых цветов

Чёртовы цветы заполонили лагерь. Чёртовы сорняки повылезали везде. Странные, кривые, извилистые — с чёрными листьями, белыми прожилками и ярко-алыми цветами. С противными колючими шипами, которые впивались в пальцы до крови. Острые лепестки, рваные края, злые цветы. Цветы пели. Что-то невнятное, многоголосое, о страхе и о смерти, о тенях и болотах, о самых страшных людских кошмарах, о долгой зиме, одиночестве, отчаянии и боли, о том, как выстрелы пробивают тело, как темнеет кровь на снегу, как верёвка впивается в кожу, как соскальзывают замёрзшие окровавленные пальцы, как бездыханное тело выносит на берег… — Леоне! Чужой крик пугал — в нём настоящий страх и тревога, но Аббаккио не мог пошевелиться, даже если бы хотел — не мог. Сердце разрывалось, он помнил — странного мальчика и три пустые койки, пропавший детей, и почему никто не возвращался в лагерь… он помнил, зачем вернулся он сам, помнил, как шёл по следу мертвеца… это всё была его вина, только его вина, и он просто хотел всё исправить… Слишком поздно, Леоне чувствовал, как горло ледяной хваткой сдавила верёвка, и мир перед глазами почернел. Злые цветы прорастали кровавыми пятнами, а мальчишеский голос, чей-то очень важный голос, звучал всё тише, будто из-под воды. В невесомости и кромешной тьме он не мог и пальцем пошевелить. Между небом и землёй, держась за тонкую грань жизни и задыхаясь в объятиях смерти, Леоне чувствовал только холод в глотке и под рёбрами, и как острые снежинки впивались в кожу. Тихо скрипели чёрные сосны, тихо пели цветы.

***

Джорно знал, что это — лишь сон. Та глупая болтовня в столовке, про родительский день — вот с чего всё началось. Хотя Джорно не помнил, как заснул, он знал точно, что наяву с ним такое бы никогда не произошло. — Твоя мать сказала, что ты в этой дыре до конца лета. Он не походил на Джорно, хотя утверждал, что он — его отец. — Ты меня боишься что ли, сопляк? Слово резануло по ушам, Джорно привык, что так обзывается только злой вожатый. А Он смотрел свысока, с нескрываемым презрением, будто задаваясь вопросом… — Как такое убожество может быть моим сыном?        Красные глаза впились в душу, огромный мужнина наклонился над ним, закрывая свет широкими плечами. Злая улыбка вгоняла в дрожь, и Джорно попытался уйти, вырваться, спрятаться, исчезнуть… но у него не вышло, снова… будет больно, они всегда делают больно, стекло врезается в кожу… — Хватит убегать, Джорно. Если хочешь жить, тебе пора высунуть голову из песка и проснуться. И наступила тьма. Джорно подскочил на кровати, судорожно вцепился в одеяло и замер, будто в ожидании удара, но ничего не произошло. Бешеное сердцебиение быстро успокоилось — на самом деле, он видал и пострашнее кошмары. Джорно медленно открыл глаза, оглядел знакомую, ставшую почти родной, комнату и не заметил ничего подозрительного. Царил сумеречный полумрак, только непонятно, солнце уже село или ещё не взошло — он не помнил, когда заснул… ещё рано для завтрака или Джорно проспал ужин? И вот ещё, что странно — окно распахнуто настежь, но в комнате совсем душно, ни дуновения ветра, ни утренней свежести. Только с улицы доносились странные звуки — какое-то невнятное пение. Прислушавшись, Джорно понял, что слышит его даже здесь, прямо в комнате. Он тихонько выскользнул из-под одеяла, так что даже матрас не скрипнул, и прокрался к соседней койке. Но Фуго крепко спал, зажмурившись и сопя, а его голова зачем-то была усыпана белыми и красными лепестками. Это что, какой-то розыгрыш? Их новая игра? Обернувшись к Мисте, он заметил, что тот сжался в клубок, плотно закутавшись в одеяло и, кажется, вообще не дышал — хотя обычно храпел как паровоз. Сверху аккуратно лежали какие-то колючие цветы, большие и маленькие. Поверх бинтов... хотя Миста же вроде снял бинты, разве нет? Джорно никогда не видел таких странных острых листьев и чёрных лепестков. Но цветы — это ничего страшного, верно? — Пока не поздно, вернись, лишь во сне ты обретёшь покой… Чёрт, нет. Говорящие цветы — это страшно, а поющие — просто какой-то кошмар. Джорно быстро понял, что в комнате он оставаться больше не может, даже со спящими Мистой и Фуго, и быстро вышел прочь, рискуя нарушить комендантский час.

***

В пустом коридоре было тише. Из некоторых приоткрытых дверей просачивалось странное пение и бормотание, и в кроватях лежали другие дети, такие же безмолвные и неподвижные, как и его друзья. Возле лестницы Джорно обнаружил какую-то девочку, в ночнушке и тапочках, она спала прямо на полу, прислонившись к стене. Он честно попытался её разбудить, тряс за плечо и звал, но ничего не работало — где-то снаружи цвели проклятые цветы, и их спутанные голоса звучали вдали, но как будто совсем близко, прямо в сознании… Он, тревожно оглядываясь, спустился вниз, в общую комнату — и вдруг на диване обнаружил Триш. Она свернулась клубком вокруг диванной подушки, и выглядела совсем маленькой. Джорно сразу бросился к ней, он заметил ободранные коленки и грязь на дорогой красивой юбке — и что в ногах у неё вилась какая-то странная лоза. Чёрная, колючая — Джорно поцарапался. Он знал, что должен её скорее разбудить — Триш почти не дышала, как и Миста, как и все остальные… Нужно вернуться — наверное, нужно вернуться, ведь Джорно точно не справится один… если эта хрень опасна, он должен её остановить… нужно что-то сделать, но что? Нет, нет, он не справится один — он даже понятия не имеет, что делать, если никто не проснётся! — Они все мертвы… все, кого ты знал и любил, все мертвы… — Эй, Джорно, а к тебе приедут родители? Нет? Ничего страшного, зато познакомишься с моими братьями!.. — Миста, ты дебил… — Мы сейчас опоздаем на репетицию! Тупые мальчишки! В зале резко погас свет, и после секундной паники всем вдруг стало очень весело. Джорно не понравилась темнота, но глаза быстро привыкли. Все толкались и хихикали, Бруно пытался их утихомирить, а Наранча вдруг схватил Джорно за руку и куда-то потащил. — Эй… — он вяло возмутился. — Давай, Джоджо, пошли скорее! И они пробрались за кулисы — туда где одна куча штор сменялась другой огромной кучей штор. Шторы уходили вверх и исчезали где-то под потолком. Но идти надо было осторожно, выставив перед собой вытянутые ладони — потому что среди бесконечных слоёв ткани скрывались какие-то железные сценические опоры, Наранча с разбегу влетел в одну из них и чуть не расшиб лоб. За сценой они наткнулись (буквально) на Триш. — АГА-А-А! БУ! Она пискнула и тут же зарядила кулаком в… она целилась в Наранчу, наверное, но досталось Джорно прямо в глаз. Он зашипел от боли. — Ой, Джорно? Вы чего здесь делаете, совсем охренели меня пугать?! — Я не знаю, что мы здесь делаем, — проворчал Джорно, потирая раненый глаз. — Прячемся от злых цветов, конечно! Кстати, не знал, что ты тут, Триш! Как здорово, вместе веселее! Он чем-то защёлкал — и пол осветил маленький и тусклый карманный фонарик. — Почему ты не достал это раньше… — Так чтоб не спалили! — А свет зачем вырубил в актовом зале? — Триш уперла руки в бока, возмущённая, совсем как взрослая. Кажется, она злилась не за себя, а за то, что их вожатому теперь усмирять весь этот хаос. — А это не я. Откуда-то со сцены послышались крики вроде «О нет, меня что-то схватило!», «Мы все умрём!!!» и «Мамочка, спаси меня!». А здесь, за кулисами, было странно-тихо. Из-за штор создавалось ощущение тесной коморки, хотя на самом деле пустота уходила далеко вверх и в разные стороны. Пока горел фонарик Наранчи, всё вокруг поглощала тьма, а их силуэты казались тощими и кривыми. — Ну так, хотите узнать про цветы? — он прошептал странным, ещё более детским и ломанным, чем обычно, голосом. Триш молча насупилась, даже замечание не сделала кривляниям Наранчи. Он, похоже, воспринял это как «да». Черт его знает, какая муха его укусила, что именно сейчас приспичило рассказать страшилку. Именно эту. — Дело было давным-давно, вот как! В древние времена. В нашем лесу на берегу Озера жило настоящее древнее племя. И там, где сейчас ручей и болото, там у них был алтарь для жертвоприношений. Настоящих, человеческих! Раз в год жуткие древние люди молились своим злым богам, чтобы вымолить у них хороший урожай и хорошую жизнь, чтобы никто не помер от чумы, и всё такое. А чтобы боги точно услышали, они убивали жертву долго и мучительно, чтобы вся земля вокруг к утру была красной от крови. И однажды на болоте начали расти странные цветы, которые питались только человеческой кровью… — Не бывает таких, — шепнула Триш, — я в учебнике биологии читала. Но сама она почему-то побледнела, почти как штора. — И тогда к древним людям пришло их злое божество, которому они так старательно молились, и оно милосердно погрузило их всех в сон… женщин и детей, и стариков… и убило их всех. — Убило? — Убило, насовсем! — Но зачем? — Из милосердия, конечно! Но ещё, говорят… оно забрало жизни всех-всех, и целое болото было усеяно трупами — они и до сих пор там, где-то под водой, и иногда случайно из трясины высовываются их руки, ноги и головы… оно всех убило, забрало их силы и их души… чтобы потом вернуть к жизни одну девушку, которую за день до этого замучали на жертвенном алтаре. — Как-то… несправедливо? — А злые цветы считают, что справедливо. Если очень хочется кого-то вернуть, то одна жизнь может стоить тысячи. Наранча сам на себя не походил, если честно. Он слишком серьёзно рассказывал эту единственную страшилку, и ни на что даже не отвлекался — будто глупая сказка была не просто глупой сказкой. Он подмигнул Джорно и улыбнулся во все тридцать два: — Это твой шанс, Джоджо, понял? Давай, беги, пока они не видят! И толкнул Джорно вперёд, прямо в кромешную тьму. — Не верь песням злых цветов, не верь зловещим снам… Нужно вернуться, нужно найти выход из посмертия… Его накрыло резкое чувство падения… и Джорно снова проснулся. Прямо на полу, где-то между столом и диваном. Лёгкие сдавило, будто не вдохнуть и не сдвинуться с места, и какое-то время он просто лежал на спине, глядя в потрескавшийся потолок общей комнаты. За окном темно, но не слишком, над лагерем сумерки, но непонятно, утренние или вечерние — он проспал ужин, или проснулся ещё до завтрака?.. Джорно не помнил, почему он здесь, а не в своей комнате. Вроде, что-то его напугало? Нужно куда-то… но куда он шёл? Он медленно сел и понял, что по рукам у него вились какие-то лозы, и тут же их содрал. Взгляд блуждал по просторной комнате, пока не наткнулся на диван и там — Триш. Она свернулась в клубок, обнимая подушку, и почти не дышала — она уже не проснётся, цветы распустились, и она была с ним там, во сне… разбитые коленки оплетали чёрные стебли, из них торчали острые алые цветы. — Память не стоит сожалений, тишина не стоит слов… милый Джорно, возвращайся туда, где тебе не страшно, где тебе не будет плохо… Он отшатнулся, вскочил и побежал. Наверное… надо найти кого-то из взрослых? В конце концов, Бруно ведь обещал… казалось, будто целую вечность назад — Бруно ведь обещал, что ничего плохого больше не случится, что никто не умрёт… Большая железная дверь с грохотом сомкнулась за спиной, надо бежать прочь, на улицу, дальше от людей, от кошмаров, шёпота и пения — прочь. Но чёрные стебли вились по земле и здесь, но цветы распускались не везде, а только… — Где пролита кровь… была пролита кровь… злые цветы поют свою песню о жестокой, жестокой смерти… Джорно бежал. Он знал, что больше нельзя останавливаться, что это было не первое его пробуждение, и что в следующий раз вырваться из сна будет сложнее, гораздо сложнее. Но куда бежать — он тоже понятия не имел. Где-то на территории лагеря находились домики вожатых, но детям ходить туда запрещено, и Джорно никогда их не видел, только направление мог бы угадать. Но соваться в чащу леса, не зная дороги наверняка — рискованно, это он уже запомнил. Страшно подумать, что будет, если случайно пересечь границу — в прошлый раз они все чуть не погибли, а Миста… Не придумав ничего лучше, Джорно побежал к Озеру по знакомой дорожке. Тут и там попадались цветы, будто разбросанные случайными пятнами. Он видел пустую площадь, покрытую голым асфальтом, где торчал флаг, но вокруг ни души, а сумерки так никуда и не делись, в плотном сизом небе не разглядеть ни солнца, ни луны. Но для сумеречного утра как-то слишком тепло — и никакого ветра. И ничего не слышно, кроме пения вдали. Джорно вбежал на холм и оглянулся — отсюда видно поллагеря, а с другой стороны — спуск к воде, пляж и волейбольная площадка. Он надеялся найти кого-нибудь, но — нет. Тогда взгляд упал на большую раскидистую сосну, к которой крепились качели. И у самых корней он заметил огромный куст чёрно-серых зловещих листьев, плотно укрывающих что-то, похожее на… тело? Джорно с опаской приблизился, он догадывался, что злобным поющим-говорящим цветам не понравится то, что он собирался сделать. Но кровавые бутоны ещё не распустились, будто что-то им здесь… не подходило? Возможно, это последний шанс хоть кого-нибудь разбудить. Под чёрной лозой скрывалось лицо… белое, и… Джорно сорвал колючие стебли, снова царапая пальцы… он замер на секунду, когда узнал спящего человека, и засомневался. Но страх остаться в одиночестве пересилил. Острые лепестки царапали пальцы, и вопли проклятых цветов звучали будто внутри сознания, далеко и близко — Джорно очень боялся заснуть, так что даже не моргал. Человека он тоже боялся, и это даже хорошо — страх не позволял расслабиться ни на миг, и точно не позволил бы уснуть.

***

— Какого нахуй блять… Голова раскалывалась, как после худшего похмелья в жизни Леоне, и чернота отступала медленно, будто совсем не хотела его отпускать. Руки чесались, вся кожа чесалась из-за глупых чёрных цветов… Нет… только не… Леоне резко сел. Нет-нет-нет, только не снова! — Бруно! Он почти ожидал, что Бруно будет здесь, как в прошлый раз. Что уже всё кончилось, уже слишком поздно, они все мертвы… Но Леоне почувствовал запах страха, а не смерти. Прямо напротив — на него таращились испуганные зелёные глаза под глупой чёрной чёлкой… — Джорно Джованна? Какого хрена? — Т-ты выглядел… как будто мёртвый… — Конечно, — Аббаккио выпутался из проклятых цветов, — они возвращают назад, в посмертие. Но ты, — он смерил ребёнка острым оценивающим взглядом, — определённо не мёртв. Что ты сделал, Джованна? — Я? Я п-проснулся… — Вот и отлично. Малец замер, открыл рот, потом закрыл рот. Смешной он. И странный. Аббаккио видел невооружённым взглядом, что что-то с этим парнем не так, что он не похож на обычных детей, и ведёт себя иначе. Он знает слишком много того, чего не знают они — он готов к боли… и даже к смерти. Но сейчас речь не об этом. — Я нахуй придушу Ризотто.

***

Джорно хлопал глазами. Пока он понял только одно — что не зря разбудил злобного вожатого. Аббаккио, похоже, что-то знал о происходящем… хотя изначально это был порыв чистого отчаяния — Джорно просто понятия не имел, что ещё делать, да и к тому же Аббаккио вроде как спас его от хулиганов — во сне, получается?.. — Идём, тебе нельзя здесь оставаться. Джорно встрепенулся. Громкий (и всегда чем-то недовольный) голос вожатого помогал сосредоточиться на реальности — и противостоять чарующему зову цветов. — Т-ты знаешь, что происходит? — Джорно вдруг забыл, стоит ли называть Аббаккио на «ты» или всё-таки на «вы». И решил выбрать первое — все остальные вожатые были не против. Аббаккио поморщился. Они шли по тропинке в лес. — Лютая хуйня происходит, вот что. Слышал уже страшилку про цветы на болоте? Джорно покачал головой… потом кивнул. — Эти штуки, — Аббаккио даже остановился, чтобы вырвать с корнем целый куст проклятых цветов… и, к удивлению Джорно, они рассыпались в пыль, когда вожатый их со злостью сжал сильнее, — пытаются вас всех убить. Обычно никто не может проснуться, и в прошлый раз, когда Бруно меня разбудил… было слишком поздно. Он сказал «в прошлый раз»? Значит, Аббаккио видел раньше, как цвели эти странные цветы… — Бруно? Мы… его найдём? Он в порядке? — Нет, — Аббаккио скрипнул зубами, — и хватит глупых вопросов, пока я не пожалел, что взял тебя с собой. Мы идём за грань, к источнику этой заразы. — Н-но… ты же знаешь, что делать, да? Чтобы злые цветы… остановить… Вожатый замолчал. Джорно знал, что взрослые так молчат, когда не могут ничего сделать. Чем дальше они уходили от лагеря, тем мрачнее становился Аббаккио. — Чёртовы сорняки не успокоятся, пока не выпьют до дна жизни всех на берегу Проклятого Озера, — он всё же ответил, будто повторяя чьи-то слова… наверное, Бруно знал больше о злых цветах, — это воплощение боли и смерти, оно такое же древнее и могущественное, как Дух Озера, и эта чума… её не остановить. Джорно чувствовал, как от холода побежали мурашки по коже.

***

… от холода? Цветы бледнели и осыпались, когда они с Аббаккио приближались. Но «сорняков» в лесу становилось всё больше — они действительно шли к эпицентру — наверное, к тому самому болоту с алтарём для жертвоприношений. Трава под ногами тоже чернела, кроссовки проваливались в зыбкую почву и хлюпала вода. В изогнутых странных деревьях ему мерещились руки, силуэты и лица — это всё Наранча с его россказнями про мумифицированные трупы, сотни лет скрывающиеся в трясине… — …зачем? — он тихо спросил, не надеясь на ответ. — Зачем они это делают?.. Бруно говорил, что иногда зло — это просто зло, боишься ты его или нет, избегаешь или защищаешься, оно просто есть и просто причиняет боль. В прошлый раз… тот монстр, девушка-богомол, она была одержима местью. Джорно знал, что это такое — когда делаешь больно в ответ на боль. Но зачем кому-то убивать десятки, сотни людей… неужели они настолько… — Сейчас мы у этого мудака и спросим. Хотя нет, я спрошу, а ты стой здесь и не высовывайся, я передам привет. И Аббаккио, даже не оглядываясь, ушёл. То ли у Джорно от всех этих мистических болот перед глазами плыло, то ли силуэт вожатого в самом деле подрагивал и мерцал в сумраке леса. К слову, погода совсем не менялась, с самого первого его пробуждения темнее или светлее не становилось, и Джорно начал уже подозревать, что сумрак — тоже часть наваждения. Будто цветы поддерживали вокруг себя комфортную среду… он читал в учебнике биологии, как разные виды перестраивают ареал обитания под себя, ведь иначе они погибнут… Джорно почувствовал, как ноги слабеют и коленки подгибаются. С уходом Аббаккио вернулось удушающее тепло, и с новой силой цветы стали звать, уговаривать, петь о сладких сновидениях и чарующих кошмарах — не выдержав, Джорно подорвался с места. Но он не совсем дурак, он пошёл кругами, прячась за раскидистыми чёрными елями, и лишь выглядывая украдкой. Чтобы не проваливаться в грязь (и не хлюпать кроссовками, не издавать лишних звуков) пришлось подобрать какую-то палку и, опираясь на неё, прыгать по кочкам и пням. Сквозь заросли виднелась поляна. Посреди поляны — или, вернее сказать, посреди большой грязной болотистой лужи — возвышалось что-то чёрное. Оно бы походило на идола из чёрной древесины, испещрённого полосками и увитого цветами, если бы не… шевелилось. И не разговаривало. Они с Аббаккио яростно спорили, но странные слова идола Джорно мог с трудом разобрать. — Говори нормально, ты, полено от берёзы! — похоже, вожатый тоже ничего не понял. И как он вообще там стоял, посреди этой трясины, даже не замарав свои понтовые чёрные берцы? — Риз, тебе не жить, я серьёзно. Как только Бруно узнает… — Но его здесь нет. Ни его, ни Духа Озера. А есть только ты, жалкая тень, и ты слишком слаб, чтобы меня остановить. Джорно не видел лица идола, повелевающего цветами, но как раз лицо Аббаккио он видел хорошо. И тёмная тварь, похоже, угадала. Вожатый нахмурился — и Джорно точно видел, как под бравадой, показной злостью и самоуверенностью промелькнул страх.

***

Вода кусается. Вода ледяная, чёрная, чужая. Он машет руками, в панике, кричит, задыхается — вода сквозь пальцы, и только страх, страх, страх — он умрёт. Вода едкая, колючая, всё жжётся и болит — ноги сводит от холода, пальцы немеют, и вода обжигает горло, лёгкие, нос. Хочется просто её выплюнуть, но не получается, и в ужасе он делает быстрый и отчаянный, полный вдох — но вдыхает только воду. Он пытается выбраться из последних сил, но слишком больно, и что-то тянет на дно. Больно дышать, больно, больно и страшно до ужаса. Вокруг тьма, не видно ничего — огромная тень закрыла свет солнца. Некуда плыть, ему не вернуться, не спастись. Огромная тень уже здесь, чтобы сожрать его целиком. Умирать было мучительно и страшно. И обидно. Как же… он ведь хотел кому-то помочь? Его рука не двигалась, и в воде расплывалось мутное кровавое пятно. Он так любил, он мечтал сделать всё правильно, защитить… мама и папа… они ведь будут в порядке? Умирать было холодно и тихо. Умирание длилось и длилось, бесконечно долго, пока из памяти не стёрлись все лица и имена. Он не помнил и своего имени, он только знал, что если бы мог, он бы вернулся, но где-то там над водой звучала песня. Злые цветы пели, и этот кошмар продолжался, он тонул и никогда не мог доплыть до поверхности или умереть до конца.

***

Аббаккио замер. Всё же паршиво, когда вот так напоминают о твоей слабости и бесполезности. Даже Бруно, и тот всё время твердил, словно малолетке — «не выходи за границу, Леоне, это слишком опасно» — и был прав, чёрт возьми. Но сейчас — Бруно нет, Бруно сам в опасности, и Аббаккио физически добраться до него не сможет, пока не утихомирит эти чёртовы сорняки. И единственный способ — договориться с красноглазым истуканом, который договариваться — не хочет! — Да, твою мать, ладно! Ты прав, доволен?! Хочешь всех убить — на здоровье, я не тот, кто может тебя остановить! Ну и правильно, наплевать на этих тупых детей. Ты и свой отряд решил угробить, настолько они тебя достали? Риз не шелохнулся, и по его деревянно-каменной роже было вообще ничерта не понятно. В человечьем обличие ещё ничего, а стоит выйти за грань — покрывался трещинами как старое полено, и врастал ногами в своё болото. И ещё цветы эти чёртовы. Леоне ведь говорил с самого начала, что ничего путного не выйдет! Это всё дурацкая затея Бруно — очеловечить прóклятого идола. — Нет. — Что «нет»? Чего ж ты тогда свои чёртовы цветы распустил, так просто, чтоб не скучно было? Они умирают, Риз, до тебя ещё не допёрло?! Деревянная рука на удивление резво взметнулась, Леоне хотел отскочить в сторону, но слишком поздно — ветвистая чёрная ладонь намертво вцепилась в плечо. — Мне просто нужно немного жизненной силы, чтобы завершить ритуал… если не будешь мешаться, жалкая тень, то никто не умрёт. — Это я-то жалкий? Какой ещё ритуал, Риз, прочисти голову! Ты сбрендил, ты их всех угробишь. А те, кто выживут, тебя возненавидят. Да я б тебя своими руками…! Леоне не договорил, он снова попытался вырваться, но идол схватил за горло. Деревянное бледное лицо с пронзительным скрипом перекосило. Он видел эту жуткую злую рожу, и больше ничего, тварь с легкостью вздернула его вверх, и… Ту-дум. Очень громкий ту-дум по деревянной башке идола. С тихим скрипом деревяшка соскользнула, хватка разжалась, Аббаккио рухнул назад и уже снизу наблюдал, как тёмная тварь… рассыпается прахом. Джорно Джованна, будь он неладен, стоял по колено в болоте и с трудом удерживал длинную палку, которой только что огрел Риза по башке. Мальчишка нелепо замер, испуганно пялясь на останки тёмной твари. Стоит признать, это было… неплохо. — Не радуйся слишком сильно. Леоне поднялся сам, а затем вытащил за шкирку мальца из вонючей лужи и поставил на ближайшую кочку. Дубину пришлось бросить, болотная топь её с аппетитным хлюпаньем засосала в свою тёмную пасть. — Злых духов не убить какой-то палкой, а этого — тем более. — Правда? Он не… — Просто сбежал, — отрезал Леоне, — и нам нужно уходить. Здесь больше нечего делать.

***

Джорно всё ещё не мог прийти в себя после того удара. Вроде Аббаккио его не наругал и не похвалил, так выходит… всё нормально? Джорно уже понял, что большого вреда он страшному идолу не причинил, а значит, злые цветы никуда не делись. На обратном пути к лагерю он снова начал их замечать. Кошмар на этом не кончился. Снова вернулся холод… вернее, холод следовал за Аббаккио. Джорно просто чуствовал, но не понимал, почему это происходит. Он осмелел и задал вопрос: — Что дальше? Злой вожатый даже не повернулся в его сторону, он продолжал целеустремлённо топать по тропе к лагерю, так что Джорно едва поспевал. На шее у Аббаккио чёрнела жуткая отметина — неужели, дух так сильно его схватил? — Риз не мог далеко уйти, мы найдём его, если поторопимся. Чем больше чёртовых сорняков, тем ближе проклятый истукан. Да, это Джорно тоже уже понял. Очень хотелось спросить ещё об одном — когда Аббаккио называл эту жуткую тварь «Ризом», он действительно имел ввиду вожатого Четвёртого отряда? То есть, оно было здесь с самого начала, прикидывалось человеком?.. Что-то подсказывало Джорно, что ответ ему лучше не знать. — Мы найдём его… а потом? Аббаккио ведь ещё в прошлый раз чётко дал понять — им не победить духа злых цветов. И стычка на болоте только это доказала. На что он тогда рассчитывал? Или… просто не мог сдаться? Злой вожатый резко остановился и повернулся к Джорно: — Слыш, мелкий. Если есть идея получше — выкладывай, а если нет — заткнись и топай. У нас мало времени, пока злые цветы всех здесь не убили. Наверное, он ожидал, что Джорно выберет вариант «заткнись и топай». Так было бы проще, и почти не страшно. Но Джорно сжал кулаки и быстро затараторил (пока не передумал): — Я знаю, почему сумерки! Аббаккио нахмурился, скрестил руки. Он… не злился? По крайней мере, не на Джорно. Это выражение больше походило на «давай, говори быстрее, пока мне не надоело слушать твои глупости». — Похоже, что злые цветы нуждаются в определённых условиях, очень конкретных. Они волшебные, да? Это они и… Ризотто… они сделали так, чтобы всё время было тепло и сумерки, не закат и не рассвет, всё время пасмурно. Они боятся холода и ветра, солнца и тепла, и если… если бы мы могли что-то сделать… — Джорно сбился со своей пламенной речи, последнюю часть он не очень-то продумал, — если нарушить их идеальные условия… тогда все цветы погибнут… это поможет? Так можно сделать? Он ожидал, что Аббаккио его хоть раз перебьёт. Он почти ожидал, что сейчас получит парочку сердитых комментариев о его скудном уме, или даже оплеуху, и они потопают дальше в угрюмой тишине. Но вожатый слушал на удивление внимательно. Цепкий взгляд замер на Джорно, казалось, Аббаккио что-то решал в уме, спорил с самим собой, прежде чем ответить: — Ты молодец. — …что? Нет, он правда сказал… ?! Что? Да нет, быть того не может... наверное, послышалось? — Не заставляй меня повторять, сопляк. А теперь слушай и выполняй, и чтоб не как в прошлый раз! Иди по этой тропе, назад в лагерь. Спустись к озеру, найди и разбуди Бруно. Потом можешь проверить своих друзей. Если не проснутся… мне жаль. Но надеюсь, они будут в порядке. Джорно вытаращился на него — это точно тот злобный вожатый, которого он знал?! Может, Джорно просто опять заснул от пения злых цветов? Но нет, даже в самом дурацком сне, Аббаккио бы не мог сказать ничего… такого! А потом он развернулся и ушёл, не по тропе назад или вперёд, а куда-то прямиком в лес. И Джорно запоздало понял, что ничего не понял. А что сам Аббаккио-то собирался делать?

***

Холодно. Этот холод не из тех, что можно спокойно перенести, просто сосредоточившись на других, более важных вещах. Холод был глубже, чем простое физическое ощущение. Бруно чувствовал его не телом, а… иначе. Душой, может быть. Било крупной дрожью. Холод принёс с собой воспоминания о первых ноябрьских морозах, о тёмной ночи в Рождество, о ледяном февральском ветре. Бруно почти видел перед собой снежное песочное месиво, сугробы, заснеженный лес… Он открыл глаза и наткнулся на пасмурное небо. Вроде, сейчас лето? Вопреки здравому смыслу — ему на нос опустилась маленькая снежинка. И потом ещё — на щёку, на губы. Бруно понял, что больше нельзя оставаться на берегу. Он медленно повернулся и приподнялся, опираясь на зыбкий ил, чтобы сесть. С одежды и волос стекала вода, что совсем не помогало согреться. Когда взгляд совсем прояснился, и он, пошатнувшись, поднялся на ноги, то наконец заметил в паре шагов от себя… ребёнка. Джорно, похоже, бежал к нему через весь пляж, но резко замер. В глазах — испуг, будто увидал покойника… вернее, утопленника. — Я… э… А-аббаккио сказал т-тебя найти… Леоне сказал найти…? Зачем? Похоже, Джорно дрожал и заикался не только от страха, он весь продрог. Значит, не примерещилось? Холодно... и снег. — Злые цветы… он сказал, что все умрут, а потом все цветы увяли и стало холодно… Бруно, ты знаешь, время ещё есть? Мы успеем, надо всех разбудить? Ребята в комнате, и я видел Триш, она у нас на диване и тоже… спит… И только сейчас Бруно вспомнил ту чарующую кошмарную песню, которую слышал из-под воды. Если всё повторяется, то страшно даже представить… Но в этот раз что-то пошло не так, злые цветы замолчали раньше времени, не доведя ритуал до конца. И раз Джорно жив, а Леоне, видимо, проснулся, значит, надежда ещё есть. Духа злых цветов остановили вовремя и не придётся хоронить десятки, сотни детей?.. Бруно хотелось верить в лучшее — но нужно скорее узнать правду. — Идём.