Проклятое озеро

― Так… и? Кто-нибудь знает, что вообще произошло? Тишина и переглядывания. ― Лес рук, ясно. Так и запишем: никто нихуя не понял, ― объявила Лиз, старшая вожатая. В её домик набилось человек десять, даже больше ― весь вожатский состав, кроме тех, кто… пострадал. Во время загадочной необъяснимой хуйни. Мистической хуйни. Которую даже вспоминать странно, самому себе не знаешь, как описать, а с другими обсудить ― вообще невозможно. И от руководства тоже толку ноль. Конечно, ничего они не знали. Старшие сделали вид, что и вовсе ничего не произошло: подумаешь, весь лагерь ― человек сто, не меньше ― детей и взрослых ― перепутали сон с реальностью и провалялись овощами двое суток. С кем не бывает, а? И снег в июне пошёл ― это же Урал, ничего удивительного. И странный туман, густой как дым ― ладно, чёрт с ним, уже почти рассеялся. ― Съели наверное что-то не то, отравились… ― предположила рыжая Таша, вожатая Второго. Лиз скривилась. ― Это выбросы, ― уверенно заявил Макс. ― Чего и где? ― Хуйни, в Караганде. ― Очень смешно, придурок. ― Нет, это подземные… ― …злые духи… ― …землетрясение… ― …в озере… ― …из бункера, их военные… Балаган. Бруно не вмешивался, он сидел возле двери на скрипучей тумбочке, смотрел, как ребята на полу облепили нагреватель, а остальные, кто не влез ― на кровати Лиз и рядом, на ковре, кутались в пледы и куртки, кто что нашёл. Такое вот лето. ― Буччеллати, а ты что думаешь? Он коротко качнул головой ― разговаривать, да и вообще пересекаться с кем-то даже взглядом, не то что тесниться в тепле, совсем не хотелось. Он бы вовсе не приходил, если бы не просьба Лиз и не три загадочных… недоразумения. Он должен был убедиться лично. Первые двое ― липли друг к другу, пили вёдрами горячий чай, быстро влились в компанию, громко шутили. Сказали, что просто опоздали ― такси высадило не там, у заброшенной жд станции, они заплутали в лесу. Они не помнили, сколько дней прошло с начала лета. Они не помнили, что уже однажды приезжали в лагерь, вовремя, в четвёртом автобусе, вместе со всеми. Но сейчас ― счастливые, улыбки до ушей, хватали друг друга за руки, будто не верили, что выбрались. И ещё один ― особняком от первых двух, подозрительно спокоен и в самом деле похож на вожатого, почти адекватного, почти взрослого. Отчасти ― правда, отчасти все трое не врали ― просто не знали того, что знал Бруно. Забытые. Они не должны были вернуться, но вот ― дышали и мёрзли, смеялись и хрустели чипсами, курили, совершенно живые ― стараниями Идола. Даже третий, пролежавший в земле много больше, едва не обратившийся злым духом, и с трудом вспомнивший себя ― сейчас расселся на подоконнике, скрестив ноги, вдыхал дым. Его нашли у ручья, с пробитой головой ― эта травма будто бы объясняла провалы в памяти, но Бруно-то знал правду. ― Прокофий Профитроллевич, вам там ниче не дует у окна? Забинтованный скорчил страшную рожу, Макс и Сорбет с Джелато покатились со смеху. ― Щас вам подует, умники. Прошей зовите, или хоть Пашей, заебали. ― Слушай, а ты в каком отряде должен быть? И с кем? ― Если бы я помнил, ― он красноречиво указал на голову. ― Хотя одно имя вертится. Риз, вроде. Не знаете такого? ― А, красноглазый! Он… а где, кстати? Парни переглянулись. Таша пожала плечами. Лиз прекрасно знала, кто знает ответ, и тёмным взглядом сверлила Бруно через полкомнаты ― пришлось сказать: ― В медпункте. ― А с этим-то чего случилось? Бруно отвернулся. Приходить на собрание было плохой идеей, лучше бы он остался в корпусе и присмотрел за своим дурным отрядом, или… лучше бы просто… ― Блин, Буччеллати не в духе. ― Бруно, тогда иди и проведай его, ― вдруг распорядилась старшая, Лиз, ― хватит мне глаза мозолить своей тоской. Интересно, это значило ― что можно не возвращаться? Бруно дважды просить не пришлось, он выскользнул в небольшую прихожую, мимо шкафа и холодильника, обулся и вышел прямо так ― не стал искать ветровку под грудой чужой одежды, лень. И в медпункт не пошёл. С Ризотто лучше не видеться ― Бруно не был уверен, что сдержится и не придушит на месте Идола, ответственного за эти видения, туман… за песни злых цветов и за эти дурацкие воскрешения… и за то, что случилось после, когда пошёл снег. А что Идол-Ризотто слёг с пневмонией ― так ему и надо, пусть помучается, уж не сдохнет поди, не сгинет ― можно даже не мечтать. Бруно хотел пойти к детским корпусам, но тропы спутались. Лес не собирался отпускать. Сквозь темень он брёл почти наугад, ноги запинались о корни, ветви смыкались за спиной ― и оказался на берегу Озера, снова. И мокрый снег всё ещё летел и падал, хотя немного ― потеплело. Он замер. У Бруно Буччеллати дрожали коленки. Кому скажешь ― не поверят, но это факт. И руки тоже дрожали. Где-то под одеждой, где-то внутри. Просто трясло, всего целиком, не от холода, вовсе нет. Снова в голове всплыло единственное воспоминание, первый и последний кошмар, холод и вода в глотке, в лёгких, но ― нет, Озера он не боялся. Это вообще был не страх… нет? Не ври себе, Бруно. Страх ― тошнотворный, чёрный, зябкий, болезненный, опустошающий ― это был страх. Он ведь держался весь день, он в порядке, он просто… устал, наверное? Колени подкосились, и Бруно просто… он не вскрикнул, даже не вздохнул, не отрывая глаз от чёрной глади и белых снежинок ― он упал, будто сердце вдруг остановилось, и он умер. Но нет, всё хуже. Он не умер. Он остался. Бруно остался, снова и всегда ― он остался один, на берегу Озера, без прошлого и будущего, с одним лишь кошмаром об утоплении и пустотой в груди. ― Я ведь просил… ― в воздух, в темноту. ― Не оставляй… Я ведь говорил, что нельзя ещё, что слишком рано, ты не обрёл ни формы, ни силы… Почему?.. Кто решил, что одна жизнь важнее другой? И всё… закончилось так?.. Не верю, что всё закончилось так… Он не чувствовал пальцев, лица… не мог понять, это холод снежинок или слёз. И тело, чужое, бесполезное ― глупая оболочка, просто форма ― разваливалось на части.

***

Стук. Стук-стук-стук. Стук-стук. Пауза. Стук-стук-пауза-стук. ― Прекрати, никого там нет. ― Ну, и где они? ― Где-то не здесь ― это же очевидно, балда. Дорогу к домикам вожатых показала Триш (она лучше всех знала лагерь), стучал Миста, а ругался ― Фуго. Джорно молча пялился в тёмные окна. ― Может, они просто… спят? ― Чтобы Бруно ― и забыл про вечерний обход? И чтобы второй вожатый ― не запер вашу дверь и окно после той выходки? ― резонно спросила Триш. Но и без неё все понимали ― что-то недоброе случилось со старшими. Отчего-то сегодня даже темнота ночи не так пугала, как перспектива остаться одним в детском корпусе. Просто лечь спать? Ради всего святого, они ведь и без того двое суток валялись ничком по кроватям ― кто захочет снова спать? Не в ближайшее время точно. ― А я потерял телефон, ― вдруг безнадёжно вздохнул Фуго, ― ещё тогда, когда мы… ну, когда с богомолом. Всех присутствующих дружно передёрнуло. ― У меня такое чувство, что я весь сон… пока это не стало кошмаром… пытался его найти. А потом ― приснилось болото и мертвецы. ― Мне снилось, будто завтра родительский день, и к нам приедут, и что надо шрамы шарфом замотать, чтобы от матери не влетело. А потом я вспомнил про пожар, и что она умерла. ― Мне сначала снилась репетиция и Бруно, а потом ― двое детей, братьев, один задушил второго. Потом опять репетиция, и погас свет, мы столкнулись с Наранчей за кулисами. Никто не ожидал этих откровений, но слова вылетели просто ― будто не жуткие признания, будто самый обычный бред, просто шутка. Трое переглянулись. ― Джорно? ― Два кошмара, ― он тихо признался, облачко пара рассеялось от его дыхания. Он всё ещё вглядывался в тёмное окно вожатского домика, ― в первом меня поймали хулиганы и чуть не скинули в реку с моста, злой гот… Леоне их остановил. Потом приснился отец, которого я никогда не знал. И там тоже была репетиция и Наранча, и чёрные бесконечные шторы. Стук. Стук. По стеклу, негромко. С той стороны что-то зашевелилось. ― Смотрите! Больше походило на бесформенную тьму. Но дверь вдруг открылась ― и там показался сонный ребёнок. Наранча. Только Наранча. ― Эй, ты что там делал? ― А вы ― что тут делаете? Ночь же! Бруно уши всем надерёт, и мне ― за компанию! Они замерли. Наранча сонно сощурился. ― Эм, что я сказал не так? …Бруно? Что-то случилось с Бруно, тоже? ― Не знаю, мы это у тебя хотели спросить, ― обречённо вздохнул Фуго, ― мы его не видели, и второго вожатого ― тоже. ― А, да с этим как раз всё понятно, ― Наранча потянулся и зевнул, и широким жестом пригласил их в домик, как к себе домой, ― перестарался, вот и исчез. ― Это как? Они неуверенно зашли ― совать свой нос в домик старших ведь как-то неправильно, верно? Но внутри не оказалось ничего необычного, ничего странного ― просто маленькая прихожая, а потом комната с одним большим окном. Вещей немного, даже пусто как-то. Только кровати сдвинуты, и на полу куча чёрных вещей. На подоконнике ― огромный кактус и стопка книг. Наранча свет не включил, закрыл за ними дверь и сел на кровать (заправленную, но покрывало немного съехало, очевидно, здесь он и спал), но остальные не знали, куда себя девать. Только Миста бесцеремонно всё разглядывал и тыкал ― остальные чувствовали неловкость. ― Что с ними случилось, ты знаешь? ― снова требовательно спросил Фуго. ― Знаю… ― Ну, так говори! ― Ща, не ори, ― Наранча снова зевнул, ― я не проснулся ещё. Надо подумать. Если выложу всё ― Бруно меня прибьёт. ― Не страшно, ― фыркнул Миста. ― Ты не знаешь, о чём говоришь, ― осадил его Джорно. ― Тут замешана какая-то мистика, да? Бруно обладает какими-то способностями. Чтобы драться с тёмными тварями. Наранча просиял. ― Точно! И вот, я вам этого не говорил! ― Так, а что случилось… ― Фуго силился подобрать слова, ― когда кошмары прекратились? Я думал, Джорно нас разбудил. ― Ну да, но нет… ну, не совсем. Злые цветы же сдохли от холода. ― И это ― всё? ― Нет, ― догадалась Триш, ― это не простой холод, и не простой снег. Стало по-настоящему холодно ― так, будто зима вернулась на один день. ― Ага! ― и снова Наранча просиял. ― Только он перестарался, сил не рассчитал. Те, которые только начинают ― всегда так, а он слишком рано начал, поломалась душа и ещё не окрепла. Бруно говорил, что ещё нельзя, ни за что нельзя. А у него сила ― возвращать вещи как было, как раньше. Он же умер зимой ― и вот всё вернулось, снег и холод, и сам. Наверное, тоже. Сила, которой не умеет управлять. Если не повезёт ― озеро не выплюнет обратно, этот станет забытым. То есть, уже насовсем. Остальные непонимающе переглянулись. Наранча набрал воздуха в лёгкие и продолжил путанные объяснения: ― А Бруно боится. Он ушёл искать, но знает, что не найдёт. Бруно боится, что озеро уже сожрало, что слишком поздно. А я думаю ― он зря паникует, надо немного подождать, авось само всё разрешится. ― Что ― разрешится? Наранча пожал плечами: ― Всё? Ну, типа, нормально всё будет? Вернётся духом, не забытым. И всё. ― Имя, ― вдруг догадался Фуго, ― в своих словах ты упускаешь имя, поэтому ничего не понятно. Кто такие «забытые»? ― У которых нет прошлого, ― охотно объяснил Нара, ― озеро его забрало. «Кто погибнет в лесу или на берегу, или от когтей тёмной твари ― будет навеки забыт». И они теряют имена. ― Но я… помню? ― неуверенно возразил Джорно и остальные, даже Нара, уставились удивлённо. ― Что ты помнишь? ― Какое имя? ― Кто это? Джорно почувствовал, как всё внутри похолодело. Они правда ― не знали?.. ― Я помню, ― тихо, снова обводя взглядом тёмную комнату, ― Леоне Аббаккио и Бруно Буччеллати ― наши вожатые. Бруно и его злой парень-гот. Как вы могли… забыть? Миста мучительно поморщился, Триш ахнула. Наранча просиял: ― Вот! Вот! Я же говорил ― что всё разрешится само! Значит ― Леоне не забытый, не забытый! Значит, вернётся! Рано или поздно, когда по кусочкам мозги соберёт и на место поставит ― а вот нефиг было свою морозильную хрень использовать на полную, когда сказали же ― нельзя. ― Он вас спасал, ― возразил Джорно. ― И он сказал… что Бруно в беде. ― Ну, ― Нара почесал затылок, ― наверное, так и было. В озере тонуть ― не круто. Сам бы Бруно ни за что не выбрался, пока цветы пели. ― И откуда ты всё это знаешь?.. ― Да так, ― отмахнулся Наранча, ― а вы это, тут останетесь, что ли? Давайте тогда печку растопим, а то окочуритесь же, ребят. А, да, тут есть печка ― у других нет, у Бруно и Леоне в домике есть ― круто, правда? ― Ну, нет, мы точно что-нибудь спалим, ― возразил Фуго, эксперт по занудству. ― Да я же умею, ты чего! Мы же осторожно!

***

Утро ― наступило. Солнце взошло, будто ничего и не случилось вовсе, будто всё в порядке. Последние снежинки растаяли. Солнце взошло, очень рано, часов в пять утра. Буччеллати вернулся и нашёл на своей ― на их с Леоне ― кровати, сдвинутой из двух одноместных, кучку сонных детей. И даже сил не было наругаться.