Игра

      Серп сгорел — а они остались.       Тринадцать пиявцев, тринадцать жертв, каждой из которых уже была назначена дата смерти.       Валера ничего не знал про их жуткий календарь, но в тот миг, когда кровь Серпа потекла по венам, в тот самый миг, когда она отравила сердце и коснулась разума, он вдруг осознал, что помнит всё: и числа, и имена, и порядок, в котором пиявцы должны были отправляться на закланье.       Первой шла Вероника. Её полнолуние было в августе. После неё, в сентябре, — Альберт. В октябре отдать стратилату кровь готовился Бекля, а в ноябре, когда на Куйбышев опускаются первые морозы, очередь умирать добралась бы до Лёвы.       Калейдоскоп смертей должен был вращаться круглый год.       Он должен был сделать тринадцать оборотов — и замереть 15 августа 1981 года. В этот день, первый день новой смены, Серп выбрал бы из новеньких тех, кто восполнит его «годовой запас».       Но Серп сгорел в огне. И пока он горел, Валера чувствовал, как вместе с проклятьем к нему приходят сила и власть.       Тринадцать пиявцев не стали снова людьми. Быть может, потому, что их хозяин не погиб и никуда не исчез. Он сменил лицо и имя, однако суть его осталась прежней, и этой сути пиявцы были верны — и были готовы слепо подчиняться ей так же, как и раньше.       — Она теперь твоя? — спросил Игорь.       Разумеется, он спрашивал о Веронике. Вопрос звучал странно, почти неправильно, почти дико, но в тот момент не было никакого смысла подбирать слова.       И Валера ответил:       — Она ничья. Я никого не трону. Можешь не волноваться.       Для «пищеблока» Валера установил свой порядок и свои законы.       Каждый пиявец мог иметь лишь одного донора, и этот донор должен был оставаться жив и здоров. Каждый пиявец приходил к Валере раз в год — в свою луну — и делился кровью, отдавая ровно столько, чтобы смерть не смогла подступиться ни к хозяину, ни к его слуге.       Для этого Валера держал в комнате миску и нож.       Обещание, данное Игорю, он не нарушал. Он действительно никого не трогал, ему не нужны были ничья свобода и ничья жизнь. Весь процесс занимал от силы пять минут — и за час до полуночи пиявец уходил, оставляя Валеру с миской, полной крови.       Кровь различалась. У каждого она имела свой вкус, словно хранила в себе память прожитых пиявцем месяцев. У Вероники она горько отдавала любовью, а в крови Альберта Валере чудилось что-то медовое, похожее на сладкую акварель.       У Бекли кровь была со вкусом пряной злости. У Марины — хранила в себе нотки полевых цветов.       Но больше всего Валера любил вкус Лёвиной крови, потому что в ней ему слышалась такая отчаянная, безусловная преданность, что эту кровь хотелось выпить всю разом, одним глотком. Её всегда было мало. После неё в голове оставался лёгкий дурман и тело наполнялось теплом, будто чьи-то горячие ладони обнимали остывшее сердце в груди Валеры.       Лёва действительно был предан ему больше, чем остальные. Каждый пиявец ждал свою луну, будто праздник, но только Лёве приходилось говорить «хватит», когда тот наполнял миску.       В первую ноябрьскую луну — осенью восьмидесятого — Валера подумал, что Лёва просто не понял приказ. Это было странно. Пиявцы могли и должны были понимать его без слов, однако Лёва упрямо продолжал сливать кровь, даже когда лицо его побелело.       Тогда Валера сам перехватил его запястье и прижал к ране платок.       — Я могу ещё, — произнёс Лёва, и, посмотрев в его глаза, Валера понял: он говорит правду.       Он действительно мог ещё. Как могли и Вероника, и Альберт, и Бекля. Но никто их них не доходил до грани, а Лёва… То ли инстинкт в нём отключился настолько, что сам он перестал чувствовать смерть, то ли это говорило то упрямое «быстрее, сильнее, выше», которое вдалбливали в голову всем спортсменам.       «Я лучше их, видишь? Я дам больше. Они не старались для тебя, а я буду. Я дам тебе столько крови, чтобы ты даже думать забыл о голоде…»       — Не нужно, — сказал Валера тогда, а потом на всякий случай выцарапал на стенке миски отметку.       Отметка должна была всё решить, однако Лёва продолжал играть. Только он один, никто больше. К осени восемьдесят третьего Валера наконец стал понимать правила этой странной игры, а в восемьдесят четвёртом впервые подумал, что ему эта игра тоже начинает нравиться.       В ноябре, когда на Куйбышев опускались первые морозы, Лёва приходил к Валере домой — и они садились на полу в его комнате друг напротив друга. Лёва придвигал к себе миску и безропотно брал в руки нож.       Он закатывал рукав, обнажая белое предплечье с сеточкой синих вен на запястье. Приставлял к руке лезвие. Делал надрез. И Валера наблюдал, как на коже Лёвы вспухает алая капля, как она тяжелеет и падает вниз, на стальное дно миски, и как кровь начинает течь тонкой непрерывной струйкой.       В присутствии других пиявцев Валера занимался своими делами. Обычно он что-то писал или утыкался в книгу. Он делал всё, чтобы происходящее не казалось диким первобытным таинством, однако Лёва вынуждал за ним следить.       И это стало первым правилом: не отвлекаться.       Ждать, пока кровь заполнит миску до царапины. Ждать, пока она поднимется выше. А потом — загадывать время, которое Лёва, конечно же, не мог знать.       Он не должен был останавливаться сам. Это было правилом номер два.       И правило номер три: рано или поздно Валера должен был сказать «хватит».       Валера считал секунды и пристально смотрел Лёве в лицо. Ему было интересно, испугается ли Лёва хоть чуть-чуть, — или же пиявцы в принципе не могут испытывать страх, если речь заходит о кровавой жатве. Лёва бледнел, упрямо сжимал губы, но руку не убирал.       Один лишь раз — в восемьдесят пятом — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, и только после этого Валера сказал: хватит.       Наверное, можно было подумать, что тогда, в восемьдесят пятом, Валера выиграл, однако их игра не нуждалась в победителях и проигравших.       Суть её заключалась в другом.       В густом стальном запахе, который расплывался по комнате и наполнял лёгкие. В тихом журчащем звуке, с которым кровь лилась на дно миски. И в распахнутых тёмных глазах, честности в которых было больше, чем в самых громких и самых искренних клятвах.       Игра длилась от силы пять минут, и с каждым годом Валера думал, что пяти минут недостаточно.       Поэтому он придумал ещё кое-что.       Кое-что — только для них двоих.       И теперь каждый раз, когда звучало «хватит», когда Лёва отводил руку и позволял порезу затянуться на ней без следа, Валера снимал очки и клал их на пол рядом со своим коленом.       Он снова поднимал глаза на Лёву. А потом позволял себе то, что не позволял себе больше ни с кем. Что не мог ни с одним человеком, потому что не был связан с людьми ни кровью, ни мыслями.       Для Валеры каждый его пиявец был как раскрытая книга. Совершенно понятная, будто написанная для него, с которой он мог делать всё, что угодно: перечеркнуть, стереть, написать заново... Не только почувствовать живое существо, принадлежавшее ему целиком и полностью, но и заставить его чувствовать то, что хотел он сам.       И Валера начинал.       Сидя в метре от Лёвы, не прикасаясь к нему, он проникал в него не то мыслями, не то взглядом. Он раскрывал для себя его разум, как плод граната, наполненный яркими, багряными зёрнами. Он касался солнечного сплетения, пускал по нервам крохотные искорки тока, и наблюдал за тем, как у Лёвы мутнеет взгляд.       Валера сжимал пальцы в кулак и знал, что, как только он их разожмёт, Лёвино сердце гулко ударится о рёбра. Он мог заставить его сердце замереть или биться быстрее. Он подчинял себе всё, до чего только мог и хотел дотянуться, и у Лёвы на скулах появлялся слабый румянец, которого обычно почти не бывало на его бледном лице. С каждой секундой дыхание Лёвы становилось тяжелее и глубже. Ему было всё труднее держать спину прямо, и Валера молча позволял ему откинуться назад, прижимаясь лопатками к дверцам шкафа.       Валера его изводил. Каждый импульс он обращал в чистое, концентрированное удовольствие, которое вряд ли когда-нибудь смог бы испытать человек. Он наблюдал, как правильное лицо Лёвы искажается в мученической гримасе, как он сводит брови и, выгибаясь, тянет губы в немом крике. Как проступают под кожей вены на его руках и шее — и как слёзы, выступившие на его глазах, склеивают ресницы.       Это могло бы продолжаться бесконечно долго, если бы Валера того хотел. Но он не был жесток, а ещё понимал, что удовольствием можно изводить ничуть не хуже, чем болью.       Поэтому он делал последний рывок. Ударял импульсом по всем нервам разом. Он позволял Лёве дойти до пика, а потом — медленно, осторожно его отпускал.       Пару раз казалось, что Лёва даже терял сознание, но он приходил в себя быстро. Открывал глаза, облизывал пересохшие губы, пытался сесть, будто учился двигаться заново. Только тогда Валера решал к нему приблизиться. Он брал Лёву под голову, прижимался лбом к его лбу — горячему и влажному от пота.       — Открой рот, — говорил Валера тихо, и Лёва — открывал, позволяя хищной голодной пиявке коснуться жалом его языка.       Пары глотков хватало. Всего от пары глотков Валера чувствовал, как у него самого немеют пальцы и хмельная эйфория стирает все мысли из его головы.       Лёва был единственным, кого Валера провожал потом до дома. Луна не терзала его, он был спокоен и сыт. А Куйбышев стоял, скованный первым морозом, зима вступала в свои права — и земля под ногами начинала медленно замерзать.