разрушающийся с собственным нутром мир полудрёма

— Сны правдивы, пока они длятся. Но не живем ли мы во сне? А. Теннисон

Кислотный лабиринт всё не заканчивался — Сынмин бежит вдоль колючих кустов, разбивая ветки исцарапанными руками. Толстые пластиковые очки едва ли не слетали с каждым шагом. Одна из веток с хрустом ломается, заставляя природную стену осыпаться — Сынмин заметил, что извилистые коридоры даже не были обтянуты корой. Заметил издалека, снизу, когда по глупости провалился в чернильную яму вслед за хрустальными осколками. «Странно, они вовсе не были зелёными», подметил он. Больше всего на свете Сынмин боится проснуться один в квартире, не совсем проснуться и темноты. А у самого перед пластиковыми глазами тьма. Грешник с трудом встаёт, поправляет очки и принюхивается. Пахнет жухлой травой и крекерами. Потому ли, что босыми ногами он чувствует, как его пятки щекочет трава; потому ли, что в густой темноте мимо него проплывают сахарные рыбы. Ворсистая трава, стены, похожие на угольные залежи и сахарные кучки с жабрами — Сынмину это всё кажется таким знакомым. А два глаза напротив что-то мурчат: — Если гусь наоборот, то будет просто гусь, — парень с чеширской улыбкой выныривает из чернющей, как он сам, стены и берёт Сынмина за руку. — Джунхан тебя заждался. — Почему твоя рука на ощупь как шерсть? И почему когти у тебя такие острые, Джисок? — Потому что ты видишь только мои глаза, — прыскает Гаон. — Не отставай, нам нужно дойти до зеркала. Джунхан ещё не вернулся? Позволь, я первый начну Зачем бежать сломя ноги, если зеркало стоит прямо в моей комнате? Просто пойдёмте пешком, я расскажу по дороге все тайны этого мира И свои секреты Здесь существа странные: в костюме-тройке кроликоподобный Джунхан с часами на шляпе и моноклем в щеках запивает известковым чаем мухомор, сидя на котором Джуён плетёт из паутины плед. Ли скалится в своём стиле — стервозно: возможно, потому, что ему постоянно хочется запачкать клыки в крови; возможно, потому, что так удобнее закуривать трубку — не приходится держать раковую палочку руками, они ведь и так постоянно заняты искусством. Каждые несколько секунд он сладко затягивался, выдыхая серых драконов с апельсиновой чешуёй, а когда трубка догорала, доставал из волос новую. И на горбатой переносице свежий шрам от когтей. КОЖЗГСФ — радуга! Куски радуги лужами скапливаются в шевелюре Сынмина, окрашивая её оттенками розового, и сама она такая плотная, что Джуён смог бы связать из неё ещё один плед. Но, скорее всего, не успеет — Джунхан съест все полоски быстрее, как если бы те были кислыми шипучими лентами. — Не стой столбом, Хёнджун подумает, что ты мухомор, — говорит Джуён, облизывая карамельные спицы. — И посадит в землю. — Мухоморы не бывают шести цветов одновременно, — расплющенный Гаон разлился на колени Джуёна. Глаза ледяные и жгучие, только вот, кажется, вместо шерсти у него паутина. Ничего не понимаю, Джуён связал ему тело? — Бывают, потому что каждый охотник желает знать, где сидит фазан. — Фазан? Гониль сегодня занят. Джунхан достаёт пару небольших свёртков из кармана шоколадного пиджака, быстро разворачивает и съедает содержимое. Протягивает Сынмину чашку соды. Снимает шляпу, выливая остатки известковой жижи на свою голову — чтобы полить молодую ель в волосах. Хотя бы она зелёная. Жаль, что никто не заметил кроликов в картонных фантиках. Ель длинная, длинная, длинная — Отмывает космический нимб, который носит над головой? — Сынмин делает глоток. Вкуса нет, но послевкусие с песком. Тошнит. Я не сплю, да не сплю я! А что, если… — Ага, пока что вместо нимба у него рога. А между ними – солнце! Так красиво. Вязаная паутина и шляпник переглядываются. Паутина крадёт у гусеницы из рук полустлевшую палочку и тушит о своё запястье, затем сплёвывает и, кивая в сторону Сынмина, доходчиво подмечает: — А могла бы быть голова этого чудака. Джуён втыкает в спину Гаона пару железных (карамель благополучно слизалась) вязальных спиц — работа готова — смеётся безумно и гордо машет в сторону Джунхана: — Спусти со стола да пусть посмотрит. Эта дрянь под ногами — стол? — И правда. Нам ещё Гаона зашивать. Шёл бы ты отсюда, а то устроим пир. Тебе не понравится. Шляпник берёт Сынмина за руку, больно её заламывает, отчего тот жмурится; открывает глаза уже в невесомости — так высоко его подбросил Хёнджун. Только чуть кисть не сломал. Вдалеке рогатый Фазан отмывает кольцо размером с голову от чего-то вязкого — чем дольше трёт, тем больше откуда-то сверху стекает что-то похожее на нефть, но пахнет яблоками и сеном. Сынмин предполагает, что это яд. Вот бы отпить сверху. Он поднимает голову и высовывает язык, но издалека слышится громкое: «Очкастый, иди сюда, не выжигай глаза». Сынмин осматривается, под ногами длинная мраморная лестница наверх — туда, к великим мученикам и хранителям мира полудрёма. Чем он выше, тем больше солёного мха и карамельных рыб. А вдалеке фейерверк рассыпает искры в глубокий океан: паутину, гусеницу и шляпника давно затопило. — Они теперь в колодце, — цокает Сынмин. — Поделом. Он идёт часы, дни, недели или, может, несколько тиков. Дошагав до облаков, проходит через серебряные ворота, пару раз ударившись лбом о свисающие с колючих проволок медные звёзды. Вокруг всё такое непостоянное и одинаковое одновременно. Царапины на локтях гудят. Челюсть сводит от голода. Рыбы-воспоминания врезаются в его колени тупыми ударами, медные звёзды впиваются в шею, но Сынмин пока только издалека понимает суть их действий. И не воспринимает намёков собственного разума, зато щиколотки пощипывает от ребристых сладких жабр. На облаке разбросаны крюки, на тех крюках Фазан сидит молча, даже не смотрит в сторону Сынмина, будто его и нет. Рядом кто-то, упруго замотанный в молочный платок, сам в чёрном балахоне: глаза стеклянные, запястья за спиной связаны арканом, виски под платком в кровавых подтёках — сверху яркие алые пятна. И изо рта течёт пломбир. Вязко. Взгляд Сынмина бегает от Фазана до «…». — Можно попробовать? Гониль сдувает последние крупинки мха со своего нимба, наконец обращается к Сынмину: — Валяй, только учти — Чонсу не слышит и не разговаривает. Только смотрит. — За что его так? — Здесь Джуён художник, он так видит. Сынмин подходит ближе к Чонсу, встаёт перед ним на колени и складывает ладони в молитве — почему-то ему это показалось естественным. Он готов покаяться. Ведь так нужно вести себя на служении? — И язык у него мармеладный, — цокает Фазан. — Мне тоже нравится. Чонсу три раза кивает, отпуская грехи Сынмина, и чертит масляными костяшками по его челу крест — в тот же знак прощения. Гониль косо поглядывает: не каждый день от Джуёна приходит живой человек. Сынмин обхватывает ладонями щёки Чонсу и целует: вылизывает губы, дёсны и нёбо, напиваясь пломбиром. Пьёт, пока оба не начинают задыхаться, а затем кусает монаха за язык и отрезает клыками половину. Клубничный. — И почему вам всем так хочется его попробовать, — усмехается Фазан. Так забавно, я же теперь знаю, что это всё просто сон — Что ты сказал? Я сказал, я знаю, что сплю — Прости, что? — Сынмин откликается скорее пугливо. Догадался. — Ты слишком громко думаешь. Зря, — шепелявит Чонсу, сплёвывая остатки взбитого крема в лицо напротив. Больше не весело. Не весело, потому что облака, на которых они сидят, падают, потому что мир, в котором они существовали, медленно саморазрушается. Только раскаявшись, Сынмин навлёк на себя ни с чем не соизмеримый невыносимый грех — память. Теоретический, опустошающий и немного грустный — он всё узнал, а значит ему придётся нести за свои знания ответственность. Последнее, что он видит — восемь горящих глаз и один огромный, такой, что будет больше самого Сынмина в несколько раз. Чувствует как перепонки в ушах кровоточат, как у Чонсу виски, а по бокам джуёнов смех — гадкий и пронзительный, как его работы. И эта чёртова чеширская улыбка Гаона въелась в подсознание. Сынмин ещё не знает, но это вместе с миром полудрёма разрушилось его собственное нутро. Он шершаво шмыгает, просыпаясь ночью на подоконнике. Побелённые стены в его комнате безбожно исцарапаны и оконная рама погрызана. Под ногтями, кажется, занозы. Сынмин с облегчением вздыхает, пару раз сглатывает, потирает казанки, пока не поворачивается, ужасаясь: справа всё то же привычное зеркало, накрытое серым полотном. На полотне какое-то странное кольцо размером с голову и оба покачиваются из стороны в сторону от сквозняка. А окно закрыто. И все двери на щеколдах.

***

Сынмин достаёт из кармана блистер с жёлтыми таблетками, кидает пару на ладонь, зажёвывает — это уже пятый раз за сегодня. Он принимает эти витамины большую часть своей сознательной жизни по рекомендации терапевта — остальное просто не помнит. О Сынмин почти не существует в реальном мире, ему комфортно находится онлайн. «Снова в сети, снова как будто дышит», так ему кажется. Там, в интернете, он был своим с головы до ног; его мир далёк от места, что люди называют «планетой Земля». Единственный человек, с которым он видится регулярно — терапевт. Сынмин, кажется, уже не представляет себя без этих витаминов — так быстро они въелись в него и стали его неотъемлемой частью, но это только когда удаётся достать рецепт у врача. Он здесь безупречный среди обычных. Гониль смотрит исподлобья на вялого Сынмина, сверлит взглядом глаза напротив, затем прочищает горло и садится за стол, осознавая, что только что полчаса говорил в пустоту. — Вы меня слушаете? Щёлканье ручки действует на нервы — Простите, да, — кивает Сынмин. — Говорите, плохо чувствуете себя из-за отмены препарата? И шуршание бумаги — Да, — кивает Сынмин. — И прописанная доза закончилась уже через две недели? И сам ты, Ку Гониль, действуешь на нервы — Да, — кивает Сынмин. Псих в белом халате сотый раз щёлкает ручкой, делает пару записей в толстом шестицветном журнале — кладёт перед Сынмином рецепт и медленно наклоняется к самому его уху, шепчет: — Если доживёшь до следующего приёма, дам три пачки бесплатно. Сынмин вздрагивает: — Что? Померещилось. В последнее время всякое мерещится: повешенные на проводах в коридоре его квартиры, молочные платки и чёрные балахоны, карамельные спицы и противный хохот, исцарапанные стены, мухоморы и монокли. Пахнет крекерами и жухлой травой. — Я сказал, что такая реакция тела на отмену препарата естественна. Вот рецепт, я увеличил дозу, — Гониль ещё пару раз что-то чиркает, нездоро́во улыбается и велит Сынмину уходить. Тот выходит из больницы и срывается на бег, в аптеку. Фармацевт подозрительно радушно выкладывает перед ним четыре упаковки витаминов, которые Сынмин сразу пихает по карманам — он на самом деле в порядке, просто так спокойнее: когда карманы заполнены. Больше всего на свете Сынмин боится проснуться один в квартире, не совсем проснуться, темноты и галлюцинаций, с которыми отметил пятое полнолуние. Он надевает наушники, ставит первую попавшуюся песню на репит — снова в сети, снова как будто дышит. Шаги становятся резче, волнение от предвкушения новой дозы горячит в венах кровь. И улыбаться хочется. Кто же я? Где же я? Мир что ли поменялся? Это место не похоже на привычный для меня мир Это всего лишь сон. Это всего лишь сон Сынмин доходит до пешеходного светофора, и, увидев красный свет, опускает взгляд на дорогу: то на машины, то себе под ноги — сейчас это единственное, что отделяет его от зеркала с серым полотном, безбожно исцарапанных стен и полудрёма на подоконнике. От дома. Пара жёлтых таблеток в очередной раз приземляются на ладонь, зажёвываются — это уже шестой раз за сегодня. Только они больше не сладкие, всё как будто неправильное и чувство такое, словно задыхается. Что-то невесомо давит на грудину. Оно поглотило мою жизнь Здесь лучше, лучше, лучше Здесь лучше, чем в привычном для меня мире Что, если сейчас — тот самым момент, когда пора поймать всех сахарных рыб и оторвать им головы? Что, если витамины не сладкие потому, что они и не витамины вовсе? Что, если Гониль никогда не был его терапевтом? Что, если Гониль никогда не был? Может, окна в его квартире вовсе не окна и дует из них не потому, что они бывают открыты. Может, стены в его квартире ненастоящие, и двери ведут не на порог дома. Может, галлюцинации, которые столько времени мучают его — образы людей, которых он когда-то знал. Вдруг страшно ему из-за того, что он не до конца проснулся? Музыка перебивает мысли, мешает их в кашу и грубо размазывает по черепной коробке. Вид заасфальтированной дороги необъяснимо тревожит — Сынмин поднимает голову. И тело сново ослабло. По ту сторону кто-то с чеширской улыбкой смотрит прямо Сынмину в лицо, не смыкая глаз: холодный, потому что кожа почти фиолетовая, и неподвижный, как кукла. Кажется издалека, что ногти очень длинные. А рядом ещё один, со спицами в волосах и не слышно, но видно, что заливисто смеётся.