Где-то в ступнях затерялся венок, похожий на рождественскую омелу, под которой нужно целоваться, если что.

— Осмотрись пока, а я поставлю пластинку. Хёнджун потирает замёрзший нос, вглядывается в плечи Джуёна. В лопатки. В загривок. Ловушки для укусов. А он снова попался.

Полотно скребут. Под кислый рокот-дымный хохот Чонсу заваливается внутрь: холодный, худощавый, рваный изнутри. Где-то глубоко внутри стало настолько больно от его вида – но только где-то глубоко внутри.

Последнее, что он видит – восемь горящих глаз и один огромный, такой, что будет больше самого Сынмина в несколько раз. Чувствует, как перепонки в ушах кровоточат как у Чонсу виски, а по бокам джуёнов смех – гадкий и пронзительный как его работы. И эта чёртова чеширская улыбка Гаона въелась в подсознание. Сынмин ещё не знает, но это вместе с миром полудрёма разрушилось его собственное нутро.