Возвращение Реджинальда Дживса

      Ранним летом 1946 года лондонская публика могла наблюдать, как молодой аристократ, который до того спокойно шествовал по улице, вдруг прянул, как лань при звуках собачьего лая, и изящным галопом помчался через дорогу. Восхищённые водители притормаживали, чтобы полюбоваться его отточенными движениями, и нажимали на клаксоны, выкрикивая что-то одобрительное. Грациозно преодолев оживлённое шоссе, молодой человек врезался в очередь на другой стороне тротуара, выхватил из неё кого-то и вцепился в него, как Парис — в Елену Троянскую.       Читатель может заинтересоваться, как это наш герой увидел свою цель аж с другой стороны тротуара, но туман сомнений развеется, если я уточню, что цель обладала высоким ростом, благодаря которому возвышалась над остальной очередью подобно церковной звоннице над крышами деревенских домов. Прибавьте к этому величавую осанку, широкие плечи и общее впечатление солидности, которое воздействовало на расстоянии не менее полумили, и все вопросы отпадут окончательно.       — Дживс! — воскликнул я, схватившись цапалками за его локти, что, конечно, было вопиющим нарушением субординации, но появись она (я говорю, конечно, о субординации) передо мной во плоти — в тот момент я бы попросту дал ей пинка. — Дживс!!       Не стану скрывать: мои гляделки в тот момент начали производить такое количество воды, что Ниагарскому водопаду впору было бы подать в отставку, но читатель меня простит, если я скажу, что в последний раз видел Дживса ещё до войны, примерно тысячу пятьсот лет назад.       Погодите-ка: я вижу, что читатель в замешательстве чешет затылок, а то и в негодовании роняет трубку. «Вустер! — слышу я. — Ты опять начал не с начала!».       Позвольте всё объяснить.       Разумеется, молодым аристократом, рванувшим через проезжую часть, был ваш покорный слуга Бертрам Уилберфорс Вустер, а если вы возражаете против того, чтобы человек в тридцать восемь лет называл себя молодым, то тьфу на вас. Что же касается моей долгой разлуки с Дживсом, то чего тут объяснять — вы же не под камнем живёте, сами всё понимаете.       В тридцать восьмом, когда тучи начали сгущаться, а мужчины во всех гостиных хмурили брови и спорили, кто же хуже, коммунисты или нацисты, Бертрам Вустер бился об заклад со всеми, кто готов был иметь с ним дело, утверждая, что войны не будет. Логика у меня была непоколебимая: ведь совсем недавно война уже была, люди прекрасно поняли, что лучше разбежаться по домам и лежать в постели с поучительной книжкой, чем валяться в сырых окопах и пытаться прервать жизнь ближнего своего раньше, чем того захочет боженька.       — К сожалению, не все обладают вашим здравым смыслом, сэр, — сказал мне Дживс, когда я изложил ему эти соображения. В ответ я издал что-то типа «пфуй!» и отчитал его за пессимизм.       — Дживс! — важно сказал я, восседая в кровати с чашкой чудесного горячего чая с нужным количеством сливок и сахара. — Если у вас и есть недостаток, то это пессимизм. Держите хвост пистолетом, старина, и положитесь на Бертрама, который обещает, что всё будет тип-топ!       И он ответил «Очень хорошо, сэр» и выскользнул из комнаты по своим Дживсовым делам.       Я вёл всё ту же беспечную жизнь, изо всех сил не замечая серьёзных разговоров и отмахиваясь от них; я ходил в «Трутней», дурачился, разучивал новые шансоньетки, играл в булочковый крикет…       Да, читатель, ты не ошибся: именно в булочковый. Если у тебя возникло желание шлёпнуть меня карточками на хлеб по физиономии, то приступай, не стесняйся. Я и сам не раз испытывал желание отвесить прошлому себе хорошего пинка.       И такого дурака я валял до тех пор, пока нас всех не пришибло новостью, что война всё-таки началась и Британия в неё вступила. Надо было слушать Дживса, который говорил, что так и будет.       Я, разумеется, выполнил свой феодальный долг. Ну, знаете, мои предки ведь воевали при Гастингсе, Азенкуре и ещё чёрт знает где — поди найди в Англии географическое название, под которым не скакала в бой с воинственным кличем парочка-другая Вустеровских предков — и я не мог отставать, поэтому взял свой верный меч, надел доспехи (я, конечно, выражаюсь фигурально, не думайте, что я настолько болван, чтобы снять со стены ржавую железяку и втиснуться в рыцарскую броню), и нам пришла пора распрощаться, потому что Дживса родина тоже призвала на защиту.       Когда до рокового дня оставались всего сутки, я решил, что пришла пора собрать всё имеющееся у Вустера мужество и наконец поговорить с моим камердинером начистоту. Раньше как-то случая не было, к тому же меня останавливал страх перед последствиями: конечно, Дживс не таков, чтобы растрезвонить на всю округу горькую правду о том, почему этот Вустер на самом деле избегает женитьбы, но если б я поставил всё на кон и проиграл, то он бы тут же подал в отставку, а расстаться с ним для меня было смерти подобно. Но теперь можно было смело ставить всё на «зеро»: даже если б ответом мне было бы ледяное оскорблённое молчание, то я бы пожал плечами, и на следующий день мы сделали бы друг другу ручкой и отчалили каждый в свою сторону, а там Вустера настигла бы шальная пуля, и он бы пал за отчизну, и может, некий камердинер всё же вздохнул бы над его могилой.       Хотя чего греха таить: я всё же надеялся на взаимность. Спросите кого угодно, и вам скажут, что Бертрам Вустер из той породы, что с радостной улыбкой смотрит в будущее и видит там только хорошее. В моей душе теплился робкий росточек (если росточки теплятся) надежды, что некоторые взгляды Дживса, в которых недогадливый наблюдатель увидел бы только нежность матери, чей умственно отсталый младенец наконец научился пользоваться горшком, на самом деле были полны любовного томления.       Да, читатель, я надеялся, что услышав моё признание, Дживс просветлеет, благосклонно улыбнётся, и мы сольёмся в страстных объятиях, покрывая друг друга горячими поцелуями, а потом будем бережно хранить воспоминания об этой ночи, которые помогут нам пройти через все испытания войны. А через годик-другой (наивный Берти! — говорит наученный жизнью Бертрам 1946 года) мы оба вернёмся в нашу квартиру на Беркли-Меншнс, чтобы приветствовать друг друга радостными возгласами и не разлучаться больше никогда.       Итак, я принял решение, и поскольку не в вустеровской натуре отступать, я перешёл в наступление: отыскал Дживса и объявил ему, что хочу с ним поговорить.       — Слушаю, сэр, — ответствовал мой слуга, который занимался сборами и бесшумно скользил из одного угла квартиры в другой, будто почтительный и крайне хозяйственный призрак.       — Но это будет не такой разговор, как обычно, — предупредил я, чувствуя, что в желудке у меня по неизвестной причине образовался айсберг.       — В самом деле, сэр? — подал он неизбежную реплику для поддержания диалога.       — Да. Это будет разговор из серии «пан или пропал», — просветил его я, безуспешно пытаясь что-то сделать с айсбергом, который для собственного развлечения перекатывался туда-сюда по моим внутренностям. — Возможно, после него ваши феодальные чувства к Бертраму испарятся. Возможно, вы захотите презрительно скривить губы и воскликнуть «Прочь, несчастный».       Дживс, который в тот момент перебирал вешалки в шкафу, деликатно кашлянул, будто тонкорунная овечка в швейцарских горах, желающая привлечь внимание очаровательной кудрявой пастушки.       — Если дела обстоят именно так, сэр, то мне представляется, что наилучший способ действия — не начинать упомянутый вами разговор.       — Нет, Дживс! — воскликнул я, преисполнившись боевитым духом Вустеров. — Я разрублю все узлы, как тот парень Гордий!       — Вы говорите об Александре Македонском, сэр.       — Нет, Дживс, узлы были у Гордия, тут я вас уел — гордиев узел, помните же?       — Позволю себе заметить, сэр, что узел…       — К чёрту узлы, Дживс! — величественно объявил я, и Дживс, разумеется, ответил «Очень хорошо, сэр». — Вернёмся к нашему судьбоносному разговору. Я…       Тут я замолчал. Не то чтобы меня покинул боевой дух Вустеров, скорее я, со свойственной мне остротой ума, быстро обдумал сложившуюся ситуацию и пришёл к неутешительным выводам, а именно…       Дживс всё давным-давно понял. Он ведь самый умный человек из всех, что когда-либо топтали землю; знаток психологии индивидуума, многомудрое божество в котелке восьмого размера. Как мог он не понять вустеровских устремлений? Не заметить, каким взглядом я провожаю его? Не разглядеть, в какую жалкую, ни на что не годную развалину я превращаюсь, если его нет рядом?       Я уж не говорю о том случае, когда он нёс наклюкавшегося до положения риз (кстати, не знаете, при чём тут одеяние священнослужителей?) Бертрама на плече, и тот вёл себя в высшей степени неподобающе. Высшая степень, если хотите знать, включала в себя:       1) глупое хихиканье;       2) идиотские комплименты;       3) финальный демарш, предпринятый уже после того, как Вустера свалили на кровать: попытка обвить Дживса щупальцами и повалить на себя;       4) обиженное хныканье и патетические восклицания «ну почему ты меня не любишь?» после того, как вышеупомянутая попытка с треском провалилась.       Наутро охваченный стыдом и ужасом Бертрам В. ожидал, что его любимый камердинер повеет холодом, как промышленный холодильник, и подаст в отставку, поэтому, когда Дживс появился с живительным напитком на подносе, предпринял стратегический маневр. Хриплым надтреснутым голосом вышеупомянутый Бертрам каркнул: мол, если я вчера чего-то натворил, то дико извиняюсь, был очень пьян и ничего не помню. На что Дживс безмятежно ответил «Нет, сэр, вы быстро заснули», после чего в квартире на Беркли-Меншнс снова воцарились мир и благодать.       Вспомнив всё это, Б. Вустер пришёл к следующим выводам:       а) Дживс всё знает;       б) Дживс не хочет, чтобы молодой господин ставил себя в неловкое положение, вывалив всю неприглядную правду о своей любви, что не смеет себя назвать;       в) Дживс не хочет ставить в неловкое положение самого себя, ведь потребуется сказать молодому господину твёрдое «нет, сэр», тем самым причинив упомянутому м.г. огорчение, а это противоречит феодальному духу.       А придя к таким выводам, Б. Вустер в очередной раз порадовался выдающемуся уму своего камердинера, который так ловко всё придумал: с одной стороны, я понял, что Дживсы не из тех, кто будет сливаться в объятиях, покрывать поцелуями, а потом бережно хранить, а с другой — не поставил нас обоих в крайне неловкую ситуацию.       — Вы чертовски правы, Дживс! — воскликнул я, хоть и затаив в сердце боль. — Спасибо, старина, вы открыли мне глаза. Вы настоящий друг, и я… — «вас люблю», чуть было не выпалил я, но вовремя осёкся и вместо этого продолжил: — …и я предлагаю вам выпить со мной немножечко в. с с. на прощание.       На это он согласился, и мы подняли кубки, а утром распрощались, как позже стало ясно, на долгие, долгие годы.       Я прилежно писал ему письма из лётной школы, описывая с присущим мне юмором новых знакомых и свои приключения, а также посылал по его адресу груз слоновой кости, обезьян и павлинов — это я выражаюсь метафизически, на самом деле я посылал шоколад, консервы и сигареты, не понаслышке зная, что в пехоте со снабжением дела обстоят похуже, чем у лётчиков. До сорок второго я получал от него ответные весточки, но потом начались перебои: одно моё письмо затерялось, второе — не нашло адресата. Мучимый естественными опасениями, я начал наводить справки и выяснил, что Дживс был ранен, однако когда я написал ему в госпиталь, письмо вернулось обратно. Отчаявшийся Б. Вустер снова начал рыть носом землю, как самая лучшая ищейка, надеясь найти своего верного помощника (вустеровского помощника, а не ищейкиного), но тут на моём пути возникли собственные неприятности, и поиски пришлось отложить. Не буду терзать вас описаниями моих злоключений, скажу только, что последнюю весточку о Дживсе я получил в начале сорок пятого, когда столкнулся со старым товарищем Бинго Литтлом, под началом которого Дживс служил старшим сержантом.       Теперь, как вы знаете, треклятая война наконец-то закончилась, и этот Вустер наконец смог занимать свои дни привычными мирными усладами, а не погоней за немецкими или японскими асами. Но мир воцарился только в мире, не в моей душе. Моя душа по-прежнему желала, чтобы неподалёку от неё в нежном мерцании витала душа Дживса, желательно не отделённая от тела этого лучшего из людей, и я продолжал поиски. До сих пор они не увенчались успехом. Я прилежно рыл землю, но вместо трюфеля находил только старые каштаны. Несколько раз я упругим прыжком леопарда настигал на улице совершенно посторонних высоких мужчин в полосатых брюках и котелке. И вот, когда я уже практически потерял надежду, судьба надо мною сжалилась и преподнесла Дживса на блюдечке.       Итак, вернёмся в настоящий момент. Надеюсь, вы ещё не забыли диспозицию: Б.В. держит за локти Р.Дж., испуская фонтаны счастливых слёз; очередь осыпает воссоединившуюся пару розами и рисом из шляп, предусмотрительно припасённых как раз на такой случай.       — Дживс! — восклицает Б.В. — Дживс!       Остаточная память о приличиях помешала мне упасть к нему на грудь и обвить хваталками его внушительную фигуру, поэтому я ограничился тем, что пришвартовался к его локтям и не собирался отшвартовываться по доброй воле. Кажется, я был слегка не в себе — мир вокруг кружился и плавал цветными пятнами, поэтому мне показалось, что Дживс вымолвил «Берти», тогда как на самом деле он или случайный прохожий наверняка сказал «поверьте» или «примерьте».       — Сэр, очередь выражает недовольство, — вот какими были первые слова Дживса, которые я всё-таки различил. Сам я считал, что очередь вот-вот пустится в пляс и исполнит песню, как массовка мюзикла, но разве выводы моего среднего по размерам мозга могут сравниться с умозаключениями гениального мозга Дживса? Поэтому я позволил увлечь себя до ближайшего сквера и усадить на скамейку, всё это время не отцепляясь от Дживсова рукава. Кто знает, может, если его отпустить, он тут же испарится, как облако дыма.       Я пытался рассказать Дживсу, как искал его, а он никак не находился, а также сделал попытку изложить всю свою биографию за последние несколько лет, но понял, что бессвязно болботаю, и замолчал. Дживс почтительно протянул мне чистый носовой платок, и я устранил последствия сценки «Б. Вустер соперничает с Ниагарским водопадом» со своего лица.       Теперь, когда солёная вода перестала затуманивать мой орлиный взор, я смог получше разглядеть драгоценную находку, и во мне тут же подняла голову озабоченность. Внушительности в Дживсе поубавилось, попросту говоря, он сильно похудел, лицо его осунулось и побледнело, к тому же я вспомнил, что, провожая меня к скамейке, он прихрамывал. Подумав об этом, я чуть было снова не изобразил водопад, но вовремя одумался, решив, что сегодня утром туманному Лондону и без того хватает сырости.       — Дживс! — сказал я, складывая его платок и пряча в карман. — Вы сейчас на кого-нибудь работаете?       — Нет, сэр. Я стоял в очереди в агентство по трудоустройству.       — Дживс! — повторил я. — Вам не надо стоять в очереди в агентство по трудоустройству, у вас есть я! Вы работаете на меня, просто сделали перерыв из-за чрезвычайных обстоятельств, но теперь с этими обстоятельствами покончено, и вы можете снова вернуться под крыло молодого господина!       — Вы очень добры, сэр, но…       — «Но», Дживс?! — вознегодовал я. Сцена счастливого воссоединения с, не побоюсь этого слова, спутником моей жизни не должна была прерываться никакими «но». «Но» порадовало меня не больше, чем вас радует комок шерсти, выкашлянный кошкой на новый ковёр.       — Боюсь, сэр, что в нынешних обстоятельствах я вынужден отклонить ваше щедрое предложение, поскольку не в состоянии обеспечить услуги камердинера на прежнем высоком уровне, — проговорил этот образчик совершенства. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разобраться во всех этих «обстоятельствах» и «поскольку», но через какие-то три минуты быстрый разум Вустеров проник в суть вещей, и я воскликнул:       — Вы отказываетесь?!       — С большой неохотой, сэр, — он склонил голову, увенчанную ныне не котелком, а обычной шляпой.       — Но почему?!       — Как вы, наверное, припоминаете, я минутой раньше объяснил свои причины, сэр, а именно: я не смогу обеспечить…       — Но это ведь чушь! Погодите, или это из-за вашей подпорки? — я вспомнил о его хромоте. — Ха! Да я сам, если хотите, буду делать всё, что вы не сможете, тяжести там таскать или что ещё? Я ходил в специальную школу, где меня научили штопать носки и всякое такое, проблем не будет, старина!       — Моя мысль заключалась несколько в ином, сэр…       — Вы не можете отказаться! — настаивал я с фирменной настойчивостью Вустеров. — Ну представьте, мы как те два парня, один заблудился в каком-то тёмном лесу и страшно трясся там от ужаса, пока не пришёл второй парень…       В первый раз с момента нашей встречи у Дживса на лице мелькнула тень улыбки: ну, знаете, как он улыбается — слегка приподнимает один уголок губ:       — Вы, вероятно, имеете в виду встречу Данте Алигьери с римским поэтом Вергилием, сэр.       — Да-да, их самых! Ну представьте: очутился этот самый Данте в тёмном лесу, ходит-бродит, «ау» кричит, и тут из-под куста высовывается поэт Вергилий и говорит «прости-извини, мол, друг сердечный, но ничем помочь не могу, выбирайся сам как знаешь». И ручкой делает чао-какао. Как, по-вашему, бедный Данте себя почувствовал бы?       — Думаю, он счёл бы эти обстоятельства весьма неблагоприятными, сэр.       — Вот именно!       Я надеялся, что моя безупречная логика убедит его, и тут мне в голову пришла мысль — весьма неприятная, надо сказать, мысль. Она не столько пришла, сколько поразила, как поражает острый кончик карандаша, которым товарищ тыкает тебя, пока пытаешься ответить урок учителю. Вместо даты какого-нибудь сражения у тебя вырывается только «ой!», и учитель уже грозно хмурит брови, готовя кару. Так и тут: мысль поразила, я ойкнул и отцепился наконец от Дживсова рукава, который мои хваталки изрядно измочалили. Я подумал: а что, если он (Дживс, а не рукав) питает к вашему покорному слуге отвращение и не хотел бы больше делить с в.п.с. кров и стол? Я так и спросил, и Дживс выпрямил и без того прямую спину, приобретя изрядное сходство с надутой лягушкой.       — Позвольте заверить вас, сэр, что среди всех чувств, которые я к вам когда-либо питал, отвращение никогда не значилось.       — А! — обрадовался я. — Гора с плеч, Дживс! Тогда не вижу никаких препятствий: с этого дня вы снова работаете на Б. Вустера! Гип-гип, ура! — воскликнул я и возликовал, подкинув в воздух шляпу. Дживс ничего подкидывать не стал, но в его взгляде, обращённом на меня, я прочёл всё ту же старую добрую феодальную верность, из чего заключил, что дело на мази и всё тип-топ.       — Очень хорошо, сэр, — подтвердил он мои догадки, и мы отряхнули пыль агентства по трудоустройству со своих штиблет и отправились домой.