Возвращение Реджинальда Дживса

      Жаворонков и улиток в Лондоне нынче днём с огнём не сыщешь, но что-то такое в небе порхало, издавая лёгкий гул, а по улице ползли автомобили, тоже что-то эдакое за собой оставляя, и боженька наверняка находился на подобающем месте и благосклонно улыбался, ведь в мире наконец-то всё стало хорошо — Дживс снова под боком у Вустера. По этому поводу я даже спел утром в ванной залихватскую песню — вы наверняка её знаете, «тарара, тарара, пам-пам-пам, пурурум».       Я живу не там же, где раньше, потому что квартира на Беркли-Меншнс претерпела некоторые изменения, из-за которых мне было бы в ней неловко. Точнее говоря, у дома отвалилась стена, и все внутренности теперь открыты на всеобщее обозрение. Вам понравится, если на вас во время утреннего чаепития будет пялиться половина населения Лондона? Вот и я решил, что это слишком, поэтому нашёл другую квартиру. Она, как бы получше выразиться, была классом пониже, но не потому, что у меня беда с финансами, тут-то как раз всё высший класс, а потому, что я попросту согласился на первое, что предложили, и не задумывался обо всяких там декорациях. Но когда Дживс, войдя в квартиру, на пару миллиметров поднял левую бровь, я новым взглядом оглядел свой скромный приют и понял, что он никуда не годится. Например, обои в гостиную выбирал человек, который полагал, будто восемьдесят восемь голубей в ряд украшают комнату, придают ей эдакий игривый вид. Мне даже стало немного стыдно, что я привёл Дживса к этим жутким птицам, и я подумал, что при первой возможности надо съехать.       Правда, Дживс даже в этой квартире умудрился навести красоту и уют. Не знаю, как он это сделал — там повеял, тут померцал — и вот уже совсем другое дело. Я тем временем таскался за ним по всей квартире, как великовозрастный утёнок за уткой, потому что знаем мы эту судьбу, сначала она тебе подсовывает Дживса, а потом избавляет от него, как ловкий карманник — от кошелька. Если б я мог, то и спать бы лёг с ним вместе, для надёжности обвив его всеми щупальцами, но увы, увы! Всё, что было мне доступно — с обожанием взирать, оставаясь на благопристойном расстоянии.       Как я и думал, слова Дживса о том, что он теперь не какой-то там нужный уровень, свидетельствовали только о его скромности: он по-прежнему был Камердинером с большой буквы. Правда, я заметил за ним новую привычку — порой он замирал и смотрел в одну точку, будто забывая, где находится, а однажды я застал его на кухне, где он сидел, закрыв лицо руками.       Конечно, я тревожился. Я догадывался, что с ним происходит, и кто-нибудь типа Глоссопа наверняка быстро поставил бы диагноз — как там это называется, когда никак не можешь отойти от мысли, что целая группа ближних твоих вместо того, чтоб тебя возлюбить, прикладывает все усилия к тому, чтобы тебя уничтожить? Я хотел бы Дживсу помочь, вот только не знал, как. Будь я нежной девицей — невестой или женой Р.Дж., то я бы немедленно обвил бы вокруг него конечности, нашёптывая в ухо успокаивающие нежности, но я, как вы знаете, не жена и не невеста, а посему от нежностей приходилось воздерживаться.       Я размышлял, как бы затронуть эту тему таким образом, чтобы ничья мужественность не пострадала. Один сильный мужчина не может запросто заговорить с другим сильным мужчиной о таких вещах; нет, сильный мужчина может лишь позволить себе мужественный вопрос: «Как вы, в норме?», а другой сильный мужчина должен мужественно кивнуть и ответить: «Да, разумеется». Размышления о том, как бы объехать эту мужественность, шли полным ходом: мозги скрипели, из ушей был готов пойти пар, но вся эта работа была вхолостую — решение никак не находилось.       А тут ещё этот случай с камином!       Дело было так: рано утром в.п.с. Вустер лежал в постели и прислушивался, пытаясь понять, чем сейчас занят Дживс. Видите ли, я теперь сплю плоховато, и ни мак, ни мандрагора, ни зелья многомудрого Востока мне не помогают. Впрочем, это пустяки и полезно для здоровья. Я впервые узнал, что на свете существует семь утра, а то так бы до самой смерти и не подозревал, что такое бывает! Так вот: до того дня я обычно просыпался примерно в семь и лежал тихо-тихо, по мельчайшим признакам догадываясь, чем сейчас занят мой камердинер. А когда около девяти он заглядывал в мою спальню, я призывал на помощь все свои актёрские способности и выдавал представление, достойное оваций, притворяясь, будто только что проснулся.       Но в тот день я понял: что-то не так. Я почувствовал сильный запах дыма и тут же ощутил, что мои недоброжелатели зачем-то стянули мне грудь железными обручами.       Пока вы не решили, что Бертрам окончательно двинулся, слегка приподниму завесу тайны: не буду утомлять вас рассказом о причинах, но у меня выработалась стойкая антипатия к огню в любой форме. Например, Бертрам теперь не курит, чем продлевает себе жизнь. Если б я ещё перестал пить в. с с., то с лёгкостью пошёл бы на мировой рекорд по продолжительности жизни и побил бы самого Еноха. А если рядом со мной всё-таки возникает хотя бы малюсенький огонёк, то последствия могут быть самыми удивительными: однажды, когда я ещё не изучил свою новую особенность, я хлопнулся в обморок при попытке покурить.       Сейчас я испытал знакомые симптомы и сообразил, что ещё немного, и я повторю свой тогдашний подвиг: конечности похолодели, голова закружилась, сердце возомнило себя балетным танцором и проделало несколько головокружительных па. Я смиренно приготовился лишиться сознания, как вдруг мысль пронзила меня, как разряд тока пронзает гальванизированную лягушку: Дживс! Что, если он не знает о дыме?!       Кое-как, преодолевая сопротивление одеяла, простыней и собственных рук и ног, образовавших коалицию под названием «Не дадим Бертраму выйти из спальни», я ввалился в гостиную, где обнаружил Дживса на коленях перед камином, из которого клубами валил дым.       — Дживс! — прохрипел я. — Пожар!       — Нет, сэр, я всего лишь пытаюсь… Сэр?!       Тут я и счёл, что момент самый подходящий, чтобы хлопнуться наконец-то в обморок.       Очнувшись, я обнаружил, что лежу в спальне, а мой верный слуга сидит рядом и держит меня за руку — наверное, чтобы пульс проверить, для чего же ещё. Вид у него был крайне озабоченный, и я знаю, что говорю — никогда ещё не видел Дживса таким. Не утверждаю, что он рвал на себе волосы и выкрикивал проклятья, но его галстук съехал в сторону на одну четвёртую дюйма, углы губ были слегка опущены, а между бровями залегла складка. Заметив, что вустеровские гляделки распахнулись, достойный камердинер тут же поднёс стакан живительного зелья и спросил:       — Как вы себя чувствуете, сэр?       Попутно он помог мне сесть и поправил за моей спиной подушку, всё это — за долю секунды. Я принял из его рук стакан, глотнул и сразу почувствовал себя лучше.       — Всё пучком, Дживс, старина! — жизнерадостно воскликнул я. — Надеюсь, я вас не напугал? Что произошло?       — Я допустил непростительную ошибку, сэр. Сегодня выдался пасмурный день, и я предположил, что вы можете высказать желание погреться у камина, однако выяснилось, что труба не прочищена, поэтому огонь не разгорелся, а весь дым пошёл в помещение.       — А! Только и всего! — небрежно заметил я. — Ну, Дживс, старина, у Бертрама теперь к огню кой-какие претензии. Забыл вас предупредить. Меа кулька или как там?       — Mea culpa, сэр, — поправил меня Дживс. Озабоченное выражение не покинуло его лица. — Я не должен был разжигать камин, не узнав предварительно, функционируют ли системы дымоотвода и не получив вашего разрешения. Если позволите, это я и имел в виду, когда говорил, что не смогу обеспечить услуги камердинера на прежнем уровне. Вы очень добры, сэр, но мне не стоило принимать ваше щедрое предложение…       — Тьфу! — величественно изрёк я. Левая бровь Дживса чуть-чуть дёрнулась:       — Сэр?       — Тьфу, Дживс, — развернул я мысль. — Если попробуете уйти, то я уцеплюсь за вашу ногу и буду тащиться следом. А если кто-то из ваших знакомых увидит?! Представьте, какой будет скандал! Какой-нибудь дворецкий Бидж, потягивая пятую рюмку коньяка за день, скажет камердинеру Медоузу: «Видел намедни Дживса, за ним волочился его хозяин», и они обмениваются понимающим и осуждающим взглядом…       — Сэр, — сказал Дживс, но я уже чувствовал по его голосу, что он сдастся, поэтому припечатал:       — Не зажигайте камин и не суйте мне под нос зажигалку, да и дело с концом. Не хочу больше ничего слышать!       — Очень хорошо, сэр, — ответил Дживс, и больше мы об этом не говорили, но теперь время от времени я ловил на себе его озабоченные взгляды. Поскольку мы оба, как я уже сказал, сильные мужественные мужчины, то он не мог спросить, что мне сделали зажигалки и камины, а я, конечно, не собирался давить на жалость, и мы оба только и делали, что озабоченно посматривали друг на друга — ну прямо как в русской пьесе, где ничего не происходит, но персонажи очень много думают и бросают многозначительные взгляды.       Неизвестно, чем бы эта пьеса закончилась, если б в один прекрасный день не раздался звонок. Дживс открыл, и я услышал трубный вопль, который стоило бы включить в судный день вместо жалкой трубы архангела: все души вскочили бы как миленькие и побежали делать то, что там положено делать душам в судный день (кстати, что? Надо спросить потом у Дживса). Слегка оглушённый, я вышел в гостиную и узрел свою тётушку Далию.       Помните, как я удержался от того, чтобы обвить Дживса хваталками и припасть к его груди? Так вот: престарелая родственница презрела такие условности и обняла его, достав макушкой примерно до середины его чёрного галстука.       — Дживс! — возопила она так, будто пыталась докричаться до него из соседнего графства, а не с полутора метров от пола. — Ах ты старый лис!       Я хотел было вмешаться, возразив, что Дживс вовсе не старый и уж конечно, не лис: вызывает, знаете ли, тревогу, когда знаменитая охотница на лис именует лисом персону, к которой ты неравнодушен — но перебивать тётушку Далию — это всё равно, что пытаться голыми руками остановить носорога, поэтому я смирился и стал ждать, когда она выпустит все залпы.       — Ты уж прости, что я тебя обняла, но ты, считай, член семьи, — оправдалась она, выпуская наконец моего камердинера из объятий.       — Уже простил, миссис Трэверс, — великодушно откликнулся верный слуга. — Рад видеть вас в добром здравии.       Он усадил её и предложил чаю, на что старая греховодница фыркнула так, что чуть не распугала всех восемьдесят восемь голубей на обоях:       — Какой может быть чай в такие времена?! Тащи, что там у вас есть горючего, и лей полный кубок!       Я поцокал языком и напомнил, что сейчас нет ещё и полудня, но тётушка фыркнула уже на меня:       — Молчи, чудовище!       Дживс мигом наколдовал поднос с горячительными напитками, и они (не напитки, конечно, а Дживс с тётушкой) ещё несколько минут любезничали, выясняя, как чьё здоровье и как поживает дядюшка Том, после чего разговор неизбежно перешёл на вашего покорного.       — Это чучело объявило, что никуда не поедет, пока тебя не найдёт, — сообщила тётушка Дживсу и ещё паре соседних домов. — И я даже поддержала его в начинаниях, потому что посмотрим правде в глаза: какой от него самого толк? Мозгов не больше, чем у садовой улитки!       — Послушайте! — возмутился я, но тётушка остановила меня властным жестом.       — Но теперь-то ты здесь, Дживс. Поэтому хватай этого малолетнего преступника, вяжи и тащи в поместье!       — В Бринкли-корт, мадам?       — Пф-ф! Зачем он мне там?! Нет, в его собственное поместье, Дживс — Стэнвик-парк!       Левая бровь Дживса слегка дёрнулась, а взгляд ясных серых глаз обратился на вашего покорного с немым упрёком. Я решил, что никакие взгляды меня не смутят, поэтому принял непринуждённую позу, облокотился о спинку дивана и обаятельно улыбнулся.       — Видишь, как его корчит? — поинтересовалась тётя, бросив на меня огненный взгляд. — Совесть мучает! Короче говоря, Дживс, без всяких разговоров пакуй то, что осталось от его рубашек, суй ему в карманы запасные носки и вези в Стэнвик-парк! Видишь плешь у меня на макушке?       — У вас великолепные густые волосы, мадам.       — А ты приглядись получше, — посоветовала тётушка, подсовывая ему макушку прямо под нос. — Там точно плешь: Агата проела. Вбила себе в голову, что чучело должно заниматься делами поместья. Если не приволочёшь поганца, она доклюёт до самого мозга.       — Сделаю всё, что в моих силах, мадам, — почтительно заверил её Дживс, и тётушка, изрядно опустошив мои запасы спиртного, выкрикнула на прощание что-то типа «У-лю-лю» и отбыла. Дживс принялся убирать посуду, чем-то неуловимым во всей фигуре выражая некоторую обиду, а я переминался с ноги на ногу и подыскивал подходящие слова. Всю неделю я ходил за ним хвостиком и рассказывал всё, что накопилось за эти шесть лет, но кое-что всё-таки утаил, потому что пока не понял, что мне по этому поводу предпринять.       — Эм… Дживс? — бросил я пробный камень.       Дживс выпрямился, держа в руках уставленный стаканами и бутылками поднос, и устремил на меня непроницаемый взгляд.       — Да, милорд?       Он всё понял. Великому уму не пришлось даже ничего объяснять — едва услышав про «моё» поместье, он тут же применил свои выдающиеся мозги и сообразил, в чём тут дело.       А дело в том, что если у тебя есть дядюшка-лорд, и этот д.-л. почти всю жизнь прожил холостяком и не обзавёлся наследниками, то велик шанс, что рано или поздно этот дядюшка отойдёт в мир иной, и внезапно обнаружится, что ты не Берти Вустер, а сэр Бертрам, лорд Яксли, девятый граф, ваше сиятельство и всё тому подобное.       Можно подумать, что быть лордом не так уж и плохо — почтение масс, титул и всё такое — но по правде говоря, это куча всяческих неприятностей. Поместье, например. Вы спросите: что плохого в эдаком особнячке в георгианском стиле? Красная черепичная крыша, живописный парк, тенистые аллеи и проч. и др.? А если я скажу, что мой дядя с женой последние десять лет жизни прожил в Америке, носа не показывая в старой доброй Англии, и теперь особнячок на сорок процентов состоит из плесени, ещё на сорок — из сырости, а на все оставшиеся пятьдесят — из моей тёти Агаты, леди Уорплсдон?       Знакомый с моими родственниками читатель спросит: что тётя Агата делает в моём поместье, когда у неё есть своё? Тут дело в том, что её супруг лорд Уорплсдон во время войны изрядно поиздержался, как и многие наши судовладельцы; финансы его оскудели, а характер — испортился. Знающие дядю Перси могут спросить «Куда уж больше?», но в дяде открылись невиданные глубины, и он умудрился перенудеть даже тётю Агату, несмотря на то что её сердце сделано из мотка колючей проволоки. Доведённая нудежом до ручки, проклятье рода Вустеров села на метлу, взметнулась и выметнулась в моём поместье. Там, кроме плесени и сырости, обретается только дворецкий, привезённый ещё Вильгельмом Завоевателем из Нормандии, а больше нет никого и ничего. И вот тётя Агата теперь дёргает за все ниточки, пытаясь так или иначе завлечь в поместье вашего покорного слугу, чтобы он, то есть я, навёл наконец-то порядок и устроил из живописных развалин настоящую резиденцию аристократа. До сих пор я упирался всеми копытами, но теперь последний бастион пал, и я ощутил, что неукротимый рок влечёт меня в Стэнвик-парк.       Примерно в таком виде я всё это изложил Дживсу, и он степенно кивнул:       — Я начну собирать чемоданы, милорд.