Возвращение Реджинальда Дживса

      Что делает джентльмен, если предполагает, будто где-то рядом страдают люди? Разумеется, несётся на помощь, весь в ореоле развевающегося халата. Да, тётя Агата и Маделен Спод не входят в число моих любимых людей; если кто-то из них поскользнётся на банановой кожуре и упадёт носом в лужу или получит тортом в физиономию, то я буду рукоплескать такому развитию событий. Но если им грозит опасность, то я буду в первых рядах спасителей, готовый вытаскивать из пламени, тащить на руках и даже (о, что за кошмарная перспектива!) делать искусственное дыхание. Мои нынешние отношения с огнём тут не имели значения. Если Вустер должен спасать — он спасает.       Итак, я нёсся к дому, а за мной, отставая всего на полкорпуса, бежал Дживс.       — Милорд! Я уверен, что… никакой… опасности нет!       — Тогда по ком же звонит колокол?! — возмутился я и наддал скорости.       Возле дома я наткнулся на перепуганного дворецкого, у которого, видимо, всколыхнулись воспоминания о Большом пожаре. Через какие-то мгновения на лестнице показалась тётя Агата в халате с перьевой опушкой, в котором она легко могла бы затеряться среди стервятников пустыни Гоби; за ней поспешала её горничная, следом вышла Маделен в чём-то длинном и переливающемся. Дживс, как всегда в такие моменты, отступил в тень.       Послышались испуганные возгласы и расспросы. Ни дыма, ни огня не было видно.       — Ах, Берти, — пролепетала Маделен, подплывая ко мне в своём эфемерном одеянии, — неужто тебе опять пришло в голову пошутить?       — Нет, старушка! За кого ты меня принимаешь! Я тихо-мирно прогуливался по аллее…       — Прогулка в млеке лунного света — это так романтично, — вздохнула Маделен. — Надо было послать за мной!       «Чтобы всё испортить?!» — подумал, но не сказал я. Маделен, судя по её виду, была готова прикрепиться цеплялками к вашему покорному, и я начал продумывать пути отступления, как вдруг она передумала пришвартовываться ко мне и начала испуганно оглядываться, издавая невнятные возгласы.       — Что случилось, старушка? Комар покусал? — дружелюбно поинтересовался я.       — Нет! Берти, о Берти, Ланселота нигде нет! — воскликнула она.       Я оглядел нашу небольшую компанию, сбившуюся в кучку на хорошо освещённой площадке у большой лестницы. Мастер Ланселот и впрямь блистал своим отсутствием.       — Берти! Он ведь сгорит!! — воскликнула Маделен, хотя от её внимания не могло ускользнуть то, что пламя пока не спешило охватывать старый аристократический особняк, да и дым не вырывался густыми клубами из окон.       — Ну-ну, старушка, я сейчас пойду туда и поищу его. — Я не зашёл так далеко, чтобы погладить её по голове.       — О, Берти! — и она устремила на меня взгляд, полный такой благодарности, что я с ног до головы покрылся мурашками и понял, что совершил большую ошибку. — Я всегда знала, что ты будешь замечательным отцом!       В этот момент рядом раздалось почтительное покашливание — будто чрезвычайно умная овечка увидела, что хозяину требуется помощь, и немедленно рванула её оказывать. В жизни не слышал более музыкальных звуков.       — Прошу прощения, милорд и миледи, — заговорил Дживс, который неизвестным науке образом оказался рядом с нами. — Могу ли я обратить ваше внимание на то, что все домочадцы, кроме мастера Ланселота, собрались здесь, а колокол смолк лишь недавно?       — Мы все заметили столь очевидный факт, милейший, — сказала тётя Агата тоном, который намекал, что она не разделяет моей высочайшей оценки Дживсовых умственных способностей.       — Прошу прощения, миледи, — Дживс слегка поклонился в её сторону. — Я лишь предположил, что поскольку звук продолжал раздаваться и тогда, когда все присутствующие уже собрались здесь, то, пользуясь бритвой Оккама и отсекая все более сложные объяснения, мы можем заключить, что в колокол позвонил мастер Ланселот.       Тётя Агата стала напоминать стервятника, узревшего усталого бедуина.       — Что?! — воскликнула она.       Тут раздалось пыхтение и топот, как будто десяток небольших гиппопотамов решили устроить пробежку. Эти явления предвещали появление Ланселота собственной персоной. Выскочив перед нами, раскрасневшийся юнец поднял к глазам фотоаппарат и принялся щёлкать затвором.       — Шикарные снимки получатся! — захихикал он. — То, что надо!       С моих глаз спала пелена. Истина явилась передо мной во всём неприглядном страхолюдстве. Мерзкий мальчишка позвонил в колокол, чтобы собрать всех нас, а потом сделать лучший снимок для своего школьного проекта. На нём все мы — разумеется, кроме Дживса — будем в неглиже, взъерошенные и перепуганные, а этого подлый отпрыск Спода и добивался.       Именно в этот момент я понял, что с меня хватит. Издав боевой клич, с каким мои предки, вероятно, шли в бой при Гастингсе и Аустерлице, я схватил Ланселота за шиворот и встряхнул, как терьер трясёт крысу.       — Ах ты подлый маленький… — начал было я, но дружное восклицание Маделен и тёти Агаты заставило меня замолчать. Даже охваченный священной яростью, я всё же помнил, что я рыцарь. Рыцарь может схватить и потрясти самого противного из всех противных мальчишек, что когда-либо появлялись на свет; рыцарь может даже отвесить ему пинка, но рыцарь не будет при дамах называть означенного мальчишку теми словами, которые первыми приходят в голову. Поэтому я ограничился тем, что вырвал у мальчишки из рук фотоаппарат и вынул плёнку.       — Отдайте! Это мой школьный проект! — завопил Ланселот и сделал попытку лягнуть меня в колено, но я упёрся рукой ему в лоб, а поскольку ножки у потомка Спода были коротковаты, до меня он не дотянулся.       — Невоспитанный избалованный мальчишка, — сказал я, тщательно подбирая слова — мне всё ещё казалось, что наилучшим образом Ланселота описывают такие выражения, как ***** *** и **** ****. — Никакой плёнки ты обратно не получишь, и скажи спасибо, что я не дал тебе пинка!       — Берти!! — трагически закричала Маделен. — Я знала, что ты ревнуешь меня к бедному Родди, но чтобы ты дошёл до такой низости, как отыгрываться на его сыне?! Между нами всё кончено!       — Берти! — повелительно воззвала тётя Агата. Ланселот тем временем решил исполнить сольную партию и заревел басом. Я понял, что пришло время стратегического отступления, поэтому запахнул халат, взметнулся как вихрь и забаррикадировался в своей комнате. Если бывает такое, что в организме оказывается чрезмерная доза тётьагат, маделенов и ланселотов, то я столкнулся именно с таким состоянием.       

***

В дверь постучали, и поскольку только один человек в мире стучал так деликатно, я разобрал баррикаду у двери (точнее, отодвинул задвижку) и впустил Дживса.       — Хвоста за вами не было?       — Нет, милорд, — ответствовал лучший из людей, аккуратно запирая за собой дверь.       — Ну, как обстановка? — взволнованно вопросил я. — Они рыщут? Алкают?       — Леди Сидкап собирается уехать первым же утренним поездом, милорд.       Я издал ликующий возглас, словно вождь команчей, обнаруживший перед собой целый лагерь мирно спящих бледнолицых с пышными скальпами.       — Если б мелкому паразиту не пришло в голову позвонить в колокол, то я бы до сих пор голову ломал — как же избавиться от помолвки! Как всё удачно сложилось!       — В самом деле, милорд, — подтвердил Дживс. Мне показалось, что уголок его рта чуть-чуть дрогнул, почти незаметно.       Второй раз за эту ночь пелена упала с моих глаз. Не знаю, откуда только вся эта пелена берётся и кто её на меня накидывает?       — Дживс! Вы…       — Я взял на себя дерзость намекнуть юному джентльмену, что наилучший спонтанный снимок он получит, если поднимет всех обитателей дома пожарной тревогой посреди ночи.       — О!.. — я не нашёл слов и мог только восхищённо восклицать.       — Предварительно я потрудился разбудить Ваше сиятельство, за что прошу прощения, но я пришёл к выводу, что это наилучший способ действий, принимая во внимание некоторые особенности функционирования вашей психики.       — …чтоб я не запаниковал, проснувшись от трезвона и подумав, что мы горим, — перевёл я. — Продолжайте, Холмс, то есть Дживс!       — Также я был рядом на случай, если Ваше сиятельство всё же испытает неприятные ощущения в связи с пожарной тревогой. Я был готов в любой момент рассказать вам, что реальной опасности нет, и раскрыть все карты, хотя, сознаюсь, тогда бы последняя часть плана не сработала бы. Она основывалась на…       — Знании психологии индивидуума? — с энтузиазмом лучшего ученика предположил я.       — …спонтанности, милорд, — слегка улыбнулся Дживс. — Вас должно было спонтанно охватить желание так или иначе наказать юного мастера Ланселота на глазах его матери.       — Честное слово, Дживс! — восхищённо воскликнул я и посмотрел на него, а он посмотрел на меня, и я подумал было, что мы можем продолжить с того места, на котором нас прервал колокол — например, я мог бы всё-таки зажмурить глаза и вытянуть губы трубочкой — но тут с моих глаз в третий раз спала пелена.       Следи за моими умозаключениями, читатель: Дживс знает, что в.п.с. давно и безнадёжно испытывает к нему разного рода чувства, так? Так.       Дживс знал, что в.п.с. будет только рад сигануть в окно, чтобы прогуляться с ним, так? Так.       Дживс воспользовался всем вышеозначенным, чтобы увлечь в.п.с. беседой на ту тему, которая найдёт живейший отклик в сердце Вустера, и намекнул, что всё может быть не так безнадёжно, как этот Вустер считал. Основываясь на психологии индивидуума, он понимал, что Вустер будет разъярен тем, что его прервали в такой ответственный и тонкий момент, и превратится из агнца в льва рыкающего. Он не ошибся и рассчитал всё правильно, как и обычно, только это значило, что Вустер может даже не пытаться сейчас ничего жмурить, вытягивать и идти в атаку. То, что показалось мне искрой надежды, на самом деле было искусно созданной иллюзией.       Дживс внимательно смотрел на меня, и я понимал, что там, где ещё мгновение назад был цветущий молодой господин, теперь виднеется только жалкая унылая тень. Но мой умный камердинер должен был предвидеть подобную метаморфозу. Мы, Вустеры, умеем держать удары судьбы даже в два часа ночи, но кто сказал, что мы делаем это с улыбкой?       — Ну что ж, Дживс, благодарю вас, — сказал я, стараясь не выдать себя дрожью в голосе, хотя я понимал, что у меня и глаза погасли, и уши грустно повисли, короче говоря, я уже выдал себя с головой. — А теперь отправляйтесь на боковую и попробуйте немножечко поспать.       Я завершил свою речь фальшивым зевком, а потом уставился на Дживса, чтобы проверить, как на него подействовало моё представление.       Он стоял у камина, высокий и идеальный, как всегда, застёгнутый на все пуговицы, и смотрел на меня несколько долгих мгновений. А потом вместо того, чтобы развернуться и уйти, подошёл, положил руку в перчатке на мою щёку и поцеловал меня.       

***

Что делают Вустеры, если их внезапно целует человек, на взаимность которого они сначала не надеялись, потом вознеслись на крыльях надежды, а потом снова рухнули вниз? Да то же самое, что и любая другая мало-мальски разумная личность: обвивают всеми четырьмя (или у кого сколько в наличии) конечностями и целуют в ответ, отодвинув на задний план все вопросы вроде «Что?! Но как?! Но ведь?!». Помните, я мечтал когда-то осыпать своего драгоценного Дживса горячими поцелуями? Так вот, я осыпал. Если будут ходить слухи, что при этом я лепетал, то я буду всё отрицать. Вустеры не лепечут.       Дживс не отставал от меня — одна его рука скользила по моей спине, другая обхватила мой затылок, пока мы целовали друг друга, как сумасшедшие.       — Берти… — выдохнул он, а потом, не иначе как намереваясь меня добить, добавил еле слышным шёпотом: — Мой мальчик…       Если вам скажут, что в этот момент я всхлипнул и у меня из глаз потекли предательские слёзы, которые Дживс собрал поцелуями, то не верьте — это клевреты.       — Я тебя люблю, — сказал я, потому что наконец-то мог это сказать, не опасаясь преступить феодальный долг. — Я так без тебя скучал. Я не знаю, как я вообще… всё это время… без тебя…       Бормоча (но не лепеча!), я беспорядочно целовал его, пытаясь в то же время раздеть — я-то был в халате и пижаме, а вот на Дживсе красовалась вся амуниция, включая галстук и всё такое прочее. Вы пытались когда-нибудь раздеть человека, не переставая его обнимать всеми конечностями? Тут я пожалел, что у меня только четыре щупальца, а не вдвое больше. Но в конце концов мы совместными усилиями избавили его от доспехов и очутились в постели.       Я так давно об этом мечтал, что толком не знал, что делать — хотелось делать всё одновременно, целовать его с ног до головы, гладить и трогать, чтобы убедиться — я не сплю, всё по-настоящему. Думаю, не ошибусь в оценке, если скажу, что без всякой системы хватал своего возлюбленного, целовал куда попало, болботал и вообще, вёл себя беспорядочно, поэтому он взял дело в свои руки и перевернул меня на спину, как черепаху, прижав к постели. Обезвредив Вустера таким образом, Дживс принялся целовать меня в губы, в шею и в грудь так медленно и так сладко, что я в мгновение ока достиг почти точки кипения. В то же время его рука спустилась ниже и начала расточать желанные ласки, что я приветствовал совсем уж бессвязными звуками. Ритмичные движения руки, да ещё нежные прикосновения влажных губ к соскам — кто бы мог это выдержать? Я бы и хотел сказать «остановись, мгновенье» и продлить удовольствие, да куда уж мне, если даже Фауст с Мефистофелем не смог? В общем, очень даже скоро я уже лежал на простынях, чувствуя, что превратился в желе, как медуза, а Дживс держал меня в объятиях, почти невесомо касаясь губами моих век, бровей и губ. И от каждого такого прикосновения медуза по имени Бертрам Вустер чувствовала, как её сердце растёт и растёт, так что начинает немного выпирать из грудной клетки (которой у медуз наверняка нет, но я ведь говорю метафизически).       Отдышавшись, я понял, что проявил достойный осуждения эгоизм и не позаботился о нуждах своего любимого камердинера, а разве не в этом состоит феодальный долг сюзерена? Поэтому я немедленно приступил к выполнению долга, который никогда ещё не доставлял мне столько удовольствия. Я наконец-то смог осыпать поцелуями те части тела Дживса, которые до сих пор были скрыты от меня одеждой, а потом сосредоточил свои поцелуи на той части тела, которой это было нужно больше всего, и в скором времени феодальный долг был выполнен.       Мой любимый камердинер удивил меня, ведь я считал его таким сдержанным и невозмутимым человеком, но в этот момент он будто потерял над собой контроль: прижал меня к себе и стал целовать так, будто всю жизнь только об этом и мечтал. Может ли такое быть? Я понятия не имел, поэтому просто целовал его и гладил его в ответ, прижимаясь всем телом. И если вы где-то услышите, что через некоторое время мы снова ласкали друг друга, в этот раз лёжа лицом к лицу и беспрерывно целуясь, то вот этот слух опровергать не буду: это чистая правда.       Разве можно обрушивать на человека или, если на то пошло, на медузу столько счастья за раз (ладно, за два раза)? Хрупкая конструкция может и не выдержать…       

***

— Реджи, — сказал я — исключительно для того, чтобы проверить, как это прозвучит и как это ему понравится. Судя по тому, что он усмехнулся мне в волосы, он не возражал. Я лежал у него на груди и слушал, как бьётся его сердце, а он гладил меня по голове и по голой спине, как будто не мог оторвать от меня рук. И как же нежно он меня касался — будто заполучил эдакую ценность, что-то вроде серебряного молочника в виде коровы…       — Реджи, — сказал я ещё раз. — Почему только сейчас?       Он долго молчал, перебирая мои волосы. Потом тихо ответил:       — Потому что раньше я слишком много думал об опасностях такой связи и считал, что незачем рисковать ни своей, ни вашей судьбой, милорд.       — Не называй меня милордом хотя бы в постели, — сказал я со всей суровостью, какая только возможна в подобной ситуации.       — Эти опасности никуда не денутся, — продолжал он, ласково поглаживая меня по голове. — Нам придётся быть очень осторожными. Если ты забудешься и назовёшь меня по имени прилюдно…       Я засмеялся:       — …то все решат, что я эксцентричный коммунист, который нарушает правила приличия.       — А что, если забудусь я?       — Ты для этого слишком умный, — я решительно отмёл саму возможность того, что Дживс — Реджинальд, Реджи — может допустить такую оплошность.       Он опять усмехнулся мне в волосы:       — Я польщён такой высокой оценкой. Ты всегда меня перехваливал.       — Неправда, — возразил я. — Я всего лишь воздаю тебе должное. Так что, теперь опасность тебя не так волнует, и ты считаешь, что всё будет пучком?       Дживс опять долго молчал, и я даже начал придрёмывать, убаюканный его теплом и стуком сердца, но потом он всё же заговорил:       — Я не знаю, что будет дальше, и могу лишь надеяться, что нам хватит и везения, и благоразумия, чтобы ни у кого не вызывать подозрений. Но на войне я впервые понял, что у меня в запасе не осталось времени, и что вы, милорд…       — Реджи!       — Ты, Берти, — исправился он, — больше не константа моей жизни. Мне всегда казалось, что нам обоим будет проще, если мы будем жить как хозяин и камердинер, не пытаясь превратить эти отношения в нечто большее; но в то же время я всегда хранил в сердце небольшую надежду на то, что статус кво может измениться. Мне казалось, что я всё контролирую, но потом началась война, и я понял, что всё изменилось безвозвратно. Прошлого не вернёшь, и я попусту потерял столько времени из соображений, которые тогда казались мне благоразумными, а теперь кажутся пустыми и даже трусливыми…       — Так ты, выходит, давно… — пробормотал я, пока моё сердце занималось прыжками с моста на подтяжках.       — Я полюбил с первых месяцев работы на вас, милорд. То есть Берти.       — А когда ты понял, что и я?.. Когда я напился пьяным и впрямую сказал, что тебя люблю?       — Задолго до этого. Но я и подумать не мог… — тут его голос сделался таким, что я снова чуть не открыл шлюзы в гляделках. — …Что эти чувства переживут и войну, и разлуку. Но когда мы снова встретились, я с удивлением понял, что ничего не изменилось — ты смотришь на меня так же, как и почти восемь лет назад.       — А твои чувства? — спросил я, поднимая голову и вглядываясь в его лицо, смутно белеющее во мраке.       — …с тобой, пока моря не высохнут до дна.       Чего ещё желать парню, спросите вы? Только как Ромео: чтобы утро не наступало, потому что за окном начало светать, и Дживс высказался в том духе, что «Пробуждалися птички, бледнела луна», а значит, ему пора возвращаться на половину прислуги. Пришлось мне, скрипя сердцем, отпустить его, размышляя о несправедливости жизни.       А жизнь, надо сказать, не спешила поворачиваться ко мне своей приятной стороной. Поспав несколько часов, я проснулся, когда старичок-дворецкий принёс мне чай, заваренный так, как любил Карл Первый, пока ему ещё было чем пить чай.       — А где Дживс? — спросил я, пока доходяга шаркал по комнате, открывая занавески.       — Провожает леди Сидкап и мастера Ланселота на станцию, милорд, — почтительно ответил дворецкий, и я скис. Вот они, неприятные стороны жизни в собственном поместье! Твоего собственного камердинера вечно то на кухню отправят, то на станцию пошлют. И потом, от помолвки я отделался, но ведь тётя Агата всё равно хочет, чтобы я занимался поместьем! Вы представляете, что такое поместье, в котором всё поставлено на широкую ногу? Это значит, что под каждым кустом будет сидеть по лакею, а в каждом шкафу — по горничной, и если камердинер графа регулярно выходит из спальни этого самого графа под утро, то об этом уже через пару недель будут судачить в этом графстве и в двух соседних. Не то что в городе, где поживаешь себе спокойненько в квартире, и никто знать не знает, с кем ты делишь постель…       Итак, Вустер слегка пожух, с отвращением выпил чаю и оделся самостоятельно, хоть и пришлось самому себе повязывать галстук. Голод выгнал меня на завтрак, хоть я и понимал, что у меня есть некислый шанс столкнуться с тёткой, если та решит не завтракать у себя, а спустится вниз.       Так оно и вышло: едва я высунул нос в гостиную, как увидел зловещий профиль пожилой родственницы, расположившейся в креслах с утренней газетой. Прокрасться в кухню незамеченным не получилось: тётка меня увидела и опасно спокойным голосом сказала:       — Подойди-ка сюда, Бертрам Уилберфорс Вустер. Мне надо с тобой побеседовать.       Я напомнил себе, что я мужественный мужчина, однако не сумел себя убедить.       — А? Доброе утро, тётя, — откликнулся я дрожащим голосом и поплёлся к ней через гостиную. Я в красках представлял себе, что накопилось у тёти за ночь. Весь этот яд сейчас прольётся на в.п.с. Я услышу и про Маделен, и про Ланселота. Даже ночная пожарная тревога наверняка окажется на моей совести!       Однако тётя не успела открыть огонь из всех орудий. С улицы послышался шум, затем вошёл дворецкий и торжественно объявил:       — Леди Яксли!       Следом в гостиную вкатилась не кто иная, как Моди Вустер собственной персоной, вдова моего покойного дядюшки, вся в мехах и бриллиантах. Я так и застыл на месте, уронив челюсть куда-то на ковёр, потому что Моди должна была быть в Америке, однако украшала своим присутствием мою гостиную.       — Привет-привет-привет-привет! — закричала она. — Ох, я так запыхалась, аж взопрела вся! Можно мне чего-нибудь…? — это она обратилась к дворецкому, который почтительно поклонился и зашаркал прочь. Леди Яксли тем временем обратила своё внимание на меня:       — Ой, племянничек! А ты почти не изменился! Ну иди сюда, поцелуй тётю, — приговаривала она, и мне ничего не оставалось, как подойти и с некоторым трепетом чмокнуть румяную щёку бывшей барменши, которая затем плюхнулась в кресло с шумным «Уф-ф-ф» и только теперь заметила тётю Агату.       — А, вы, наверное, та самая Агата? Ну здравствуйте!       — Что вы тут делаете? — прошипела тётя Агата, как самый большой боа констриктор.       — Дак я же вдова бедного Джорджа, пусть земля ему будет пухом…       — Я, к сожалению, знаю, кто вы, — отрезала тётя Агата. — Потрудитесь ответить на мой вопрос: что. Вы. Здесь. Делаете?       Моди, закончив рыться в сумочке, достала платочек, промокнула глаза, скомкала платочек, защёлкнула сумочку и только после этого подняла взгляд на тётю Агату. Странно, но мне показалось, что она её не боится, и я вдруг проникся к ней неожиданной симпатией. Женщина, которая не боится тётю Агату, обладает как минимум одним большим плюсом.       — Я знаю, что вы были против брака бедного Джорджа, — сказала Моди с внезапным достоинством. — Он и возвращаться-то не хотел в основном из-за вас. Говорит, она мне печень проклюёт, гарпия эдакая.       — Да как вы…       — Его слова, не мои. — Моди бестрепетно перебила тётю Агату. — А что я приехала — ну, приехала, так это дом моего покойного мужа, я ему законная жена была. Имею полное право здесь находиться. Он перед смертью всё вспоминал свой дом, и я подумала — домик-то без него в запустение придёт, надо приехать, порядок навести. Вот я и приехала, — спокойно закончила она и поглядела на тётю Агату.       Проклятье рода Вустеров походила на стервятника, на глазах у которого вроде бы павшая лошадь вдруг поднялась и как ни в чём не бывало продолжила бодро скакать по пустыне.       — Этот дом, — выплюнула она, — принадлежит не вам, а моему племяннику. И Берти вас здесь не потерпит!       Тут уж я не мог не вмешаться, как бы мне ни было страшно. Страх перед тётушкой — одно, а Кодекс Чести — совсем другое. Ни один preux chevalier не выгонит из дома вдову своего покойного дяди.       — Послушайте! Я ничего такого! Жена дяди — моя же… э-э-э… То есть, имеет право! — храбро высказался я. — Леди Яксли, как никак!       Тут пришаркал дворецкий с бокалами и прохладительными напитками, и тёте Агате пришлось прерваться, потому что у неё тоже есть кодекс, и она считает, что ругаться при прислуге — не comme il faut.       — Берти, — зловеще прошипела она, — выйди со мной в сад на секундочку, подышим свежим воздухом.       Она величественно поднялась, бросив на леди Яксли уничижительный взгляд, который, однако, пропал втуне, потому что вышеозначенная леди очень увлеклась напитками. Я бы лучше выпил бокальчик-другой вместе с леди Яксли, но делать нечего, пришлось присоединиться к проклятью рода Вустеров в саду.       Тётю Агату не смягчало ни солнышко, ни цветы, ни щебет птиц.       — Ты это допустишь?! — вопросила она театральным шёпотом.       — Чтобы Берти Вустер выставил на мороз бедную вдову собственного дяди?! Не бывать этому! — отрезал я, чувствуя себя мужественным, как никогда.       — Бедную?! Да на этой особе бриллиантов столько, что на две безбедных жизни хватит!       — Ну, богатую вдову. Дела-то это не меняет! Нет, тётя, даже не просите! — решительно отказал я с полным сознанием собственной правоты.       Тётя стала похожа на стервятника, которого вот-вот хватит апоплексический удар.       — Ноги моей не будет в доме, где живёт эта… эта… Барменша! Я немедленно прикажу Уиллоу собрать чемоданы!       Тётка взметнулась и унеслась, а я, решив, что Моди надо дать отдышаться, пошёл искать Дживса и обнаружил его в буфетной полирующим серебро.       — Это вы? — сказал я вместо приветствия. Он посмотрел на меня так невозмутимо, словно несколько часов назад и не называл меня такими нежными словечками, одно воспоминание о которых заставляло кровь прилить к щекам и другим частям вустеровской анатомии.       — Не до конца понимаю вас, милорд.       — Это вы притащили сюда барменшу?       — Я привёз её со станции, милорд.       — Вы прекрасно понимаете, о чём я!       — Если вы намекаете, что я поспособствовал её решению, то, возможно, не будет слишком большим допущением предположить, что я послал леди Яксли телеграмму…       — Она ведь наклеит тут розовые обои и поставит фарфоровых собачек на каминную полку…       — Иногда приходится выбирать меньшее зло, милорд.       Что ж, если поразмыслить, то розовые обои меня не так уж и пугали. Дживс всё устроил так, что помолвка распалась, тётя Агата готовилась покинуть поместье, а я скинул все заботы со своих плеч и мог теперь ограничиться редкими поездками на сельские праздники. Можно было вернуться в Лондон, снять квартиру получше и жить долго и счастливо с лучшим человеком, которого я только знал.       — Дживс, — торжественно провозгласил я, — вы гений!       Он обласкал меня взглядом ясных серых глаз и слегка улыбнулся.       — Благодарю, милорд. Вы, как всегда, слишком добры.       Я улыбнулся ему в ответ. В небе пел жаворонок, по кусту ползла улитка, боженька совершенно точно улыбался, и в этом мире наконец-то действительно всё было хорошо.