Возвращение Реджинальда Дживса

      Думаю, никто не удивится, если я скажу, что очень плохо спал той ночью — подремал, сложив руки, полежал, поворочался с боку на бок, но так и не погрузился в глубокий безмятежный сон. Да и какая тут безмятежность может быть, когда тебя с одной стороны клюёт тётушка, а с другой — большеглазая лань?! Будущее рисовалось в мрачных тонах, а план спасения никак не формировался. Разве что украсть самолёт, загрузить в него Дживса и улететь в Америку? Но тётя Агата и там может меня достать! Остаётся только изолироваться на необитаемом острове, питаться кокосами и никогда больше не появляться там, где может ступить нога тётушки.       Едва рассвело, как я, мрачный и бледный, будто лорд Байрон, надел халат и спустился в кухню, чтобы подкрепить ослабевшую плоть чаем, грудинкой и всем, что только удастся найти в кладовой. В этот ранний час на кухне не было никого, кроме кошки, которую я почесал за ухом, после чего принялся применять свои новые знания, полученные в школе для праздных аристократов. Мне удалось поставить чайник, и я как раз наугад открывал шкафчики в поисках чая, когда знакомый голос произнёс:       — Милорд?       Я не ожидал в этот час ни знакомых, ни незнакомых голосов, поэтому взвился в воздух, где и встретился с открытой дверцей шкафчика.       — Ой! Дживс!! — воскликнул я, приземлившись и потирая ушибленную макушку. — Вы бы предупреждали, что ли, о своём прибытии…       — Прошу прощения, милорд, — возразил мой верный слуга, — но я предупредил. Я сказал «милорд».       — Я имею в виду — заранее. В рог трубите, например, — пояснил я, разворачиваясь и оглядывая его. Несмотря на ранний час, он был безупречно одет, гладко причёсан и чисто выбрит. Надо будет спросить как-нибудь, есть ли вообще шанс застать его растрёпанным и полураздетым?       Я был бы не против поразмышлять о растрёпанном и полуодетом Дживсе, но сам объект моих размышлений прервал их деликатным покашливанием.       — Позвольте я заварю вам чай, милорд.       — Я и сам могу, — возразил я. — Я ходил в специальную школу, я же говорил вам! Меня даже научили жарить яичницу!       — Позвольте осведомиться, милорд, было ли предприятие успешным?       — В смысле, получилась ли в итоге яичница? — сообразил я. — Ну, смотря к какой школе вы принадлежите: к той, что считает, будто в яичнице не должно быть скорлупы, или к той, где верят, что скорлупу можно запросто выгрести, и ничего страшного…       — И всё-таки позвольте мне заняться чаем, милорд, — мягко проворковал Дживс. — Также я могу предложить вам гренки, омлет и поджаренную грудинку.       — Я, наверное, ни крошки не смогу проглотить — со всеми этими тётушками, маделенами и ланселотами, — сумрачно пробормотал я.       — Если вы подниметесь в свою комнату…       — Ну нет! Слушайте, я соглашусь на ваш омлет, но только если вы тоже сядете и позавтракаете со мной! Вам нужно подкрепить силы, мне нужно подкрепить силы — мы два джентльмена с одной целью. Ничья скромность не пострадает. Это останется только между нами.       Левая бровь Дживса слегка приподнялась — буквально на две десятых дюйма — и я понял, что возражения следует задавить на корню:       — Это моё последнее слово! — решительно заявил я и запахнулся в халат, как Цезарь — в тогу. — Иначе я вообще не буду есть!       Мгновение Дживс колебался, но потом решил уступить молодому господину. Наверное, его разжалобил мой байронский… байроновидный? В общем, похожий на лорда Байрона замученный вид.       — Если таково ваше желание, милорд, — ответил он и принялся священнодействовать, а я любовался, пристроившись в углу, чтобы не мешать. Попутно мы беседовали о том и о сём. Я рассказал о том, как в мгновение ока оказался помолвлен, а потом посетовал на вчерашний обед, и Дживс сообщил, что готовит приходящая из деревни пятнадцатилетняя родственница дворецкого.       — Неужто не нашлось никого получше?       Дживс деликатно кашлянул — будто воспитанная овечка, знающая тайну, которую слегка неловко разглашать.       — По моим сведениям, милорд, леди Уорплсдон нарочно не меняет сложившуюся ситуацию, полагая, что столкнувшись с бытовыми неурядицами, вы измените свои матримониальные планы.       Другой молодой повеса вряд ли смог бы распутать Дживсову фразу, да ещё и в шесть утра, но я знал своего камердинера не один год, поэтому всего через пару минут размышлений понял, в чём соль.       — А! Тётушка думает, что я пожую жёсткую говядину и решу обзавестись женой, которая быстро найдёт нужный персонал и вообще наведёт порядок?       — Насколько я могу судить, милорд, именно так и рассуждает её сиятельство.       — Какое коварство, Дживс!       — Планы её сиятельства действительно отличаются изощрённостью, милорд.       — Но вы ведь изощрённее? — с надеждой поинтересовался я. — Вы вытащите меня из этого кислого компота?       — Сделаю всё от меня зависящее, милорд, — ответил Дживс, изящно взбивая омлет.       Завтрак, который он соорудил, порадовал бы даже богов Олимпа, особенно если эти боги накануне были вынуждены питаться стряпнёй деревенской пигалицы. Б. Вустер устроен проще, чем какой-нибудь Зевс или Меркурий, поэтому был на седьмом небе от счастья и от завтрака, и от того, что Дживс согласился разделить его со мной.       Манеры у него были королевские, любому на зависть. Помню, я как-то в «Трутнях» сидел напротив Уфи Проссера и уже через пару минут был готов надеть ему супницу на голову, но Дживс держался так, что даже тётя Агата не нашла бы, за что сделать ему замечание. И поскольку мы вот так завтракали в полном согласии, я рискнул затронуть деликатную тему:       — Дживс, — начал я, проглотив очередной кусок чудесной поджаристой грудинки, — когда вы только вернулись ко мне, то были как будто немного не в себе, а?       Постороннему наблюдателю, возможно, показалось бы, что Дживс не изменился в лице и сохранил каменное спокойствие, но Вустера так просто не проведёшь. Я заметил и лёгкое подрагивание ноздрей, и чуть сильнее сжавшиеся пальцы.       — Возможно, вы правы, милорд, — признал он после секундного колебания. — С некоторых пор мне казалось, что «город этот потерял свое блаженство».       — Э? — недоумённо переспросил я.       — Это слова поэта Данте Алигьери о смерти его возлюбленной Беатриче, милорд. Под «городом» он подразумевал весь мир, в котором, по его мнению, больше не осталось счастья.       — А! — просветлел я. — И вам тоже казалось, что в мире больше нет жаворонков в небе и улиток на листках?       — Да, милорд.       — Это как-то печально, а?       — Верно, милорд.       — Война что-то эдакое с людьми делает, — пробормотал я, отрезая себе ещё кусочек грудинки. — Не знаю, как это назвать.       — У меня тоже не находится подходящих слов, милорд, — очень тихо ответил Дживс, и я снова вспомнил, как он сидел, закрыв лицо руками. Если уж Дживс не находит слов, то дело плохо! Ладно я — что с меня взять? Но Дживс всегда находил верные и точные слова, хоть свои, хоть шекспировские, хоть бёрнсовские. И если Вустер когда-нибудь в жизни и считал себя кем-то вроде великих отшельников, отказывающих себе в самом нужном, то именно в тот момент, потому что нужнее всего мне было обнять Дживса, а именно этого я сделать не мог. Мы сидели совсем рядом, но с тем же успехом он мог бы есть омлет в Америке, а я — в Австралии.       Я откашлялся, пытаясь скрыть неловкость, и мужественно спросил:       — Ну, а сейчас вы как? Получше?       Он поднял на меня взгляд, улыбнулся — честное слово, оба уголка губ приподнялись по крайней мере на пару десятых дюйма! — и сказал:       — Да, милорд, благодарю. Ваше общество оказало благотворное влияние на моё моральное состояние.       — О! — воскликнул я и, чувствуя, что краснею, устремил взгляд в тарелку. В тот момент мне хотелось запеть хором, но я опять воззвал к отшельнической стороне своей души и ничего подобного не сделал. Вместо этого я глянул в окно и сказал:       — Какое утро, а, Дживс?       — Верно, милорд. Я бы даже осмелился предположить, что утро — будто в ризы — всё кругом одело в Красоту.       — Лучше и не скажешь, — одобрил я. — А не хотите ли…       Я собирался спросить, не хочет ли он со мной прогуляться, но в этот самый момент на кухню пришаркал дворецкий в сопровождении какой-то курносой пигалицы, видимо, той самой специалистки по приготовлению подошв из старой говядины. При них звать Дживса на прогулку было бы не comme il faut, пусть я и предполагал гулять исключительно в феодальном смысле и ни в каком другом, поэтому я поспешил откланяться и вернулся к себе.       День, который начался так хорошо, мог бы и дальше приложить хоть чуточку усилий, но вместо этого показал мне кукиш. Едва в.п.с. высунул нос из своей комнаты, как его (меня, а не нос) немедленно зафрахтовала Маделен и потащила гулять. Да, я и сам намеревался заняться именно этим, но одно дело — перебирать конечностями в компании лучшего из людей, и совсем другое — в сопровождении леди Сидкап, которая без остановки лепечет.       — Ах, Берти! — воскликнула она, остановившись перед клумбой с цветами. — Ты не думаешь, что эти росинки — это слёзы душ, что смотрят на нас с небес?       — Э-э-э… — промямлил я, изнывая.       — Как думаешь… — прошептала она, выкручивая градус лепетания на полную, так что поневоле захотелось поискать ручку регулирования интенсивности и прикрутить хоть немного. — Как думаешь, Родерик будет рад узнать, что мы с тобой поженимся?       — Ха! — сказал я. Разумеется, я preux chevalier, но ни один chevalier не может быть настолько preux, чтобы в ответ на такие заявочки без заминки выдать нечто вроде «ну что ты, дорогая, он благословляет нас с небес». — Маделен, старушка, вот это вряд ли! Я не числился среди его любимчиков. Да, в последнюю встречу он вроде как примирился с тем, что в мире существует Бертрам Вустер, но чтобы прыгать по этому поводу от радости — как бы не так!       У меня теплилась смутная надежда, что Маделен, рассмотрев со всех сторон кандидатуру в.п.с., сочтёт её всё-таки неподходящей для брака, однако в ответ на мои слова она лишь задумчиво вздохнула и улыбнулась мне так ласково, как будто я был деревенским дурачком.       — Ты всё ещё не можешь примириться с мыслью, что я дала согласие ему… Но пойми, Берти, так распорядилась Судьба, а мы не можем противостоять её неумолимому руководству… Ведь в конце концов она привела тебя ко мне. Я уверена, что Родерик улыбается и роняет слезинки с облаков, глядя на нас!       — Эм… — промямлил я, пытаясь сообразить, будет ли preux, если я скажу, что покойный Спод мог заплакать, только если намазал слишком много горчицы на ветчину, но Маделен прижала пальчик к моим губам, и я от неожиданности потерял дар речи.       — Тс-с-с, Берти… Не нарушай красоту момента, мой дорогой.       Именно в этот момент из кустов вылез её корпулентный отпрыск с фотоаппаратом и ехидно сказал:       — Ну и глупый же у вас вид! Снимки выйдут просто отличные!       Стоит ли описывать мои дальнейшие мучения в тот день? Самые жестокие сердца обольются кровью, когда я скажу, что Маделен захотела, по её словам, «излить душу в музыке», после чего потащила меня в гостиную и два часа играла на рояле и пела печальные баллады, пока Бертрам Вустер не мог даже облегчить свои страдания живительным напитком и был вынужден переворачивать ноты. Даже самый хладнокровный читатель ужаснётся, если я поведаю, что за чаем тётя Агата предлагала Маделен план по улучшению… поместья, оптимистично предположите вы? Нет, вовсе не поместья, а Б.Вустера! У мужественных мужчин волосы встанут дыбом, если я затем расскажу, что за всем этим последовал обед, приготовленный всё той же рукой и съеденный всё в той же компании. К тому же я на весь день был разлучён с Дживсом, которого ангажировали помогать по дому, потому что дворецкий, как и следовало ожидать от современника Наполеона, уже не справлялся со всеми вызовами большого поместья.       После всего этого никто не удивится, что ближе к ночи Бертрам напоминал нечто, что кошка притащила из помойки, по пути несколько раз уронив в лужу. В моём сердце не осталось ни светлого доверья, ни грёз мечтательных, ни праздничных надежд, и я с мрачным стоном бросился на кровать, опять уподобляясь байронскому герою и ожидая, что полночи буду ворочаться с боку набок. Но не успел я как следует предаться унынию, как к своему удивлению упал в объятия Морфея.       

***

Если помните, читатель, то мы с вами расстались, когда меня неожиданно обнял Морфей. Эти нежные объятия исчезли так же внезапно, как и появились, когда я услышал лёгкий стук за окном.       Хозяйская спальня Стэнвик-парка расположена, как и полагается, на втором этаже, только вот ваш покорный её не занимает — там со всем удобством расположилась тётя Агата, а мне досталась одна из гостевых спален на первом этаже. Поднявшись, я выглянул в сад, для моего удобства залитый лунным светом, и учуял запах сигаретного дыма, а потом различил и фигуру курильщика, которую со свойственной мне проницательностью узнал, немного поморгав.       — Дживс? — шёпотом удостоверился я.       — Милорд? Прошу прощения, я не осознавал, что остановился под вашим окном. Я немедленно…       — Нет-нет, приятель, не вздумайте уходить! Я сейчас к вам присоединюсь. Вы же не возражаете против того, чтобы молодой господин к вам присоединился?       — Ни в коем случае, милорд.       Я в два счёта препоясал чресла халатом и перемахнул через подоконник, наконец-то воссоединившись с любимым камердинером. Ночь как будто нарочно выдалась лучше некуда: воздух так и благоухал разными там цветами, полная луна благодушно смотрела с неба, лёгкий ветерок не пытался заморозить, а игриво ласкал, порхая вокруг — самое то для прогулки. Не в романтическом смысле, разумеется, но всё равно приятно.       Сигаретный дым навёл меня на мысль, и я немедленно её высказал:       — Дживс, если вы дадите мне вашу сигарету буквально для одной затяжки, а потом сразу уберёте, то может и сработать.       — Это дешёвый сорт, милорд.       — Какая разница? Валяйте, хочу попробовать. Сто лет не курил, — ответил я, накрепко зарубив в памяти, что надо подарить Дживсу сигареты подороже.       — Как пожелаете, милорд.       Он почтительно поднёс сигарету к моим губам, и я быстро затянулся. Огонёк вспыхнул совсем рядом с моим лицом, но едва я успел ощутить беспокойство, как Дживс быстро убрал сигарету, и я медленно выдохнул дым, наслаждаясь уже позабытым ощущением.       — Всё в порядке, милорд? — поинтересовался верный слуга.       — Высший класс! — заверил его я. — Надо будет как-нибудь повторить. Раз сигарету держите вы, то мне и беспокоиться не о чем.       — Я польщён вашим доверием, милорд.       — Идёмте наконец прогуляемся, Дживс. Я с утра об этом мечтал, но как тут прогуляешься, когда всё кишмя кишит тётками, маделенами и ланселотами?       — Буду рад сопроводить вас, милорд.       — А… э… знаете что, Дживс?       — Да, милорд?       — Возьмите меня под руку. Тут темно, и я боюсь споткнуться.       — Хорошо, милорд.       Проявив такое коварство, какое не снилось и Макиавелли, я оказался с Дживсом под руку. Большего и желать было нельзя, вот я и не желал.       — Какая ночь, Дживс! — вздохнул я, шествуя по залитой лунным светом аллее. — Как вы там говорили однажды? Что-то там про золотые чашки на небосводе?       — Золотые кружки, милорд, — мягко поправил меня Дживс. — «Взгляни, как небосвод / Весь выложен кружками золотыми».       — Ну, — глубокомысленно заметил я, поднимая перископ кверху, — сегодня там ни кружек, ни чашек, ни блюдечек — одна луна, как серебряное блюдо, на котором поросёнка подают.       — Поэт бы сказал, милорд, что на нас «Лиются тихо чары лунных струй».       — Вы, как всегда, выразили мысль гораздо изящнее, чем я.       Я повернул голову, чтобы полюбоваться его чеканным, пусть и слегка асимметричным профилем и обнаружил, что он сделал то же самое — я имею в виду, повернул голову, а не собрался полюбоваться, кому придёт в голову любоваться вустеровской физиономией? В любом случае, мы встретились взглядами, и я почувствовал что-то эдакое, что, возможно, мог бы описать один из дживсовских поэтов, но уж точно не я. Он-то — я имею в виду поэта — смог бы в красках расписать и мягко поблёскивающие глаза Дживса, и его удивительно ласковый взгляд, и то действие, которое оказывает на мужчину в расцвете сил лунная ночь и близость объекта нежных чувств. Поэт всё это смог бы, а я как Юлий Цезарь — подхожу к Рубикону и умываю руки.       Умыв, как уже было сказано, руки, я поспешил отвернуться, откашлялся, потому что какие-то злые люди успели насыпать мне в горло песку, и спросил первое, что пришло в голову:       — Так вы, значит, были ранены, а, приятель?       Не самая подходящая тема для разговора, но я решил, что воспоминания о войне сейчас самое то. Отрезвляют.       — Да, милорд. Три раза.       — Три раза?! Чёрт побери! — вскричал я. И хотя до сих пор я считал, что был бы счастлив никогда больше не возвращаться на войну, тут во мне подняли голову мои кровожадные предки. Долг феодала — откручивать головы тем, кто находит в себе дерзость стрелять в Дживса, бросать в него гранаты и прочими способами причинять ему неприятности.       — Только одно ранение было серьёзным, милорд.       — И тем не менее, — настоял я на своём, — не отказываюсь от своих слов. «Чёрт побери», а также… — я подумал и присовокупил: — *** *****!       — Как вам будет угодно, милорд, — почтительно ответил Дживс, и опять мне показалось, что в его голосе сквозит ласка. Не подумайте чего, я имею в виду исключительно дружескую ласку. Ну, знаете. Один старый товарищ похлопывает другого по спине или гладит по плечу, ничего больше.       Я размышлял о похлопываниях и поглаживаниях, продолжая цепляться за руку Дживса, когда он прервал мои размышления:       — Возможно, вам будет интересно узнать, милорд, что когда я очнулся в госпитале после третьего ранения, капитан Литтл навестил меня, чтобы сообщить печальные новости.       — Печальные, а? Ну, хороших новостей тогда мало было, это правда.       — Он сообщил, что вы погибли, милорд, — тихо сказал Дживс.       — А?! Чёрт побери! — растерявшись, я не придумал ничего оригинальнее.       Тут, дорогой читатель, мы подошли к неизвестному вам моменту моей биографии. Поскольку «война» — слово, по значению противоположное слову «порядок», то случается всякое. Например, джентльмена, который пребывает в добром здравии, могут счесть погибшим, особенно если самолёт, содержащий этого джентльмена, был сбит и упал на территории врага.       Примерно это я двух-трёх словах попытался объяснить Дживсу:       — …только самолёт не упал, а я его посадил, когда понял, что не смогу катапультироваться.       — И он горел, — сказал Дживс, не прибавив обычного «милорд». Я кивнул и снова откашлялся, потому что злоумышленники с песком снова подкрались незаметно.       Я не стал даже вслух изумляться тому, что Дживс обо всём догадался. Разумеется, его гениальный мозг сопоставил факты: молодой господин падает в обморок при виде камина и не может курить, потому что как только рядом с моим лицом вспыхивает огонёк разгорающейся сигареты, так мне сразу же начинает казаться, что я снова в раскалённой ловушке кабины собственного «Спитфайра»…       Дживс сжал мой локоть, и я очнулся, глубоко вдохнув свежий ночной воздух, который легко и свободно наполнял лёгкие этого Вустера, не делая никаких попыток означенные лёгкие испепелить.       — Вы были в плену, милорд?       — Как бы не так. Я выбрался из кабины и прилёг отдохнуть — знаете, после таких событий парню надо полежать на травке и собраться с мыслями. Прихожу в себя, смотрю — немцы. Я подумал: «что бы посоветовал Дживс?», после чего внёс смятение в ряды противника, угнал их машину и очень даже быстро доехал до американцев. Они встретили меня задорным салютом из всех орудий — так обрадовались моему появлению…       — Они в вас стреляли, милорд? — спросил верный слуга таким голосом, который предполагал желание откручивать головы голыми руками. Что ж, видимо, феодальный долг работает в обе стороны.       — Они увидели немецкий автомобиль, что ещё им оставалось делать? Я бы на их месте тоже выпустил пару-другую пуль, просто чтобы высказать свою политическую позицию. Я, конечно, не идиот и заблаговременно сделал белый флаг из своей рубашки, но… рубашка была уже не очень белая, поэтому они не поняли моих благих намерений. К счастью, потом недоразумение разрешилось, меня приняли с распростёртыми объятиями и лечили как родного. Но слухи о моей смерти успели распространиться. Вот и вы узнали…       — Да, милорд, — отозвался Дживс тоном, который я на этот раз не смог распознать.       — Небось подумали что-то вроде «в высшей степени неприятное событие»? — хмыкнул я, пытаясь вернуть нашей беседе прежний непринуждённый тон.       — Нет, милорд, — ответил Дживс после паузы таким осуждающим голосом, будто увидел меня в галстуке с голой Венерой. — Я подумал не это. Я подумал, — медленно проговорил он, — что «город этот потерял свое блаженство».       Моё сердце проделало несколько балетных кунштюков и запрыгало, как малютки-кролики на лугу. Думайте что хотите про Вустера, но я сразу вспомнил, что это за блаженство такое. Тот тип, Дантес Аллегореи, сказал эти слова, потому что его любезная Беатриса захворала и умерла. Даже полный болван провёл бы тут параллель (или перпендикуляр? Параллели ведь не пересекаются? Хотя к чёрту геометрию!).       Мой мозг присоединился к кроликово-прыгательной оргии сердца: мысли перескакивали друг через друга, будто затеяли чехарду. Что должен сделать сильный, мужественный мужчина, если ему двусмысленно намекают, что он — блаженство, без которого в мире не осталось улиток и жаворонков? Должен ли он храбро зажмуриться, вытянуть губы трубочкой и ринуться в атаку, исполнив давнишнюю мечту? Или он должен для начала решительно спросить: «Что?! Вы имеете в виду… А? Что?».       Я остановился посреди аллеи и посмотрел Дживсу в глаза, а он остановился посреди аллеи и посмотрел в глаза мне, и кто знает, к чему бы всё это привело, если бы нас не прервали самым внезапным образом.       В тишине ночи гулко и тревожно зазвучал пожарный колокол.