Одежды алее клена | Сlothes redder than maple

«Ах», — думает Се Лянь, когда духи и призраки собираются вокруг него, привлеченные запахом крови. Кровь просачивается между его пальцами, как бы он ни пытался зажать рану на животе и не дать ей истекать алым. «Так вот как это заканчивается». Какая жалость. Он… не до конца уверен, как все произошло. Ему давно перестало быть не все равно, куда дороги приводят его — в конце концов, ему нигде особенно не нужно находиться и некуда вернуться. То немногое, что у него есть, он носит с собой. Бамбуковая шляпа и мешок с мусором — все его имущество; проклятые кандалы на шее и лодыжках заменили драгоценности, что однажды украшали его. Временами он говорит обо всем этом с Жое. Временами он притворяется, что Жое отвечает ему. Так что когда дорога приводит его на окраины заброшенной деревни, он не задумывается дважды. Подобные этому места для него — пещеры с сокровищами, полные старых, забытых вещей, которые он может раскопать. (Он — старая, забытая вещь и сам.) Шепот плывет вокруг него и он слишком поздно понимает, почему сам воздух кажется трясущимся от волнения. В конце концов, зачем ему беспокоиться о дне в календаре, когда века проходят непризнанными? Он так же замещен, как и собираемый им мусор, так же пережеван и выброшен течением истории. Он смирился с этим долгое время назад. Теперь, когда призраки склоняются к нему со скалящимися зубами и протянутыми когтями, ночь Фестиваля голодных духов звенит их смехом. Жое делает, что может, но их так много; слишком много, а он слишком слаб, и если бы Фан Синь только был с ним… Они останавливаются, рано или поздно, и он приваливается к мертвому дереву. Жое сворачивается кольцами вокруг его запястья, утешающее прикосновение в мире, где ничто больше не приносит ему утешения. Он желал бы, чтобы мог погладить ее еще один раз, но рана глубока и если он отпустит, он… он… Что-то маленькое и сверкающее скользит между призраками. Их перешептывания затихают, когда они расступаются. Се Лянь поднимает голову, чтобы взглянуть; он всегда был любопытен и никогда не предназначался для знания. То, на что он смотрит — бабочка; крошечное пятно серебряного света, которое оставляет мерцающий след за собой. Он протягивает свободную руку. Бабочка приземляется на его палец, совсем не беспокоясь о Жое. — Здравствуй, — говорит Се Лянь. — Разве ты не прелестная малышка? Крылья формы из звездного света и желаний — последняя вещь, которую он видит, прежде чем мир затухает, как пламя свечи.

***

Сознание возвращается к нему наплывами. Впервые за время, которое ощущается десятилетиями, ему тепло и удобно. Нет ветра, бьющего ему в лицо, и нет дождя, в котором он вымок бы от макушки до пят. Есть только всепоглощающее чувство удовлетворенности — и так он узнает, что, наверное, видит сон. (Он — старая, забытая вещь, и такая удовлетворенность не для него). Се Лянь открывает глаза, чтобы увидеть море алого. Этот цвет везде вокруг — от полога наверху до простыней под ним, и ярче всего в одеждах мужчины, который сидит прямо возле кровати. Они алее, чем была кровь Се Ляня, когда струилась и струилась и струилась. Он смотрит в единственный видимый глаз мужчины, который бессонно дежурит у его изголовья, и не знает, что ему сказать: «Я… Привет?» Мужчина улыбается ему. Его клыки острее и длиннее, чем должны быть. «Привет», — говорит он. Голос звучит как тлеющие угли и вышедший из-под контроля пожар. Это шевелит что-то в сердце Се Ляня. «Я вижу, гэгэ наконец проснулся». — Да, я… — он садится и оглядывается. Несколько серебряных бабочек мерцают неподалеку, и он не может удержаться от того, чтобы рассматривать их. Они хрупкие и прекрасные, и ничто из того, что принц видел раньше, не может сравниться с ними. — Где я?... Почему я не?... — Мертв, избит, разорван призраками — любой вариант мог бы подойти. Он не может понять ничто из этого. — Прошу, прими извинения этого смиренного слуги. — говорит мужчина в алом со всей искренностью мира. — Призраки становятся… беспокойными в течение фестиваля. Если бы я знал, что гэгэ недалеко, я бы держал их на поводке крепче. В его взгляде нет ничего, кроме откровенности. Се Лянь почти хочет верить ему. — Что это за место? — спрашивает он вместо этого. — Райское поместье в Городе-Призраке. Я принес гэгэ сюда, чтобы он мог оправиться от ран. — Спасибо тебе, ах… — Сань Лан, — говорит он и заставляет это звучать шуткой, в которую Се Лянь не посвящен. Это не беспокоит Се Ляня; у него были века, чтобы привыкнуть оставаться исключенным. — Спасибо, Сань Лан. — Он поднимается, не обращая внимания на предложенную Сань Ланом руку. Нанесенные голодными призраками повреждения почти не причиняют боли и вреда больше. «Почти» — тоже вещь, с которой он свыкся долгое время назад. Его жизнь полна подобных вещей. Изорванных и окровавленных одежд Се Ляня нет нигде в поле зрения. Новый набор одежд лежит в изножье кровати, таких же простых, как были старые. Он прикасается к ним — ткань такая же мягкая, как ткань постели. Мягче чего-либо, что он носил за столетия. Он кланяется хозяину, потому что старые привычки умирают с трудом. Старые привычки — все, что у него осталось. — Этот благодарен за гостеприимство Сань Лана и желал бы сделать что-то, чтобы отплатить за него. Увы, этот не имеет ничего, кроме своего имени и все, что он может предложить, это его услуги, так что… Сань Лан встает на ноги и подходит ближе: «Гэгэ было бы мудро помнить, что подобные предложения не следует делать легко». Се Лянь знает это; ох, он знает это все слишком хорошо. Что еще он может сделать, однако, в мире, где у него ничего нет? (Он стар и забыт, и никому нет дела до старых и забытых вещей — никому, кроме него.) — Гэгэ когда-нибудь наблюдал, как призраки празднуют фестиваль? — спрашивает Сань Лан ни с того ни с сего. Се Лянь не может не приободриться при этом. Сколько бы он ни путешествовал, он никогда не был в мире призраков. Небеса рассмеялись бы, отправься он туда — но опять же, когда в последний раз ему было не все равно, что Небеса говорят о нем? — Не думаю, что мне доводилось. Лицо Сань Лана светлеет от радости. Минуту назад тот выглядел как гаснущее пламя, но теперь напоминает ревущий погребальный костер, лишенный контроля. Неконтролируемый. Что бы ни ожило в сердце Се Ляня раньше, теперь бьется в его грудной клетке как птица, требующая свободы. Это больше, чем он чувствовал за века. — Гэгэ хочет? Се Лянь оглядывается вновь. Одна из бабочек парит совсем близко, так что принц предлагает ей палец. Бабочка мгновенно забирается на него, это крохотное создание, сотканное из света звезд, желаний и радостных обещаний. — Знаешь, Сань Лан, — говорит он и улыбается; этот старый, забытый, отброшенный бог, которого он из себя представляет. — Я думаю, да.