Пациент

Три дня дождя, MONA «Улетай»

Он ушёл, чувствуя как внутри разгорается раздражение. Но уже дома вдруг понял, что искаженное восприятие играет с ним злую шутку. Когда-то он любил брать мотоцикл друга и кататься по ночному городу. Ему так было проще. Легче. А сейчас не было возможности. И мысли заполнили всю его однокомнатную квартиру. Он не закончил бакалавриат, и сдать экзамены он сможет только в мае. Он держался за пару своих друзей из далекого прошлого, но при этом чувствовал, насколько они далеки друг от друга. Просто случилось пройти вместе через некоторое дерьмо… но у него есть стремления. А вот у них нет. У него забрали его разработки. Украли компанию. То во что он вложил всего себя когда-то. Его предал человек, которого он когда-то считал лучшим другом. Их ведь было трое. Когда-то… словно уже тысячу лет назад. А ещё он искренне не смог бы оценить то количество времени, когда он и Мила просто молчали и смотрели друг на друга в том коридоре. На расстоянии неполных трёх шагов. Его раздражение подпитывает то, как она заговорила о патенте, но только дома он прочувствовал всё то опустошение, что разгорелось внутри, когда они были там. Она не заговорила сразу. Нет. Только в его восприятии. В реальности были только мрачные стены университета, из-за недостаточного освещения. Он. И она. И тишина. Всепоглощающая. Оглушающая своим мертвым шепотом. Её лицо, такое повзрослевшее, но словно бы не изменившееся ни на день. Её взгляд. Такой, что он больше не мог прочитать ничего, что за ним спрятано. Почти растерянный. Словно она ещё может заплакать из-за него, с каким-то печальным возмущением, но без ярости и огня. Такой, который мог заставить его сердце сжаться, посмотри она на него так раньше. И в той тишине и в том полумраке ему было нечего сказать. Его имя на её губах — единственное произнесённое слово. Прозвучавшее слишком тихо — она никогда его так не звала. Он не знал, что было в его глазах, и что она видела в них. В том молчании он мог бы захлебнуться. Словно нет тоски и сожалений — хотя он уже и сам не понимает. Просто то молчание между ними это то самое личное, о котором он не мог рассказать психологу. Потому что для него самого в нём смысла было больше, чем во всём, что она ему сказала после. И психолог постоянно удивляется его взглядам и словам, но даже то молчание с Милой для него как что-то привычное. Потому что он привык. Потому что если всё им пережитое воспринимать как травматичный опыт, как это пытается преподнести врач, то он бы давно поехал крышей. Потому что ему не привыкать. Эта женщина в белом халате искренне не понимает, и вряд ли сможет понять, что к боли можно привыкнуть. Он не был светлым позитивным студентом, когда встретил Милу, скорее уставшим, отслужившим в армии, выпускником детдома, у которого кроме смазливого лица и мозгов ничего не было. «Красивый мальчик с уставшими глазами» так его называла женщина, которая заменила ему семью. Абсолютно чужая женщина, которая однако нашла в себе силы и достаточное количество любви, чтобы не дать ему замерзнуть полностью в самый уязвимый период подросткового взросления. Но даже так он всегда замерзал. И привыкал в этому холоду. И потому Мила для него почти аллерген. При попадании в его жизнь подняла температуру. А без неё он снова в привычном состоянии. Наедине с результатом своих решений. С десятками фотографий, которые он не сможет удалить. Эта психолог постоянно говорит, чтобы он проработал, всё, что его ранило, а он лишь мрачно искривляет губы в полуулыбке, такой пустой, что даже слепому понятно, как он не хочет копаться во всём пережитом. Эта женщина не способна понять, что ему плевать на прошлое. Всё, чего он хочет, это вернуть своё, вернуться туда, откуда болезнь его сместила. Не переживать смерть бабушки в десятый раз в своей голове, не проговаривать свои чувства по поводу сторчавшегося друга детства, не обсуждать по сто раз причины его замкнутости. Да плевать он хотел на предательство Райковского. Смирницкий для него не больше, чем случайный знакомый, оказавшийся мудаком поболее, чем остальные. Нуждался ли Влад во враче? Он предпочитал много об этом не думать. После того, как узнал диагноз, боялся, что поедет крыша, поэтому решился прийти. А дальше дело привычки. Говорить что-то, что хочется, но нет возможности или повода. Не потерять себя. Убеждать себя, что он снова станет лучшим, потому что знает, что по-другому — невозможно. Совсем не по врачебному плану… а ему плевать. Потому что для него психология это чушь собачья. А к боли… К ней привыкаешь.

***

Он не имел права сердиться на неё. И эта мысль замыкала круг внутреннего раздражения. А через неделю подходя к кабинету, в котором было запланировано его собеседование в лабораторию, он услышал её голос. И снова волна раздражения прошлась по позвоночнику. А после этого самого собеседования отголосок чужого разговора из-за маленькой белой двери. — Ему почти 30! У него даже диплома нет! Весь опыт работы не имеет ни малейшей актуальности, почему вы хотите его в команду, профессор? И тут же второй. — А эта девушка, зачем она нам в команду? Мы не сможем платить ей с её-то резюме! У неё магистратура Сингапурская, и вообще она до конца прошлого месяца работала в гиганте технологического консалтинга! Он не успел взглянуть на Милу. Как тут же из кабинета выбежал человек в клетчатой рубашке и с яркой рыжей бородой. — Ничего не понимаю, девушка, вы хотите здесь работать только если мы возьмём его, — он указал рукой на Влада, — так? Она улыбнулась. Влад закатил глаза под закрытыми веками. — Вы типа знакомы, получается? И два ответа одновременно: — Что-то вроде того, — её. — Нет, — его. И её удивленный и возмущённый взгляд, который он чувствует своей кожей. Мужчина в рубашке кривит лицо, совершенно ничего не понимая. А Влад думает, что 4 года оказались действительно долгим сроком, ведь даже его знакомый профессор больше не управлял этой лабораторией. Всё нужно было начинать заново. И он знает, что ему могут отказать. И от этого ещё более странным кажется её условие. И лишь пятнадцать минут спустя они были свободны. И он тут же направился в сторону выхода. — Зачем так сложно, Влад? Её голос. Снова. Он хочет смеяться. Так легко. Так близко. — У нас одна цель, какой смысл в этих играх? Её вопросы. Она догоняет и встает перед парнем. Ей непонятен его непроницаемый взгляд. — Где ты сейчас живёшь? Он останавливается. Отвечает, проговаривая каждое слово с усилием. — Камила, мне абсолютно всё равно, чего ты хочешь. Как ты живёшь и с кем спишь. Не лезь ко мне. Вот теперь он точно уверен, что она может заплакать. Или ему кажется. Но её глаза округляются, и блестят. — Как ты можешь так разговаривать со мной? Он выдыхает, слишком резко. Грудная клетка резко опускается, а диафрагма сокращается. Он разворачивается к выходу. Как вдруг: — У тебя ремиссия? И он неожиданно оступается на ровном месте. Не физически. Она не заметит, он знает. Но его словно ударили под дых. Он вспоминает то, как она приехала в его больницу той зимой три года назад. Его накрывает волна холода. — Да. Она говорит что-то ещё, но он не слышит. Он сбегает. Почти так же как в тот раз. А она не думает преследовать. На улице он закуривает сигарету и глубоко затягивается, а затем тем же быстрым шагом убирается прочь от университета. Холодный воздух неприятно жжет голые ладони. А ему плевать.