DJANGO

Зубы легко впились в натянутую кожу костяшки. Сонхва прижал кулак к губам, наблюдая, как за окном автомобиля мелькают, растворяясь в темноте, огни Чхонъяна. В голове крутился вихрь из обрывков вчерашнего договора, леденящих душу воспоминаний об экзекуции, теплых моментов ужина с Хонджуном. Сегодняшний день нарочито был лишен всего важного: пробуждение, пара фраз с вечно подбитым после тренировок с Минги Ёсаном, рутинные дела с байкерами по связи, погружение в бумаги в кабинете Хонджуна. Привычный хаос, ставший фоном. Все изменилось, когда всеми любимый Капитан припарковал машину у склада и с театральным жестом пригласил Сонхва внутрь. Игра в бильярд. Тот самый момент, которого Сонхва ждал с непонятным даже самому себе трепетом. В голове не было надежды — лишь простое, почти наивное желание расслабиться с человеком, который необъяснимо нравился. Нравился. Да, Хонджун нравился ему. Даже такой — опасный, непредсказуемый, с темными безднами в глазах. Чувства нельзя было вырвать с корнем и спалить, как его старую квартиру. Они пускали побеги, видоизменялись, но не исчезали. Теперь это была другая форма одержимости — основанная на знании. На понимании его поведения, хода мыслей, привычек, даже ритма дыхания. Каждая такая мелочь вросла в сознание, и отпустить эти ощущения было уже невозможно. Сейчас объект его мыслей жал на газ, ведя машину по спящим улицам. Сонхва редко отрывался от окна, чтобы посмотреть на цепкие пальцы, лежавшие на руле. Ему было достаточно просто чувствовать его присутствие рядом. — Отпусти, — тихо, почти ласково прошептал Хонджун. Его голос вернул Сонхва из глубин раздумий. — Все, о чем ты думаешь — это завтра. Дай себе право просто расслабиться. Медленно поворачиваясь, Сонхва встретил спокойный, умиротворенный профиль Хонджуна. На его губах играла стабильная, не кривая и не ядовитая, а искренняя улыбка. Сонхва непроизвольно улыбнулся в ответ. — Точно. Мысли прочь, — слегка махнул он рукой у виска. — Знаешь же, как это бывает. Хочешь отдохнуть, а перед глазами — только вчерашний день. — Да, деньки выдались что надо, — легко вздохнул Хонджун. — Дальше будет еще веселее. Но эти несколько часов — твои. И мои. Мне тоже нужна эта передышка. Вспомнив усталое, потухшее лицо Хонджуна на диване прошлым вечером, Сонхва тихо хмыкнул. Очевидно, даже Капитану было нелегко нести бремя власти и совершать жестокость во имя порядка. Отблеск этой тяжести лежал на его лице и сейчас, легкой тенью под глазами. Непросто было обоим. Просто по-разному. Внезапное легкое, почти невесомое прикосновение к бедру заставило Сонхва вздрогнуть. Он опустил взгляд. Рука Хонджуна. Лежала на его колене совершенно естественно, будто так и должно было быть. Молча оглядывая этот жест, Сонхва медленно поднял глаза и встретил легкую улыбку на губах Хонджуна. — Это наш вечер, понял? — тихо, с легким прищуром проговорил Ким. — Так что все постороннее — за борт. Слегка похлопав по бедру, Хонджун резко вжал педаль газа в пол. Машина рванула вперед, и Сонхве показалось, будто все его внутренности разом впились в спинку кресла. Да, Хонджун был абсолютно нестабилен. Он прыгал от флирта к деловым переговорам, а затем вдавливал газ, вызывая прилив чистейшей адреналиновой паники. Однако Сонхва солгал бы, если бы сказал, что ему это хотя бы чуть-чуть не нравилось. Облизнув губы и растягивая лицо в блаженной улыбке, Сонхва громко, с наслаждением вздыхает. Пальцем нащупывает небольшую кнопку на дверце, нажимает на нее точным движением. Стекло со тихим шелестом опускается, приоткрывая небольшую щель. Из-за бешеной скорости в щель врывается встречный поток воздуха, бьющий в лицо холодными, упругими струями. Сонхва наплевать. Он ловко достает пачку сигарет, выуживает одну и прижимает фильтр к губам. — Притормози чуть-чуть, а то не закурю, — бросает он как бы между делом, уже щелкая крышкой зажигалки. — Правильно, кури, — Хонджун снижает скорость, и рев мотора сменяется низким, утробным ворчанием. — Разрешаю сегодня все. Кроме перца. За машиной огни фонарей перестали сливаться в слепящую полосу, обретая четкие очертания. Сонхва выдувает струйку дыма в щель окна и не может сдержать легкую ухмылку. Хонджун обожал власть — даже сейчас он так броско, с придыханием бросал эти слова, будто и впрямь мог управлять грехами и зависимостями Сонхва. Наркотик, конечно, притупил бы края реальности, но и украл бы у него эти моменты, смазал бы острые ощущения вечера. Сонхва намеренно не взял его с собой и в баре пробовать не собирался. Однако он с удовольствием сделает вид, что послушался именно Хонджуна, если тому так приятно это ощущение контроля. Обтирая ноги о свою гордость, он позволит ему собой управлять до нужной точки, пока не получится перехватить управление и занять удобную позицию. Отношения с Хонджуном — деловая стратегия, которую нужно лишь правильно оформить. Усмехаясь своим невысказанным мыслям, Сонхва медленно выдыхает дым в узкую щель окна, его взгляд скользит по рукам Хонджуна на руле. Примечает пару перстней, два накрашенных ногтя с облезшим черным лаком. Растекаясь в кресле, он позволяет себе смотреть выше, на напряженные, выпуклые вены, проступающие под кожей. — Что-то хочешь сказать? — внезапно бросает на него взгляд Хонджун, его голос нарушает монотонный гул двигателя. Сонхва медленно затягивается, не отводя взгляда. Дым заклубивается у его губ. Он отодвигает сигарету, и улыбка не сходит с его лица, становясь лишь немного мягче, задумчивее. — Просто когда выкинул все из головы, — произносит он тихо, голос был хриплым от дыма, — Понял, что сосредотачиваться больше не на чем. Только на тебе. Почему-то Хонджун не ответил. Лишь застыл, уставившись на дорогу, подсвеченную длинными лучами фар. Сонхва тоже устремил взгляд вперед, выкидывая бычок в щель окна. Тогда, в прошлый раз, их совместная поездка была насыщена токсичным коктейлем из страха и ярости. Сейчас же царило странное, почти неестественное спокойствие. Сонхва позволил себе расслабиться полностью, несмотря на маску на подбородке и тот факт, что они ехали по спящему, но все же живому городу. Машин не было. Людей — тем более. Лишь одинокие огни в окнах, да редкие тени прохожих. Ни полиции, ни стычек. Тишина, словно мир замер в ожидании именно этого момента. Автомобиль со скрежетом шин остановился у черного входа за баром. Место Сонхва было до боли знакомо. Он вспомнил, как вползал сюда когда-то — пьяный, отчаянный, разбитый, бредя по этим темным, пропахшим пивом и тоской коридорам к бильярдным столам. Странно, как одни и те же места могут менять оттенок в памяти, делая прошлое призрачным и нереальным на фоне осязаемого настоящего. Сонхва натянул маску на переносицу, поправил воротник простой черной куртки и вышел наружу. Пронизывающий ночной холод тут же просочился сквозь ткань, заставив его на мгновение замереть, окидывая взглядом пустынную, безжизненную улицу. — Бар сегодня закрылся раньше? — спросил он у спины Хонджуна, тот доставал из кармана связку ключей. — Да, поработал недолго, — отозвался Хонджун, подходя к неприметной двери. — Сегодня он только наш. Несколько громких, металлических поворотов ключа в замке — тяжелая дверь открылась. Хонджун придержал ее для Сонхва, пропуская того внутрь. В коридорах было так же мрачно и безлюдно. Пахло пылью от сложенных у входа коробок и едва уловимым, сладковатым ароматом. Сонхва сначала не понял, но потом узнал его: апельсин. Тот самый терпкий, холодный шлейф одеколона Хонджуна, который Сонхва узнал бы даже на смертном одре. Бар предстал перед ними во всей своей знакомой красе: тусклый зеленый и голубой свет, мягкая подсветка над бильярдными столами. Сонхва подошел к одному из них, проведя пальцами по бархатистой поверхности сукна. Его взгляд поднялся на широкую спину Хонджуна, который уже стоял за стойкой, погруженный в привычные действия. — Что тебе налить? — не оборачиваясь, спросил Хонджун, снимая со стойки бокал. — То же, что и тебе, — голос Сонхва прозвучал расслабленно, но с оттенком любопытства. Медленно приблизившись к стойке, Сонхва облокотился на нее, сложив руки. Он наблюдал, как Хонджун ловким движением достает бутылку с темно-янтарной жидкостью, разливает ее по стаканам с точностью ювелира. Его ресницы вздрогнули, когда он поднял взгляд и встретился с пристальным взором Сонхва. — Ваш напиток, господин Пак Сонхва, — произнес он с легкой, почти театральной улыбкой, выставляя один из стаканов перед ним. — Благодарю, Ким Хонджун, — кивнул Сонхва, его пальцы коснулись прохладного стекла. Первый глоток обжигающего напитка прошел по горлу, оставив за собой дрожащее тепло, разливающееся по всему телу. Сонхва громко, с наслаждением вздыхает, запрокидывая голову и проводя рукой по своим волосам. Его взгляд цепляется за такого же довольного Хонджуна. Тот пластично выходит из-за стойки, ставит свой стакан на глянцевую поверхность и неспешной, уверенной походкой направляется к одному из бильярдных столов. Сонхва медленно, почти смакуя, делает еще пару глотков, его взгляд прикован к каждому движению Хонджуна. Голодное, животное любопытство читается в его глазах. Вот Хонджун берет деревянный треугольник, расставляет шары с отточенными, почти механическими движениями, подготавливая поле для игры. Его пальцы скользят по гладкой поверхности шаров, будто проверяя их на прочность. Затем он наклоняется, достает длинный кий из подставки и резким движением поднимает его. Его взгляд внезапно поднимается и пронзает пространство, упираясь в Сонхва. Многозначительный, полный немого вызова. Сонхва отставляет свой стакан, завершая молчаливый ритуал. Делает несколько неспешных шагов к столу, его движения нарочито медленные, полны сдержанной силы. Подбирая свой кий, он взвешивает его в руке и занимает позицию с противоположной стороны стола, зеркально отражая Хонджуна. — Определим, кто ходит первый? — спокойный, ровный голос Хонджуна разрезает тишину бара. Сонхва лишь молча кивает в ответ, его глаза не отрываются от идеально выстроенных шаров, от темной, сосредоточенной фигуры напротив. Игра началась с тихого, чистого щелчка кия Хонджуна о шар. Белый шар отправил пирамиду в медленный, предсказуемый хаос. Шары разбежались по сукну, звеня и сталкиваясь, но ни один не упал в лузу. Это был не удар для победы, а разведка, первый зонд, запущенный в пространство между ними. Ход перешел к Сонхва. Выйдя из тени, его фигура изогнулась над столом в почти интимной позе. Его взгляд скользнул по шарам, вычисляя углы, взвешивая риски. Он не просто играл — читал поле с вниманием и осторожностью. Его удар прозвучал тише, но с более твердым намерением. Полосатый шар покатился по сложной траектории, чисто отскочил от борта и исчез в угловой лузе. Тихий, влажный стук был единственным аплодисментом. Стратегия Сонхва стала ясна сразу: точность и контроль. У него не было намерения гнаться за зрелищными комбинациями. Каждый его удар был взвешенным ходом в шахматной партии. Он блокировал удобные для Хонджуна шары, заставлял его играть через борта, усложнял геометрию стола, расставляя ловушки из собственных шаров. Выжимал из ситуации максимум, заставляя стол работать на себя. Хонджун ответил на это иной тактикой — грубой силой и давлением. Его удары были мощнее, агрессивнее. Ему не всегда удавалось попасть с первого раза, но когда удавалось — шары летели как пушечные ядра, сметая все на своем пути и заставляя стол содрогаться. Оборона Сонхва была проломлена не изяществом, а напором, Хонджун рисковал, полагаясь на удачу и интуицию. Он не усложнял, а упрощал игру, силой пробивая себе дорогу к лузам. Между ними завязалась немая дуэль двух противоположных стилей. Холодный, расчетливый интеллект против горячей, необузданной воли. Стук шаров, скрежет мела по наклейке, ровное дыхание игроков и изредка — глухой удар падающего в лузу шара — были единственным шумом, разрывающим тишину бара. Взгляды их встречались над столом — молчаливые, тяжелые, полные взаимного вызова и странного уважения. Они не просто играли в бильярд. Они прощупывали друг друга, измеряли силу воли, искали слабые места. Каждый забитый шар был маленькой победой, каждый промах — временным поражением. Игра шла на равных. Никто не уступал. Стол стал полем боя, где вместо пуль летели шары, а вместо крови на сукне оставался лишь белый след мела. Сонхва старался не отвлекаться, впиваясь взглядом в зеленое сукно и безупречную геометрию шаров. Но его внимание предательски уплывало, снова и снова цепляясь за фигуру Хонджуна. Каждый его резкий, отточенный наклон над столом был испытанием. Под расстегнутым пиджаком не было ничего, кроме гладкой, бледной кожи, и в мгновения этих наклонов взгляду Сонхва открывался соблазнительный изгиб груди, упругая линия пресса. Каждый раз Сонхва шумно вдыхал, несколько раз быстро моргая, как бы пытаясь стереть эти внезапные, обжигающие картинки. В один из таких разов, когда Хонджун замер в очередной соблазнительной позе, готовясь к удару, Сонхва невыносимо остро ощутил прилив тепла к собственному лицу. Он приложил руку ко лбу, а затем нервно поддел зубами тонкую полоску кожи на костяшке пальцев, пытаясь переключить сознание с навязчивого зрелища на резкую, неприятную боль. Хонджун медленно выпрямился, его взгляд скользнул по напряженному лицу Сонхва, задержался на его сведенных бровях. Он тихо, почти для себя, фыркнул — низким, одобрительным звуком, полный осознания своего эффекта. Проведя рукой по синим прядям волос, Хонджун усмехнулся — самодовольно и немного хищно. — Жажда замучила, — его голос прозвучал нарочито хрипло, будто от напряжения, которое он полностью контролировал. Он бросил кий на сукно с небрежным щелчком и направился к стойке, легко мотнув головой в сторону Сонхва. — Перерыв. Ты тоже, небось, пересох, как раскаленная пустыня. Сонхва торопливо кивнул, потирая ладонями горящие щеки, словно пытаясь стереть с них приливы краски. Его горло и вправду пересохло, но причина была очевидно не в игре. Хонджун уже наливал в два стакана новую порцию темно-янтарной жидкости. Звон стекла о стекло казался нарочито громким во внезапно наступившем напряженном молчании. — Такой азарт выжигает все соки, — протянул он один стакан Сонхва, его пальцы намеренно задержались при передаче, коснувшись кожи противника мимолетным, обжигающим прикосновением. —Ты играешь интересно. Не так, как все эти болваны. — Спасибо, наверное, — хрипло усмехнулся Сонхва, снова ощущая, как огонь напитка сливается с внутренним пожаром. — А ты играешь как бульдозер. Ломаешь все на своем пути. Без лишних церемоний. — А зачем они? — Хонджун развернулся к нему, уперевшись локтями о стойку. Его глаза пылали в полумраке двойным огнем — от алкоголя и от нескрываемого интереса. — Сила — она простая. Или ты можешь ее применить, или нет. Я предпочитаю не усложнять. — Иногда сложность — это и есть сила, — парировал Сонхва, с трудом отрывая взгляд от его пристального лица и уходя глазами к столу. — Тонкая работа приносит победу там, где грубая сила бессильна. — О, философия! — Хонджун фыркнул, но в его голосе слышалось не насмешка, а азарт. — Посмотрим, чья философия окажется правильной сегодня. Твоя… — он сделал паузу, его взгляд тяжело опустился на губы Сонхва. — Или моя. Допив свой напиток одним большим глотком, он поставил стакан на стойку с громким, решительным стуком, будто ставя точку в этом обмене мнениями. — Ладно, теоретик. Возвращаемся к практике, — его улыбка стала шире, откровеннее. — Готов к поражению? Сонхва ответил ему лишь вызывающей ухмылкой поверх стакана, он залпом допил остатки и легко оттолкнулся от стойки, чувствуя, как энергия и напряжение снова закипают в крови. — Я только начал разминаться, Капитан. Готов продолжить. Не нужны были никакие наркотики, чтобы воспылать изнутри, чтобы реальность слегка размывалось рядом с ним, рядом с Ким Хонджуном. Вроде бы они вернулись к столу, вооружились киями, но Сонхва совсем отлетал от происходящего, чувствуя как сердце бьется быстрее с каждым движением владельца бара. Несколько быстрых, почти механических ударов — шары послушно закатывались в лузы, но азарт куда-то улетучился, уступив место чему-то другому. Хонджун замер перед очередным ударом, его тело изогнулось в идеальной стойке. Однако вместо того, чтобы сделать бросок, он медленно выпрямился. Его взгляд поднялся и впился в Сонхва с невыносимой прямотой. Сонхва замер, не долго глядя в эти требующие глаза — довольно быстро перевел глаза с его лица на обнаженную шею. — Ты смотришь на меня или на игру? — голос Хонджуна прозвучал низко, без единой нотки насмешки, лишь голая констатация. — Потому что если так продолжится… — он сделал крошечную паузу, давая словам обжечь. — Сейчас точно проиграешь. Вопрос повис в воздухе, громоподобный в своей обжигающей простоте. Сонхва облизывает губы, отводит взгляд с усмешкой и громко вздыхает. Боковым зрением он видел, как Хонджун не сводит с него глаз, как на его лице появляется улыбка, но все равно уже не смотрел. Правильно, ведь его поймали с поличным. Сонхва заметно сглотнул, чувствуя, как горячая волна нахальства поднимается в нем, побеждая неловкость. — Ты специально надел этот пиджак? — его голос звучал нарочито развязно, но с легкой дрожью на самом дне. — Меня даже женщины подобным образом не соблазняли. Хонджун издал низкий, приглушенный смешок. Уложил кий на его законное место и начал постукивать подушечками пальцев по бархатистой поверхности стола. — А тебя много кто соблазнял, да? — его голос стал тише, но приобрел едва уловимый медовый оттенок. — Деньги, красота, ум, уверенность… в тебе есть все. Внешне. Поднимая взгляд, Хонджун смотрит на Сонхва. — Однако только я видел твою напуганную, неловкую, скованную личину, — Хонджун делает несколько шагов вдоль стола. — Неуверенного мальчишки, который не знает, как подступиться. Шаги были не спешащими. Сонхва уставился в пол, хмуря брови, чувствуя, как слова Хонджуна буквально впиваются под кожу, нащупывая самые потаенные, тщательно скрываемые страхи и желания. Видимо, скрывать получалось не так уж и хорошо. Лакированные туфли Хонджуна появились в его опущенном поле зрения. Сонхва медленно, почти с сопротивлением, поднял взгляд, вынужденно рассматривая каждую деталь его позы: руки, засунутые в карманы обтягивающих кожаных брюк, распахнутый пиджак, открывающий гладкую кожу груди, легкую, знающую улыбку на изящных губах. И этот взгляд… лисий, гипнотический, полный абсолютного осознания своей силы и его, Сонхва, полной беззащитности. — Ты же хочешь меня, да? — шепчет Хонджун глубоким гулом. — Сильно хочешь. И не переставал, даже, когда я давил тебя, как комара. Резко вздыхая, будто от физического удара, Сонхва сильнее хмурит брови. Его рука упрямо уперлась в стол позади, непроизвольно сжимая край, костяшки побелели от напряжения. Слова Хонджуна резали воздух, оставляя после себя звенящую тишину, в которой стучало только его собственное, сорвавшееся с ритма сердце. Дыхание перехватывало. Это было больше, чем просто быть прочитанным — это было быть пойманным с поличным, разоблаченным до самой сути. Попытка отступить была провальной и жалкой. Позади был неумолимый стол, а впереди — Хонджун, заполняющий собой все пространство. Сжав губы так, что зубы почти заскрежетали, Сонхва упрямо уставился в пол, на свои пыльные берцы и его безупречные лакированные туфли. — Молчишь? — голос Хонджуна прошелся прямо у уха, низкий, заставляющий все тело непроизвольно вздрогнуть. — Значит, я прав. Прежде чем Сонхва успел издать звук, сильные руки уперлись в стол по бокам от него, запирая в тесной клетке из тела Хонджуна и деревянной окантовки. Подавляющий запах — кожи, дорогого виски и терпкого апельсина — ударили в нос, одурманивая. Сонхва инстинктивно упер ладонь в его грудь, в голую, обжигающе горячую кожу, и отшатнулся, будто коснулся раскаленного металла. — Все твои уловки, вся эта игра в недотрогу… — Хонджун наклонился ниже, его губы почти касались шеи Сонхва, а горячее дыхание заставляло мурашки бежать по коже. — Она только меня сильнее заводит. Его пальцы аккуратно обхватили запястье Сонхва, отрывая его от своей груди с удивительной легкостью. Это движение было одновременно и ласковым, и непреодолимым. Все это лишь для того, чтобы второй рукой взяться за воротник его куртки и начать медленно стягивать ее с плеч. Сонхва не двигался, парализованный смесью шока, смущения и проклятого, непреодолимого возбуждения. Он торопливо дышал, чувствуя, как каждая мышца его тела напряжена до дрожи, а взгляд прикован к чужим губам, повествующим о его же тайнах. — Ты думал, я не вижу, как ты смотришь? — голос Хонджуна стал мягче, глубже. — Как задерживаешь взгляд на моих руках, на моем рте… Как замираешь, когда я подхожу слишком близко. Ты просчитал все ходы, Пак Сонхва, кроме одного… — он сдернул куртку до конца, и та с глухим шорохом упала на пол. — Ты не просчитал, что я тоже могу хотеть. Напряжение в теле Сонхва достигло пика, а затем рухнуло — сломленное, растворенное в тяжелом воздухе бара. Стена из страха, гордости и недоверия рассыпалась в прах, и сквозь нее прорвалась обнаженная, сырая правда. Хонджун тоже его хотел. Хонджун сейчас прижимал его к столу, глядел своими мутными лисьими глазами. Сонхва отпустил край стола, и его сжатые пальцы разжались, расслабленные и покорные. Глубокий, сдавленный вздох вырвался из его груди, больше не сдерживаемый волей. Нерешительно его рука поднялась. Пальцы коснулись кожи шеи Хонджуна — влажной от возбуждения. Прикосновение было вначале робким, исследующим, будто он прикасался к чему-то хрупкому. А затем превратилось в жесткий, отчаянный захват, впиваясь в упругие мышцы и влажные от пота волосы у затылка. Рука потянула не сопротивляющегося Хонджуна к лицу — не с силой, а с жадной, неконтролируемой потребностью. Их губы столкнулись только для того, что Сонхва без какого либо контроля, жалко, неумело, смял чужой рот, избавляясь от давно скрываемого голода. Сонхва дрожал губами, сдерживал и в дрожь в теле, пока Хонджун с не меньшим желанием отвечал ему, кусая все, что попадалось под зубы. Сонхва взмок. Он не считал, сколько это продолжалось, лишь издал тихий недовольный стон, когда Хонджун отстранился. На мгновение повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Губы Сонхва горели, распухшие от грубого поцелуя, а внутри все ныло от оголенных нервов и опьяняющей слабости. Хонджун отстранился всего на дюйм, его взгляд пылал в полумраке темным, неистовым огнем. На его губе алела крошечная капелька крови — единственное свидетельство произошедшего, помимо их дыхания. Сонхва не дал ему опомниться. Его пальцы впились в синие волосы Хонджуна, снова притягивая его к себе. — Еще, — это было не просьбой, а хриплым, сорванным приказом. Их губы снова сошлись, на этот раз с еще большей яростью и отчаянием. Поцелуй утратил всякую неумелость, превратившись в поединок — жестокий, влажный, полный вкуса крови, виски и сырого, неприкрытого желания. Сонхва отпустил последние остатки контроля, позволив волне ощущений накрыть себя с головой. Ответил на каждый укус, на каждое движение с одинаковой силой, впиваясь в губы Хонджуна так, будто пытался выпить из них саму его душу. Оторвавшись от его губ, Хонджун переместил поцелуи на бьющуюся артерию на шее Сонхва. Его губы были влажными, а зубы — острыми, касающиеся тонкой кожи. Каждый укус, каждый жадный поцелуй заставлял Сонхва вздрагивать и глухо стонать, его пальцы беспомощно впивались в плечи Хонджуна. Не торопясь, с мучительной медлительностью, Хонджун начал опускаться вниз. Его губы оставляли огненные следы по напряженной линии ключицы, скользили по грубой ткани майки, чувствуя под ней трепет мышц. Наконец, он опустился на колени перед Сонхва, его взгляд уперся в пряжку ремня. Бархатный полумрак и зеленоватый свет ламп ложились на его сгорбленную спину, подчеркивая мощь плеч. Одной рукой он твердо уперся в бедро Сонхва, фиксируя его на месте, не давая тому уйти или закрыться. Другой — медленно, почти задумчиво потянулся к пряжке. Металл звякнул тихо, но в гробовой тишине бара звук прозвучал оглушительно громко. Ловкие пальцы расстегнули пряжку, затем — пуговицу на джинсах. Молния отошла с затяжным шелестом, который заставил Сонхва сжать веки и резко откинуть голову назад, обнажая горло в немом стоне. Хонджун замер на мгновение, его дыхание обжигающе горячим потоком коснулось кожи Сонхва сквозь тонкую ткань белья. Это была пытка ожиданием, сладкая и невыносимая. — Хонджун… — имя сорвалось с губ Сонхва хриплым, разбитым шепотом, в котором было все — и мольба, и отчаянная надежда. Сонхва сдался под собственным желанием, ощущая, как от одного вида Хонджуна на полу его ноги становились ватными. Реагируя на собственное имя, Хонджун стянул белье и слегка оголил зубы в улыбке. Он приблизился, обхватил член губами и мир для Сонхва сузился до этого одного, обжигающего ощущения. Взрыв удовольствия прокатился по всему телу, заставив его резко запрокинуть голову и впиться пальцами в бархатную обивку стола. Его взгляд затуманился, но он силился не закрывать глаза, жадно наблюдая за происходящим. Видел, как синие пряди Хонджуна касаются его живота, как работают его скулы, как его взгляд приподнимается и впивается в Сонхва — темный, полный нечитаемой смеси власти и служения. Это зрелище было почти непереносимым по своей интимности. Сонхва закусил губу, чтобы не закричать, чувствуя, как нарастает волна внутри него. Но прежде чем он достиг предела, Хонджун отстранился. Его губы блестели, дыхание было учащенным. Он медленно провел большим пальцем по своему рту, не отрывая от Сонхва тяжелого взгляда. — Вот видишь, — его голос звучал низко и хрипло, но с невероятной нежностью. — Каким ты красивым бываешь… Эти слова сработали как спусковой крючок. Вся сложная паутина эмоций внутри Сонхва — стыд, смущение, наслаждение — схлопнулась в одну простую, всепоглощающую потребность. Хонджун с членом у лица, в глазах которого не блестело ничего, кроме желания. Сонхва рванулся вперед, схватил Хонджуна за лицо и впился в его губы яростным, благодарным поцелуем. В нем не было ни капли прежней неуверенности — только голод и безоговорочное принятие. Он оттолкнулся от стола, все еще не отпуская его губ, и, сплетясь как в бою, они повалились на ближайший кожаный диван. Пиджак Хонджуна легко соскользнул с плеч, обнажив бледную грудь. Сонхва провел ладонями по упругим мышцам, ощущая под пальцами каждый рубец, каждый жесткий сосок, каждую выпуклость ребер. Его губы не отпускали рта Хонджуна, поцелуй стал глубоким, полным слюны и общего тяжелого дыхания. Кожаные брюки действительно оказались тесными. Сонхва пришлось приподняться, чтобы с силой стянуть их вниз по мокрым от пота бедрам, вместе с тонким бельем. Материал поддался с негромким шорохом, обнажая все, что было скрыто. Теперь Сонхва нависал над ним — властный и подавляющий. Его взгляд скользил по взмокшему, подрагивающему от напряжения телу Хонджуна, впитывая каждую деталь. Хонджун лежал, не прикрываясь, его глаза пылали темным желанием. Он медленно провел языком по своей нижней губе, смахивая каплю слюны, и бросил Сонхва немой, полный вызова взгляд. — Поверь, я готов, — его голос прозвучал тихо, но с железной уверенностью. — Возьми меня. Эти слова ударили по сознанию. Слюна резко провалилась в горло, заставив кадык конвульсивно дернуться. Сонхва никогда — даже в самых смелых, постыдных фантазиях — не мог представить, что Хонджун, этот всесильный и контролирующий все и вся, способен на такое. Лежать распахнутый, дрожащий от предвкушения, и добровольно отдавать власть над своим телом в его руки Сонхва. Это было сильнее любого наркотика, опьяняющее и пугающее. Лучший, прекрасный наркотик. Ким Хонджун. С низким, хриплым стоном, в котором смешались триумф и невероятная нежность, Сонхва наклонился и вновь захватил его губы в поцелуй, уже обещающий нечто большее. Его руки, дрожащие от нетерпения, скользили вниз, чтобы занять то, что ему так безоговорочно предлагали. Воздух в баре сгустился до состояния сиропа, тяжелого и сладкого, наполненного прерывистыми вздохами, скрипом кожи дивана и глухими, сдавленными стонами. Сонхва не спешил, его движения были мучительно медленными, такими же, как ранее у Хонджуна — исполненными внезапно обретенной власти и благоговения. Он чувствовал каждое микроскопическое движение под собой — как вздрагивают мышцы живота Хонджуна, как сжимаются его пальцы на обивке дивана, как глубоко и неровно он дышит, пытаясь сохранить остатки контроля. — Хва… — его имя сорвалось с губ Хонджуна не мольбой, а хриплым признанием. Это сломало последние преграды. Сонхва продвинулся глубже, заставляя тело под собой выгнуться в немом крике. Его собственные глаза закатились от переизбытка ощущений — тесного, обжигающего тепла. Он начал двигаться — сначала медленно, почти нерешительно, отыскивая ритм. Но вскоре неистовство взяло верх. Его толчки стали тверже, глубже, более требующими. Каждое движение выбивало из Хонджуна обрывки хриплых вздохов и сдавленных стоны. Сонхва не сводил с него глаз, впитывая каждую гримасу наслаждения на обычно непроницаемом лице. Видеть этого человека — сильного, опасного, властного — теперь размягченным, податливым, теряющим рассудок под ним, было сильнейшим из всех существующих афродизиаков. Пальцы впивались в бедра Хонджуна, оставляя на коже бледные, а затем алеющие отпечатки. Наклонясь, он заглушил его следующий стон грубым поцелуем, в котором не осталось ничего, кроме вкуса соли и металла. Секунды растягивались в вечность, а вечность сжималась до одного единственного, ослепительного момента — момента полного, тотального падения. Ритм их движений сорвался, превратившись в последний рывок. Хонджун впился пальцами в плечи Сонхва, его тело напряглось и тихий, сорванный стон вырвался из его груди. Теплая влага залила пальцы Сонхва, липкая и живая. Сонхва замер на мгновение, ошеломленный зрелищем — Хонджун, обмякший, ослепленный наслаждением, его всегда идеально уложенные волосы прилипли ко лбу, губы приоткрыты в безмолвном крике. Собственная волна накрыла Сонхва с сокрушительной силой. Он глухо застонал, упав грудью на грудь Хонджуна, и выпустил все свое напряжение на его взмокший, трепещущий живот, испачкав из без того светлую кожу. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, сбитым дыханием. Они лежали, сплетенные вместе, липкие от пота и совместного удовольствия, не в силах пошевелиться. Первым очнулся Хонджун. Его рука лениво поднялась и легла на затылок Сонхва, пальцы беспомощно запутались в мокрых прядях. Это был нежный, почти благодарственный жест. — Ну и… — его голос звучал хрипло, но с едва уловимой усмешкой. — Вот это разминка. Сонхва не ответил. Лишь глубже уткнулся лицом в шею Хонджуна, вдыхая терпкий запах кожи, пота и секса. Его тело гудело от приятной усталости, а разум был пуст и спокоен, как никогда. Они лежали так еще несколько долгих минут, медленно возвращаясь в реальность. Постепенно дыхание выравнивалось, а сердца перестали c ярым усилием колотиться о ребра. Мир за стенами бара, со всеми его опасностями и интригами, перестал существовать. Осталось только это — теплое тело под ним, тяжелая рука на его голове и тихая, разделенная истома. — Хочу курить, — отозвался устало Сонхва. — Твои джинсы подо мной. Подать?