Империя гусениц

Лунтик пришёл в себя и увидел полосатое предвечернее небо. Он не сразу сориентировался в пространстве, так как был ещё довольно слаб, но вскоре он осознал, что находится в клетке. Это была большая, наспех сделанная, видимо, специально под него, клетка из прочных досок, находившаяся прямо на улице, перед муравейником. Изрядно постаравшись, Лунтик, пожалуй, мог бы её сломать, но на это ушло бы довольно много времени и сил, которых у него сейчас не было. К тому же в таком бунте не было решительно никакого смысла, потому что, когда Лунтик посмотрел вокруг, он увидел множество муравьёв, обступивших его широким и шумным кольцом. Муравьи были в камуфляжной форме, словно готовые прямо сейчас пойти в бой. Когда кто-то заметил, что Лунтик очнулся, гул муравьиных голосов стал утихать и откуда-то из-за клетки, из-за спины Лунтика, вдруг вышли гусеницы — Пупсень и Вупсень. Стало ясно, что муравьи затихли из-за них: гусеницы будут говорить. Муравьи следили за Пупсенем и Вупсенем с обожанием, как на королей, на богов. А те двигались своей неуклюжей походкой, не спеша перебирая множеством коротких ног. Наконец они остановились перед лицом Лунтика, и в этот момент воцарилась гробовая тишина. Лунтик внимательно смотрел на гусениц, схватившись руками за доски клетки. Гусеницы были почти такими же, какими Лунтик их помнил, разве что на их лицах уже проступили морщины. Наверное, это из-за того, что они так и не смогли стать бабочками — и их дряблые тела износились. Ещё одна отличительная черта появилась на лице Вупсеня — это усы. Они выглядели неестественно и глупо, явно накладные, но, видимо, это мало заботило Вупсеня, ему важно было лишь хоть как-то отличаться от брата, а когда он заговорил, стало ясно, что в этих целях он также поработал и над своей речью — особенно странно он стал произносить шипящие звуки. — Ну, как тебе твоя сымпровызырованная камера заключщения, щчэнок? — Самодовольно спросил Лунтика Вупсень своим новым говором, а затем разгладил рукой свои усы. — Помолчи, дай я начну, — осадил его Пупсень, давая понять, что переговоры должен вести он. — Здравствуй, Лунтик. Извини, что пришлось тебя посадить в клетку, но ты всё-таки оказывал сопротивление властям. А муравьи, обустроившие весь наш райский уголок, — это именно что признанная наконец власть. Кругом, среди муравьёв, раздался одобрительный гул. Кто-то не выдержал и крикнул: «Слава Пупсеню и Вупсеню!», давая понять, в чьих руках находится эта муравьиная власть. Когда снова стало тихо, Пупсень продолжил: — По современным законам любое сопротивление власти — наказуемо. — Тебе ещчо повезло, что ты пластиковыми стаканчшиками не кидался, — подхватил Вупсень. — Да тихо ты! — Опять приструнил Вупсеня брат. — В общем, Лунтик, мы и так постарались, чтобы с тобой обошлись помягче. Времена-то сейчас неспокойные, народ злой стал, колорады всех подстрекают, жизнь портят… Ты, кстати, был же там у колорадов? На учёбе-то. Как оно? Лунтик словно воспрял ото сна, когда ему задали вопрос. До этого он стоял неподвижно, пока к нему возвращались силы, и как в полусне слушал гусениц, поражаясь тому, с каким вниманием и восхищением слушают их муравьи. Атмосфера была очень густой и необычной. — Там всё было хорошо, — негромко ответил Лунтик, так что слышали его только гусеницы. — Да знаем мы, ничшего там хорошего быть не может, — громко резюмировал Вупсень, переврав слова Лунтика. Зато его слышно было и муравьям, которые довольно заулюлюкали, услышав то, что и хотели услышать: у колорадов всё плохо. Сами-то они у них не были. — Вовсе нет… — уже громче стал говорить Лунтик, но его тут же прервал Пупсень. — Ты, Лунтик, лучше расскажи, почему ты вернулся. Заскучал там по родной земле? — Пожалуй, что и заскучал, — честно ответил Лунтик. — Но больше меня напугали тревожные новости про это пшеничное поле… — Так всё-таки ты патриот, получается, — довольно констатировал Пупсень, снова не дав Лунтику закончить. — Болит душа у тебя за родину. Так что же ты тогда спутался с Пчелёнком и Милой, которые давно подпали под пагубное влияние колорадов? — Пчелёнка я ещё даже не видел после возвращения, а Мила… — Вспомнив про Милу, Лунтик погрустнел. — Её так грубо забрали муравьи, я разозлился на них. Где она сейчас? Я хочу её увидеть. — Это совершенно ни к чему, друг мой, — будто с прискорбием сказал Пупсень. — Они с Пчелёнком признались в организации подпольной ячейки, ведущей деструктивную деятельность против нас, против муравьёв, против устоявшегося порядка, который помогает нам устоять перед тлетворным влиянием колорадов… — Да какого ещё влияния? В чём конкретно они признались? — Никак не мог понять Лунтик обтекаемых формулировок Пупсеня, который очень любил говорить размыто и без конкретики, всё дальше уводя обсуждаемую тему от сути. Пупсень тяжело вздохнул и, вытянув в сторону руку, коротко приказал: «Подайте бумаги». Тут же из толпы выбежал муравей с портфельчиком, который достал из этого самого портфельчика два исписанных листка бумаги. Пупсень взял их, разгладил и внимательно осмотрел. Как бы раздумывая, показать их Лунтику или не показать, он всё же решил показать и приблизил их Лунтику к лицу, чтобы он мог прочитать текст. Глаза Лунтика забегали по листкам, перепрыгивая с одного на другой. Почерк друзей он узнал, на одном листке писал Пчелёнок, а на другом Мила. Из написанного выходило, что и правда они вели некую «подрывную деятельность» и «пропагандировали чуждые ценности», а также «агитировали других насекомых, в том числе несовершеннолетних, протестовать против режима, распространяя инакомыслие». Лунтика очень удивляли формулировки, ведь ни Пчелёнок, ни Мила так никогда не выражались. Ещё Лунтик обратил внимание на то, что листок Милы был весь в разводах от каких-то капель, а в конце признания Пчелёнка красовалось размазанное тёмное пятно, будто грязная красная краска. Когда Пупсень заметил, что Лунтик стал вглядываться в пятна, он поспешил отдать листки муравью-приспешнику, который тут же спрятал их обратно в портфельчик и удалился. — Ну что, взглянул по-новому на своих друзей, Лунтик? — Спросил Пупсень, наслаждаясь замешательством и потерянностью на лице своего пленника. — Это…это на них совсем не похоже, — с грустью констатировал Лунтик. — А почему эти листки так небрежно выглядят? — А, ну…у нас в отделениях для допросов довольно сыро и грязновато пока, мы ведь их только недавно, так сказать, ввели в эксплуатацию… — чуть замявшись, но всё же не растерявшись, ответил Пупсень. — Вот и накапало что-то с потолка, а что-то — замарало. Поправим. Как только земли наши вернём законные! Молча внимавшие муравьи вдруг оживились на этих словах. В данный момент нужно было как-то отвлечь преданную публику, так как Лунтик задавал неудобные вопросы. — Это по какому же закону они законные? — Громко спросил Лунтик, перекрикивая муравьиный гул. — По закону справедливости! — Тут же торжествующе ответил Вупсень, распушив пальцами усы, от которых не мог отвлечь своего внимания. — Исторической справедливости, — дополнил Пупсень. — История — штука важная и красноречивая. И она свидетельствует о том, что то пшеничное поле — наше, а на него зарятся колорады! А к чему нам тут колорады под боком? — Так живут же там не колорады, не вредители, а такие же насекомые, как и мы! — Противился исторической справедливости Лунтик. Пупсень неодобрительно помотал головой, а по толпе муравьев вновь пробежал осуждающий ропот. — Они уже давно не такие как мы, — печально сказал Пупсень. — Они пропитаны колорадской заразой. Они забыли свои корни, свои традиции, свою культуру… А у нас всё только и держится на крепком фундаменте прошлого. Вспомни, как раньше жилось. Не запирались двери в домах, потому что никто никого не боялся; можно было спокойно гулять по ночам; не нужно было зарабатывать деньги; насекомые всё делали вместе. А что теперь? Колорады раздавили нашу экономику, заставили ввести денежную систему, своими агрессивными, империалистическими ценностями повергли нас в страх. А теперь они поглощают соседнее пшеничное поле, чтобы затем поглотить и нас! Деньги совсем свели нас с ума — посмотри на Милу и Пчелёнка. Мы ещё не выяснили, сколько им заплатили, но они продали нас, своих друзей… Вупсень, слушая эту проникновенную речь Пупсеня, даже прослезился. Из толпы муравьёв тоже слышались всхлипывания и вздохи досады. А Пупсень уже даже сам начинал верить, что деньги — зло, занесённое со стороны, как чумной ветер, хотя они с Вупсенем больше всех и извлекли выгод от денег, огромный поток которых проходит через них, и они сами решали, сколько оставить себе. А так как гусеницы чувствовали себя обиженными и жизнью, потому что так и не смогли стать бабочками, и окружающим обществом, которое не особенно-то их ценило, так как они способны только жрать и вредить, — так как они чувствовали себя обиженными, то денег они себе оставляли много, сильно обделяя общий бюджет. Как кто-то сказал, они были настолько бедны, что у них не было ничего, кроме денег; но и денег оказалось недостаточно, чтобы компенсировать их ущербность и внутреннюю пустоту, потому теперь они захотели больше власти и больше подконтрольных территорий — любой ценой. — А помнишь, Лунтик, как мы когда-то дурачились… — Продолжал ностальгировать Пупсень, не удержав скупую слезу и пускаясь в пространные рассказы, выуживая из своей памяти обрывки ярких, как солнечные зайчики, историй. И Лунтик, конечно, помнил. Он растрогался, и Пупсень смог его погрузить в свой вязкий и сладкий мёд воспоминаний. Лунтик вспомнил и первый пирог Бабы Капы; и бал Тёти Моти, который он вместе со всеми подготовил для старой черепахи, осчастливленной этим на всю оставшуюся жизнь; и вечера с ещё трезвым и полным витальности Кузей, когда они мастерили свой первый кораблик. Лунтик вспомнил свою старую жизнь в бесконечных, самых малых и тёплых деталях, и уже не мог смириться с тем, что он теперь этого всего лишён. И, будто чувствуя это, Пупсень стал, как бы гипнотизируя, наставлять Лунтика и вдохновлять на подвиги во имя родины и её славного прошлого: — У нас почти всё отняли, Лунтик. Мало что осталось. Но то, что осталось, мы должны мобилизовать, собрать в кулак и обрушить этот кулак на наших врагов! Они так долго пудрили тебе мозги, втирались в доверие, завлекали, но ты всё равно вернулся. Ты всё равно плачешь о том, что твой дом обеднел, а твои друзья тебя предали. Завёл ли ты там, на чужбине, новых друзей? Почему они не с тобой? То-то и оно. Всё, что у нас есть, — это наше прошлое. Колорады гонят мир вперёд, дурманят всех прогрессом, модой… Это же всё обман. Они летят по воздуху, как семена одуванчика, и кто знает, в какое болото они приземлятся. А мы пустили корни глубоко в землю и твёрдо знаем, чего хотим. Нам есть что терять, даже теперь, когда уже, казалось бы, ничего не осталось. Пока с нами есть наша память, нас не сломить. Присоединяйся к нам, Лунтик! С нами — величие исторической справедливости, величие наших предков! Вставай в наши ряды и сомкни свои плечи с могучими плечами твоих новых друзей — атлантов утерянной Атлантиды, которую мы возродим!.. Пупсень так увлёкся своей речью, что уже чувствовал себя полубогом, перед которым склонился весь мир и готов следовать за ним. В действительности всё почти так и было, но в меньших масштабах, ведь муравьи вокруг и впрямь со слезящимися глазами, не моргая, смотрели на гусениц, восторгаясь ими, и готовы были умереть за них в любую секунду по щелчку пальцев. Создалась густая атмосфера, которая одурманила Лунтика. Он слушал сладкие речи Пупсеня, смотрел на очарованных муравьёв — и уже верил всему. Он хотел растворится в этой окружавшей его толпе, слиться в едином потоке безликих насекомых, текущем на пшеничное поле, которое, конечно, отдадут и без насилия, ведь иначе и не может быть, они же правы, гусеницы же хотят добра и счастья всем, никто в здравом уме не будет этому противиться. И сами гусеницы уже казались Лунтику величественными и благородными; он смотрел на них уже не своими глазами, а глазами возбуждённой толпы муравьёв, частью которой он уже практически стал. Он готов был забыть свою личность, отказаться от неё, от своего имени, и стать простым насекомым, жаждущим вернуть своё простое счастье. Он уже представлял себя идущим по возвращённому пшеничному полю навстречу ослепительному рассвету, видел, как он развёл руки в стороны и пальцами касался нежных, щекочущих колосьев; он был в раю своих надежд и мечт и не хотел возвращаться к действительности…как вдруг Пупсень громко и продолжительно испустил газы, а Вупсень так скорчил свою отвратительную рожу, что с его губы отвалились усы и упали к ногам толпы. Прекрасное видение Лунтика развеялось.