Гербарий

Город обрывается на повороте конечной — гаснет фонарями и скатывается в полосу отчуждения, там дороги по две стороны, а впереди расползается черной волной лес, ветер скулит над ухом, и тоска, тоска, тоска — Арсений знает, он любит там гулять. Обрыв видно еще с перекрестка, по вечерам лес сливается с темным небом, как будто горизонт разросся в червоточину и хочет затянуть город в изнанку вселенной. Попов поправляет осеннюю куртку, прячет руки в карманы и покачивается в ритм играющей в наушниках песни — задорный мотив, а в текст вшит призыв о помощи. На изнанке, на самом деле, нет ничего, и ветер на краю города заманивает в бессмысленное никуда — Арсений надеется, что его подхватит порывом. Антон танцует. Если, конечно, можно эти припадочные скакания и тряску башкой в бантике назвать танцами, но Шастун прям старается, а у Арсения от бесконечного смеха уже сводит резями живот. — Ужас какой, — насмехается с соседнего кресла Позов, снимая это на телефон. — Буду пересматривать каждый день. Глаза у Димы горят восторгом и даже в обожанием. Арсений на его наигранное презрение только усмехается — рассказывай потом, как все эти люди тебя бесят. В караоке здорово — тут все раскрепощаются и роднятся будто заново. Арсений свое оттанцевал и за весельем наблюдает теперь со стороны, тут полумрак и удобный диван, в цветных коктейлях нет градусов, но хорошо и так, и есть зато коктейльные зонтики в горошек, в горошек бантик у Антона на голове, и сам он такой потешный и раскованный, рычит в микрофон рок-н-ролльно и зрелищно, и он такой чудесный, по-хорошему дурацкий и родной. Попову хочется влюбленно хныкать, утыкаться носом Антону в плечо и тюкать его в бок кулаком. Песня заканчивается, а Антон плюхается сбоку развалившегося полулежа Арсения, хлопает его по коленке, растрепанный и вымотавшийся, дышит хрипло и улыбается шальной усталостью. — Что, не хочешь больше со мной общаться после моих плясок? — Совсем наоборот, — Попов смотрит восхищенно и немножко настороженно. — Я теперь настаиваю, чтобы ты провел со мной жизнь. Шастун довольно усмехается и снимает с головы ободок с бантиком, валится расслабленно на диванную спинку и все похлопывает по коленке, она же такая удобная и будто сама подлезла в ладонь, и Попов смотрит искоса и ловит лицом тень, в которой удобно прятать влюбленные взгляды, и он даже не думал, что в реальной жизни бывает вот так, когда осознание чувств посреди шумного вечера, под чей-то смех и звяканье тарелок, а оно и правда случается, и щеки горят без причины, и улыбка наверняка глупая. Я правда настолько сильно тебя люблю? Жутко. Из кафе они выходят перекрикивающейся карнавальной кучей, и в голову влетает как-то много и сразу, накатывает волной до горла, заставляя нервно сглотнуть, и от нахлынувших странностей Арсений спасается бегством, запрыгнув Антону на спину. Шастун неожиданного пассажира принимает без возмущений, подхватывает его под ноги и везет по размытому фонарями тротуару. — Давай скорее получай права, будешь меня не только на спине катать. — смеется Арсений, а следом прикусывает чужую мочку уха. — Я так-то и собирался, но ты сам разве учиться не будешь? — Антон останавливается и дергает спиной, удобнее устраивая на ней Арсения. — Вдруг я хочу, чтобы это ты меня катал. Попов усмехается и сонно щурится, чтобы город перед глазами катился под углом и лениво. — L'appel du vide, — грустно вздыхает он. — Мне нельзя за руль. Попов слезает на землю, а Шастун смотрит на него озадаченно, будто Арсений сейчас выругался на древнем диалекте или проклял его каким-то заклинанием — от него можно ждать и то, и другое. Арсению иногда кажется, будто он отставший и забытый, и это вроде надуманный бред и символизм из ничего, но проносится осознанием и ощутимо жжет — все всегда уносились и будут уноситься вперед, без желания оглядываться и ждать, и Попов знает точно, что ни за что не догонит и даже не прибавит шаг. Рядом почему-то всегда остается только Антон — назло опасениям собирается задержаться на подольше. Попов глубоко вдыхает холодный осенний ночной воздух, ежится и бездумно танцует на краю обрыва. Арсений не помнит точно, когда мир вокруг неоспоримо решил, что он милый. Досадное заблуждение и всеобщее помешательство, но Попов не препятствует и даже подыгрывает — пусть уж он лучше в глазах других будет сияющим источником доброты и тепла, чем вообще никем. Но только слово почему-то все же напрягает. — Вот скажи, я милый?! — подскакивает он, едва не снеся столик и перевернув пластиковую бутылку газировки — повезло, что уже пустую. — Меня просто пиздец как заебало это слово! Антон смотрит удивленно и молча подбирает покатившуюся по столу бутылку. — Ну вот ты сам и ответил на свой вопрос. — Когда ты меня впервые увидел, что ты подумал обо мне? — Что ты загадочный. И что ты будто затеваешь что-то хитрое. — М-м, сразу увидел во мне негодяя. — И что ты красивый, — Шастун разводит руками. — Я с тебя сразу поплыл, извини. Попов хихикает и подтаскивает к себе подушку. В доме Антона ему всегда уютнее, чем в своем, здесь будто сами стены светятся и греют и дождь по стеклам звучит мелодичнее. — Так а что не так со словом «милый»? — Да ебаное оно! — вскрикивает Арсений, откидывая от себя подушку. — Сразу ассоциация с чем-то слащаво-прокисшим. И что-то глупое и наивное будто. Фу. Шастун уже которое ругательство пропускает мимо ушей, пытаясь вникнуть в суть беды. — Ты слишком помешался на семантике. — Да потому что поебень! — Арс, чшшш! — Придумай другое слово мне! — всплескивает рукой Попов, падая на пол, закидывает ногу на ногу и злобно ею трясет. Шастун немножко теряется. — Но ты правда м… Очаровательный? Нет проблем с этим словом? — Вроде нормально, — Арсений трясет ногой менее агрессивно. — И повторюсь, что ты красивый, — Антон нервно покашливает в кулак. — Ты, ну, обалденный. — Продолжа-а-ай, — Попов игриво проводит рукой по своему бедру. — Ты охренительный. — Не останавливайся, — Арсений лыбится до ушей. — Ты пиздец, Арс. — Ах! — Попов выгибается от чувств и драматично прикрывает ладонью лицо. Так оно и было ведь — Шастун сразу на Попова как-то особенно посмотрел. Да, вежливо улыбался, беседовал дружелюбно, но в глазах все равно была настороженность — будто ждал, что Арсений обчистит его карманы или без объяснений позовет в ночной лес. Угадал Антон только со вторым. — Знаешь, Антон… — Арсений убирает руку с лица и смотрит задумчиво в потолок. — Я вообще не особо доверяю концепту массовой доброты и сплоченности. В комнате повисает тяжелая тишина, в которой Шастун громко шмыгает носом — с горечью и тоской. — Здорово, — мрачно кивает он. — Вот поэтому ты у нас никогда и не произносишь воодушевляющие речи. — Да ну послушай, — Арсений тюкает его ногой, — это же все иллюзия и самообман. Люди в основном друг к другу подлизываются и сдруживаются не для того, чтобы вместе быть классной толпой, а просто чтобы не быть одинокими. А чаще всего просто ради выгоды. — Какой-то печальный мир ты обрисовал, — морщится Антон. — Получается, есть просто люди, которые заранее тебя бесят или безразличны тебе, но ты им будешь улыбаться из вежливости и из хитрости, потом есть круг близких, с которыми тебе хорошо, и ты дружелюбный без притворств, а я тогда кто? Я прям совсем-совсем тебе близкий? — Ты вообще какая-то аномалия, Антон, и я понятия не имею, откуда ты взялся в моей жизни, — Арсений садится, подтянув ноги, и улыбается озадаченному лицу напротив. — Но я тебе рад. Аномальный Антон счастлив, что никому не портит жизнь, но все же его не отпускает беспокойство. — Ты недавно сказал что-то непонятное на французском, — осторожно начинает он. — Вот это я чудю. — И мне это покоя не давало, я кое-как на слух прикинул и нашел в интернете перевод. — Ужас, ты прям этим грузился? — Мне правда стало интересно. — Моя ты любознательная радость. — Ну так вот, — Шастун не отвлекается на подколки и смотрит серьезно. — “Зов пустоты”, значит? Попов обнимает себя за колени, смиренно принимая разоблачение. L'appel du vide — зов пустоты, проносящаяся мгновением внезапная самоуничтожительная мысль. Зов с края платформы — а если шагнуть к рельсам? Зов встречной полосы — а если дернуть руль? Зов обрыва скалы — а если спрыгнуть вниз? Бедный Антон — чудесный светлый мальчик, а тут такие загадки с могильным подтекстом. — Психологи успокаивают, что это чувство необязательно свидетельствует о суицидальных наклонностях — это всего лишь мимолетное сомнение в собственных инстинктах, — хвастается познаниями Попов, хмурится с Шастуном, который будто и не впечатляется, и дергает его за рукав. — Ну интересная же штука, скажи? — Интересная, но я не хочу, чтобы подобное крутилось в твоей голове. Арсений смотрит слегка виновато — у него в голове такой клубок вертится, такое сплетение опасного и травящего, а он маскируется улыбками и звездочками в глазах. И делает вид, что ни на один из зовов никогда не хотелось отозваться. — Я бы не устраивал аварию, если бы со мной в машине был ты, я хороший друг, — Арсений неуверенно пожимает плечом. — Ну или кто я там. Антон хмурится, задумываясь на пару секунд. — Ты мой мальчик. — Я твоя хуйня, Антон. — По губам тебе дам сейчас. — Осторожно, я иногда дикий. — Ты всегда дикий, просто своими улыбочками сбиваешь людей с толку. — Я подлец. — Немного. Арсений переключает трек — город ускоряется и летит в глаза осколками стекла. Ритмы отпечатываются в висках, черная вода накрывает по макушку, подрагивает рябью и омывает зрачки, никак не зальется ядовитым в легкие и не затопит вены, чтобы прорвало уже это невыносимое, что только и может стягиваться под кожей узлами и ныть-ныть-ныть. С обрывов, если честно, не всегда хочется падать — можно просто сидеть на краю и беззаботно болтать ногами, будто вовсе не трусишь прыгнуть сам и не ждешь, что кто-то поможет и столкнет. Разогнавшийся город мажет огнями по краям глаз, а Арсений плевал на сигналы светофора, ему двигаться с места просто не хочется — в последнее время это уже метафора жизни. Застывший пешеход наверняка уже вызывает подозрения по ту сторону городских камер слежения, но у Попова сегодня безразличный ступор и желание улыбаться под снайперскими прицелами. Выстрел случается под конец повторяющихся строчек и накатившимся припевом, хваткой на плечах и ветром в лицо при развороте. — Привет! — подлетевший со спины Антон оказывается вплотную и заслоняет от разбавленной всполохами темноты. — Ты же сказал, что не будешь сегодня из дома выходить. Арсений сдергивает с ушей наушники, все еще дезориентированный, с трудом возвращается в шквал посторонних звуков. — Да просто захотелось пройтись, — тихо отзывается он, вертя в пальцах провод наушника. — Ну пойдем тогда куда-нибудь вместе, непоседа? Попов удивляется этому «вместе», которое со времен выпуска не затерялось и даже не износилось, которому плевать, что жизнь как-то раскидывает по разным путям, и у Антона теперь учеба и вполне отчетливое будущее, а у Арсения — брошенный универ и обрыв на конечной, куда игриво зазывают огни. — Пошли гулять, — Попов берет Шастуна под руку и только с ним наконец-то может покинуть перекресток. Арсению в моменты таких посиделок кажется, что проблем и нет вовсе. И что нужно было не выделываться и быть ожидаемо хорошим, здороваться с соседями без скрытой ненависти, не грызться с учителями и не рушить навязанный солнечный образ, но Арсению хочется танцевать на стеклах и выть в цветастый потолок. — Слушай, вот говорят же часто: “Это был тяжёлый год”, — Арсений обнимает чужую руку, не боясь быть кем-то увиденными, — в такое время вряд ли встретишь случайных прохожих. — А когда станет понятно, что тяжелое прошло? Ну, я имею в виду, мне может быть чертовски хорошо утром и весь день, но это не мешает потом вечеру сделать мне чертовски хреново. — А так и не бывает, чтобы всегда и беспрерывно было хорошо, — Шастун застегивает под горло куртку и шипит, задев молнией подбородок. — Не думаю, что у счастья вообще есть понятие перманентности. Арсений смотрит на Антона в сочувственном ужасе. — Господи, Антон, — хватается он за голову, — ты из-за меня научился о такой сложной херне задумываться, это кошмар. — Мне кажется, что ты иногда считаешь меня уж чересчур тупым и ограниченным, что я даже собираюсь обидеться, — не всерьез ворчит Шастун и на порыве ветра прижимает Попова к себе ближе. Арсений ничего подобного об Антоне не думает, и Шастун вообще-то всегда все понимает и порой пугает своей проницательностью. — И все равно из-за меня ты стал грустнее, — виновато подмечает он. — Из-за тебя я стал испуганнее. А здесь Антон прав, и у Арсения внутри что-то отвратительно колет. Он помнит, как в метро дольше обычного засмотрелся на рельсы, просто задумавшись и не заметив собственного ступора, но Шастун встал чуть ближе, взял осторожно под руку и развернул к себе, улыбаясь и отвлекая какой-то болтовней, смотрел неотрывно в глаза и не переставал удерживать, и Попов понял тогда, что это уже дурка, что он со своими перекличками с пустотой уже заигрался, и Антон не заслуживает постоянного страха где-то не усмотреть, не прочесть по глазам и не успеть вовремя ухватить за руку. Арсений понимает — пора завязывать, пока не свихнулись оба. — Люблю город по вечерам, такой он скотински красивый, — меняет он тему. Попов вдруг осознает, что они оба вообще не поменялись. Третий год так называемой новой жизни, новые люди, новые проблемы, новые выкрутасы беспокойной башки — а дурение друг по другу никуда не делось. И Арсений честно боялся, что потреплет Антону нервы, но Шастун с ним не мучается, не выматывает себя морально и не вытаскивает его из петли каждый вечер — удавка болтается на шее Арсения постоянно, и Антон заботливо повязывает поверх нее шарф. Опять накатывает все сразу, как Попов любит: вечер этот по-скотински красивый, соприкосновение и уют. Шастун шмыгает носом, вдыхая остывший воздух, и Попов его целует, закрывает глаза. — Антон, — Арсений жмется щекой к щеке, собираясь с мыслями. — Ты злишься на меня? — За что? — Ну, за то, что я ну… Такой. Не складывается у меня ничего. — Тебе голову продуло что ли? — недоумевает Шастун и легонько щелкает Попова по носу. — Балбес, я злюсь на мир, который все никак не складывается вокруг такого чудесного тебя. У Арсения опять беда с высокомерием, поэтому он нагло решает, что мир его просто не заслуживает. А он, в свою очередь, не заслуживает такого Антона. Попов надеется, что ему хватит дерзости и дальше оставлять без ответа настойчивые зовы. А еще — что даже его тяжелый год однажды закончится, пусть он и длиннее привычного календарного. Город обрывается на повороте конечной — когда горизонт оттаивает от темноты, на нем случаются самые красивые рассветы.