Гербарий

Арсений всегда играл на фортепиано, когда был пьян. На Попова вообще алкоголь действовал особым способом. Шастун этому даже иногда завидовал. Арсений мог спокойно выпить любое количество алкоголя и крепко держаться на ногах. Единственное, что выдавало его опьянение, — это расширенные зрачки, слегка заторможенная речь и тяга к инструменту, как воспоминание о былой карьере пианиста. Антон прислоняется плечом к дверному косяку и с удовольствием закуривает. Двери на веранду распахнуты, с улицы веет свежим летним ночным воздухом, из сада пахнет розами, за которыми Арсений всегда ухаживает особенно тщательно. — Не хочешь перебраться обратно в город? — спрашивает Шастун, разглядывая спину Попова. Тот, не переставая играть, отвечает, ни секунды не думая: — Нет. Мне и здесь хорошо. — С этими бабульками и дедульками по соседству? — продолжает задавать вопросы Антон. На даче Арсения, которая досталась ему от бабушки, мало что поменялось с тех пор, как Шастун гостил здесь еще будучи маленьким, ничего не знающим о жизни пацаном. Хотя Попов жил здесь уже несколько лет. Конечно, он сделал небольшой косметический ремонт и обустроил дом для круглогодичной жизни в нем, но не лишил его атмосферы детства. Приезжая сюда, Антон всегда забывал о реальности, которая дико бурлила за покосившимся в некоторых местах забором. Его Арсений менять не захотел. — Они довольно приятные люди, — мычит Попов, блестяще выигрывая пассаж, будто бы не бросил карьеру пианиста пять лет назад. Все-таки Шастун придерживался мнения, что Арсений садится за инструмент довольно часто, когда остается один. — Понятно, — флегматично хмыкает Антон. — Как твоя книга? — Почти дописал. — Дашь почитать? — После того, как выпущу. — Вредина, — выдыхает Антон. Они замолкают на некоторое время. Арсений доигрывает произведение и начинает новое — какой-то наивный, но в тоже время трогательный, сентиментально лирический вальс, от которого веет тоской и безнадежностью. — Что это? — уточняет Шастун. Он эту красивую штучку в исполнении Попова слышит впервые. — Меланхолический вальс Даргомыжского, — отвечает Арсений, а Антон слышит в его голосе улыбку. — У него еще опера есть «Русалка», где девушка утопилась в реке, стала русалкой и погубила своего возлюбленного, женившегося на другой. — Как иронично, что именно в этот момент в произведении наступает мажорный эпизод. Между тем, Попов продолжает: — интересно, если я утоплюсь, я тоже стану русалкой? — Может, русалом? — Может. — И утопишь меня на нашем любом месте после моей свадьбы? — хмыкает Шастун. «До которой недолго осталось», — напряженно повисает в воздухе. Арсений берет последние ноты. Он и Антон вновь замолкают. Попов закрывает крышку фортепиано. На улице стрекочут сверчки. — Антон, она хорошая. Ты не должен жалеть. Ты сделал правильный выбор, — прерывает тишину Арсений. Он поворачивается лицом к Шастуну и, задумавшись, облизывает сухие губы. — К тому же, она безумно любит мои книги, чем мне очень симпатизирует. — Но люблю-то я тебя, — горестно выдыхает Антон. — Это пройдет, — нежно шепчет Арсений, целует в уголок губ и, скользя ладонью по чужой руке, уходит из комнаты, оставляя Антона в одиночестве.