Wires

We talked about making it I'm sorry that you never made it And it pains me just to hear you have to say it You knew the game and played it It kills to know that you have been defeated I see the wires pulling while you're breathing

***

Чан успевает только закрыть дверь. И шага не делает, когда Хенджин начинает: — Я тут сидел и все пытался понять, как вы успели стать такими близкими друзьями, что делитесь друг с другами секретами? Какой момент я упустил? Судя по виду, не сказать, что Хенджин прям ждет ответы на свои вопросы. Обычно более собранный, сейчас он полуразвалился на рабочем кресле. Голова и плечи полностью прижаты к спинке, а спина провисает. Одна нога закинута на другую, а в руке тлеющая сигарета (судя по окуркам в пепельнице, не первая). Другую руку, опирающуюся на подлокотник, Хенджин картинно прижал к подбородку, изображая задумчивость в стиле великих мыслителей. Если он язвит с кислым выражением лица, а не приказывает с непроницаемым, то все не прям уж плохо. Так что сильно беспокоиться не стоит. Чан даже не будет говорить, что в кабинете лучше бы не курить. И объясняться сейчас он тоже не особо хочет. Понадобилась пара секунд, чтобы понять, о чем говорит друг. Честно говоря, Чан уже успел позабыть, что произошло с Чонином. Не так уж и важно, учитывая все остальные события. Лично Чана гораздо больше беспокоит то, что им так легко удалось устроить облаву на лабораторию под странным прикрытием в виде заправки. Охраны было не сильно много, справились они быстро, никто даже сильно не ранен. Все, кто мог помешать, должно быть, были заняты зачисткой своих же в Хянкум Па. На переворот в клане нужна огромная сила, и вся она, скорее всего, направлена на мятеж. И если бы Сатур хоть немного подозревал, что на его ценное детище могут покуситься конкуренты, стал бы так беспечно охранять? До конца эта головная боль в виде нового господина, пока не понятна. Чану хотелось бы составить примерный портрет в голове, чтобы понимать, что от него ждать, но… не получается: уж слишком непостоянны его действия. Учитывая все произошедшее вчера в клубе, он плевать мог на собственную лабораторию. Может, она далеко не одна, и они накрыли самую мелкую. Может, Сатур так сильно верит, что его маскировка гениальна, как и он сам, конечно же. В любом случае, то, что напарник Чонина смог внедриться, что-то да говорит о слабом уровне безопасности. Или об уме этого Минхо. И все звучит правильно и красиво, когда Чан пытается еще раз ментальным взглядом окинуть произошедшее. Но все же… такое чувство, что они что-то упустили. И вот об этом стоит беспокоиться! Иногда все и правда идет как по маслу, но такие события ощущаются иначе. Он и хотел обсудить свои опасения как раз тогда, когда зашел бы к Хенджину. Странное беспокойство, которым Чан обычно не болеет, сидело внутри все то время, что они ехали обратно. Отправка короткого отчета в виде сообщения своему господину не помогла избавиться от тревоги. Как не помогло и то, что Минхо решил с ним поговорить прямо в фургоне. Однако Хенджин решил, что насущный вопрос немного другой. Чан даже не будет строить логические цепочки, почему друг первым, хоть и риторически, но спросил именно это. Самый напрашивающийся ответ его точно не обрадует. Поэтому Чан только тихо выдыхает и говорит: — Хенджин, я понимаю, ты слегка раздражен... — Я не раздражен. — …но ты сам сказал не давить на него, — а вот теперь Чан явно давит. Тоном. — Сказал быть немного полегче. Я вообще к нему не лез! — терпение по капельке вытекает из него, будто кровь из небольшой раны. На возмущенный тон Хенджин реагирует уже получше: наконец-то выпрямляет спину (Чану смотреть было больно) и испепеляет взглядом таким, что смог бы зажечь не только ту сигарету, которая зажата между пальцами, но еще как минимум пять новых. — И это он просто так решил спросить: а не была ли его мать случайно в синдикате? — саркастичным тоном интересуется он. Ну была и была. Что такого? Чонин и сам преступник. Ему только легче должно быть, что его родители от него далеко не ушли. Точнее, он от них. Может, кто-то обвинил бы его в сухости чувств или отсутствии эмпатии, но, как по мнению Чана, так нельзя придерживаться чего-то лишь наполовину. Жизнь проста: ты делаешь выбор и принимаешь будущие последствия. И не пытаешься усидеть на двух стульях: преступник, а осуждаешь таких же. Лицемерно получается — такое Чан не любит. Но Хенджину говорит, конечно, другое: — Нет, я сказал, что мы заберем его напарника, а он все упирался. И я предложил позвонить тебе, чтобы ты сам все сказал. Тебя бы он точно лучше послушал! Но после разговора с тобой он вернулся весь поникший, — не без нотки укора добавляет Чан. — Понятное дело, переживал за друга… я всего лишь поддержать пытался. — Все еще не понимаю, как слова об умершей матери могли его утешить, — выдает убийственно спокойным тоном Хенджин, туша сигарету о стеклянное дно пепельницы. — Я сказал, чтобы он не волновался, потому что своих мы не бросаем, — Хенджин смотрит исподлобья, приподняв брови. — Да-да, он тоже примерно так отреагировал и сказал, что не состоит в нашем клане. Ну и я сказал, что родители его служили нам, значит, считается, — пожимает плечами Чан. Он все еще так думает. Может, это все принципы иерархии и преемственности. Структура наподобие семьи, где они друг друга братьями не только называют, но — в случае Чана — и считают. А может, потому что его родители и сами были в клане, и он в этой среде вырос. Такая ситуация — редкость. Мало кто состоит в преступной группировке парой, а тем более семьей с ребенком, который родился уже во время служения клану, а не ранее. Чан своей семьей и особенными обстоятельствами рождения всегда гордился. И по этой причине так быстро потеплел к Чонину. Есть что-то красивое в том, как парень, можно сказать, против своей воли вернулся к корням: будто блудный сын пришел в отчий дом. Для Чана это еще одно доказательство того, что он в своей жизни на правильном месте. — Так ты еще и про отца разболтал, — тяжело вздыхает Хенджин. — Бан Чан… — тянет он, устало прикрывая глаза на секунду. — Как бы парень после всего этого с крыши прыгать не пошел, — тихо и как будто для себя добавляет Хенджин, но Чан все равно слышит. — Ты преувеличиваешь, — хмурит брови он. Чану сложно представить ситуацию, которая завязала бы ему петлю на шее собственными руками. С трудом получается вообразить, как это возможно для кого-то другого. Те редкие самоубийства, о которых он слышал и даже один раз видел — те, где хенним или господин давал предателю возможность самому исполнить очевидный приговор. Редкость и только за ужаснейшую ошибку, но эффективно и, можно сказать, традиция. Самоубийства никто расследовать не будет, даже формально. Хотя полиция осведомлена, что не самая маленькая часть их в статистике добавлена руками синдикатов. — Не преувеличиваю, — вздыхает Хенджин, поднимая на него задумчивый взгляд. — Ты его не знаешь. Чан тихо фыркает. А Хенджин уже так хорошо знает? В парке аттракционов успели про планы на смерть поговорить? Или обсудили самоубийства, пока чемодан с наркотиками проверяли? А может… лучше дальше не думать. Пусть Хенджин делает что хочет со своей личной жизнью — Чан постарается сделать вид, что это не его дело. И что он ни разу не лежал в постели ночью и не думал, что другу стоит сосредоточиться на работе, забыв об остальном. Может, Чан немного преувеличивает масштаб, ведь Хенджина сложно упрекнуть в беспечности или безответственности. Голову он не потерял, и все же… лучше бы ничего не отвлекало. Да и кто такой Чан, чтобы указывать, что делать его господину со своей личной жизнью? Однако на кое-что указать все же хочется так, что сдержать чешущийся язык не получается. — Тебе стоило воспользоваться своим же советом, — не скрывая недовольства и на лице, и в голове говорит он. — Не знаю, что ты там ему сказал, но на парне лица не было именно после разговора с тобой. — Переводишь стрелки на меня? — сухо усмехается Хенджин, вытряхивая пепельницу в мусорную корзину под столом, а затем прячет ее в выдвижной ящик. — Очень по-взрослому. Спорить с Хенджином всегда было равнозначно тому, чтобы проверять на прочность свое терпение. Чан еще мог выигрывать, когда первое время был для того худого и злого парня неким авторитетом. Хотя Хенджин даже тогда пытался делать вид, что он ему не указ. А теперь, когда роли поменялись… Остается только упражняться в смирении. Наверное, Чану даже полезно, но раздражения от этого меньше не становится. — Мы сейчас серьезно будем из-за этого спорить? — устало вздыхает он. — Хорошо, я во всем виноват, а ты тут ни при чем, — Чан демонстративно поднимает руки ладонями вверх. — Можешь дать какое-нибудь наказание позже, а сейчас есть дела поважнее, — более твердым голосом говорит он. — За дверью ждет его напарник. Вот это Чану нравится в Хенджине больше всего: несмотря ни на что, быстро возвращаться обратно в свою роль господина клана. Секунда — все, что нужно, чтобы друг включился в обязанности, забыв обо всем остальном. Как будто и не было этой расслабленной позы и раздражающего разговора. — Вы же только приехали. Сначала надо выяснить… — Его уже осмотрели, — прерывает Чан, не желая терять времени, которого уже было потрачено с лихвой. Минхо уже заждался. — У него только телефон был, и то пустой, но дополнительно еще проверят. От отдыха он отказался. Сказал, что вам нужно поговорить и у него есть важная информация. Я думаю, он не врал, — добавляет Чан, даже сам не понимая, почему. Может, чтобы друг побыстрее принял решение, а может, потому что надеется, что рассказ Минхо поможет побороть беспокойство. И еще Чан готов признать, что впервые за долгое время ему… интересно. Этот парень — необычный. Невооруженным взглядом видно. Хотя уже довелось еще и услышать. — Пусть заходит, — приказывает Хенджин.

***

Во второй раз все будет иначе. Он об этом позаботится. Может, у Чонина и был план, но у Минхо был свой. Жизнь научила, что иметь запасной алгоритм действий никогда не повредит. Тем более, в такой шаткой ситуации. Если что-то Минхо и понял за время общения с преступниками, так это то, что они понимают только язык силы. Но сила не только в твоем кулаке — она есть во всем теле. В быстро соображающей голове, в спокойном голосе, в уверенном взгляде. Если ты ей обладаешь, то с трудом ее скроешь — просачивается в каждое движение. И люди всегда это видят. Минхо будто ребенок, который, перед тем как выйти на улицу, где поджидают хулиганы, перед зеркалом убеждает себя, что он сильный. Он со всем справится. Новый клан — новая жизнь, да? Как-то это плохо его подбадривает. Но первый шаг он уже сделал — договорился увидеть главного. Пока мозг все еще не понял до конца, что произошло, а шок и адреналин не ушли из тела — самое время, чтобы попытаться разрулить ситуацию в свою пользу. Стоит ему снова оказаться… куда бы там его не привезли, даже если это место будет с окном над, а не под землей, посттравматическое расстройство даст о себе знать. Первые дни, пока чувства еще заморожены, — самые ценные и полезные. Если Минхо не договорится сейчас, то времени лучше уже не будет. Тем более, правду о нем узнают быстро — надо успеть рассказать ее первым. Минхо пережил тиранию Джеффа Сатура и Шин Хагюна. Пережил, хоть и не простил себе, смерти Лисы и Джису. Смог выжить в подземном аду, и даже выбраться из него, при этом сохранив жизнь Розэ и Дженни. Вычислил главного из всех людей Осонг Па, которые к ним ворвались (не так уж и сложно — Йенни с ним разговаривал). И даже после того, как знакомство их началось с нервного крика Минхо о том, что без своих кошек он никуда не уйдет, все равно смог договориться о срочном разговоре. Так что с каким-то молодым господином он справится. Обязательно. Но тошнота все равно подкатывает к горлу, когда темная дверь открывается и появляется… он. С волосами темного каштана, ровным и большим носом, который гармонично дополняет пухловатые губы и широкий лоб. С глазами, от которых хочется спрятаться: будто в душу способны заглянуть. Но посмотреть в ответ нужно — иначе покажешь себя слабым. А Минхо больше не хочет не только казаться, но и быть слабым. Не хочет быть тем, кого можно обмануть и посадить в клетку, разбив сердце. Решалось бы все так легко и просто… надо не только хотеть, но и делать. Минхо заходит внутрь и сталкивается со взглядом гораздо хуже. От него свинцовый привкус появляется на языке, а еще — желание убежать. Обычно Минхо не причисляет себя к тем, кто выбирает реакцию «беги» в стрессовых ситуациях. Но сейчас хочется именно этого. Может, он ошибся. Не стал он сильным от того, что его жестоко обманули и посадили на цепь. Стал только раненым. Точно такой же, как все животные в приютах, в которых он помогал: со все еще ярко заметными последствиями жестокости хозяев. Секунда — и все меняется. Вместо бушующих волн моря в глазах гладь тихой и глубокой реки. Минхо больше не верит тем, кто может так быстро меняться в лице, скрывая свою суть. Парень, стоящий посередине кабинета, явно моложе него. Стройный, высокий, светлая рубашка не скрывает широкого размаха плеч. Минхо даже не удивляют такие же светлые длинные пряди волос с потемневшими корнями — был наслышан. Слухи, как и он, выживают в любых условиях. А там, где людей много и не все из них в заточении, языки перемалывают чужие косточки только так. Новый господин в другом клане — такой повод грех упустить. Но пользы от этих краем уха подслушанных сплетен сейчас ноль. Правду о молодом господине Осонг Па злые охранники чужого клана вряд ли знали. Минхо сейчас цепляется только за то, что Чонин не отзывался плохо об этом парне. Только это и надежда на то, что общий враг — испокон веков лучший объединяющий фактор, дают ему достаточно сил, чтобы переставлять ноги и удерживать лицо. — Хван Хенджин, — говорит тот с легкой полуулыбкой, будто бы кто-то из преступного мира может не знать его имя, и протягивает руку. — Ли Минхо, — привычку говорить тихо часто путают с неуверенностью в себе, поэтому Минхо прикладывает усилие, чтобы говорить громче обычного. Он ожидал, что сейчас надо так же напрячься для рукопожатия, но оно не слишком крепкое. Поспешных выводов из этого лучше не делать. Хенджин предлагает виски. Приняв отказ, указывает на кресло напротив стола. И пока он повернулся спиной, чтобы дойти до своего рабочего кресла за столом, Минхо садится и быстро оглядывается по сторонам. Темная и строгая мебель, стеллаж в пол — взгляд цепляется за похожую на арт-объект изогнутую вазу. Картина бушующего моря. Панорамный вид на высотки города сейчас прячется за синим сумрачным небом и отражением комнаты из-за ее искусственного освещения. Это рабочий кабинет, но он не выдает никаких особых секретов о характере своего владельца. Картины, странные статуэтки и темная мебель всегда есть у таких, как Хенджин. Нос щекочет легкий запах сигарет — наркотик, к которому у Минхо, несмотря на свою деятельность, всегда была терпимость: напряжение быстро сбрасывает. Знания о последствиях бросить не помогали, но жизнь под землей с этим справилась. А теперь, стоило почувствовать, так сразу же захотелось снова. Тревоги сейчас предостаточно — она виновата. Но сигарету Хенджин не предлагает. — Ты хотел поговорить, — и это тоже не звучит, как предложение. Хотя бы не смолчал, изводя взглядом и ожидая, когда Минхо начнет. А Хагюн обожал так делать. Может, Хенджин будет получше, а может, в сравнении с отбитым цербером психушки любой будет получше. Минхо старается держать позвоночник ровным, хотя мягкая спинка кресла так и манит опереться на нее и расслабиться. — Дело в том, что я не тот, кем меня представил… — Как его правильно назвать? Этот красивый парень, который остался в комнате и стоит теперь где-то за спиной, называл его Чонин, когда они были еще внизу под землей, значит, лучше так. — Чонин. Не только один Минхо запнулся об это имя. Хенджин, если судить по слегка прищуренному взгляду и напряжению в челюсти, тоже. Такое чувство, будто даже воздух вокруг него сгустился. Или так кажется. Минхо же признался, что главе клана кое-что… не рассказали. Да простит его Йенни, которому теперь тоже достанется — Минхо надеется принять основной удар на себя — но иначе нельзя. Правда всплывет быстро. В том числе поэтому и нужно спешить. Неприятные новости лучше сообщать лично, а не ждать, когда они сами настигнут адресата. Тем более, когда ложь может иметь кровавые последствия. Минхо надеется, что Йенни — умный парень. Глупый бы не смог его уговорить перебраться в другой клан. Поэтому он его поймет. Выбора у них двоих в этой ситуации почти что нет. И единственная карта, которую можно хорошо разыграть… — Я отвечал за всю лабораторию, — уверенно заявляет Минхо. — Был главным. Я синтезировал наркотик. Минхо не хочет спрашивать себя, почему он по одному выдоху позади себя понял, что у того парня отвисла челюсть. Может, еще и глаза округлились? Почему-то хочется посмотреть. Молодой господин же, кажется, дышать перестал. Лицо стало каменным, глаза — непроницаемой темнотой. Таким взглядом и убить можно. Минхо вдруг посещает мысль, что теперь именно ему, если получится договорится, нужно будет отмаливать Чонина у этих преступников. Стыдно… парень ему так помог… но как иначе? Если Хван Хенджин узнает всю правду, то поймёт, что его… работник на аутсорсе проделал блестящую работу. Выше всяких ожиданий. Минхо бы точно оценил, будь у него такой хороший помощник. Не стал бы убивать или наказывать, наоборот, выбил бы для него премию. Остается надеяться, что этот господин достаточно умен, чтобы мыслить так же, несмотря на молодость, которая поддерживает его лицо чистым и гладким. Смотреть на него приятно, но чувство, что перед тобой яркий ядовитый цветок, не покидает ни секунды. — Вы можете проверить мои слова, если поищете мое имя в интернете, — продолжает Минхо. Теперь-то они знают его полное имя. — Или если спросите у остальных, кого забрали. Или я могу произвести наркотик для вас, — добавляет он более низким голосом, опуская подбородок и приподнимая брови. — Но на это понадобится время. Хенджин на секунду отрывает взгляд от него и смотрит чуть выше. Похоже, дает какой-то безмолвный указ своему парню. Может, это его правая рука? Лучше бы был рангом пониже — больше шансов снова встретиться. Вообще не то, о чем нужно сейчас думать, но это все высокий уровень стресса. Мозг пытается зацепиться хоть за что-то приятное в этой ситуации, избегая мрачной реальности. В следующую секунду Хенджин возвращается к Минхо и не без нотки яда говорит: — Быстро же ты готов перебежать на другую сторону. — Не быстро, — сразу же пылко отвечает Минхо. — Я не служил Хянкум Па по доброй воле. Они обманули меня, убили моих близких и заставили делать то, против чего я работал всю жизнь, — заканчивает он, сжав губы в тонкую линию. Челюсть сводит. Хенджин лишь хмыкает. — Сколько ты им служил? — Не служил, а работал по принуждению, — с нажимом повторяет Минхо. — И… не знаю, — он хмурит брови, поднимая взгляд. — Около года, кажется. Никакой связи с внешним миром у меня не было. Даже думать не хочется, сколько он успел пропустить. Все, что было до похищения настолько далеко в памяти, будто прошли не месяцы, а годы. И возвращаться обратно… этого пути не было с того дня, как Минхо принял предложение от частной психиатрической клиники. Жизнь обычного честного гражданина ему больше не доступна. Не будет в клане — за ним будут охотиться. И никто здесь не поможет, а своих ресурсов, конечно, не хватит (даже думать об этом до истерики смешно). Лучший исход — договориться на адекватные условия для жизни в другом клане. А то, что придется каждый день наступать себе же на горло, работать над разрушением чужих жизней… Наверное, теперь это безнадежная данность до конца его дней. И нытьем делу не поможешь. — И все же, — обманчиво любезно тянет Хенджин. Голос и лицо у него, конечно, приятные, но с каждой секундой Минхо все больше хочет, чтобы это был их первый и последний разговор. — Страх — сильная мотивация. У людей есть привычка возвращаться даже туда, где им было плохо. Особенно, если… — Я знаю о стокгольмском синдроме, — отрезает Минхо, на что Хенджин наклоняет голову немного вбок, сверкнув глазами. — И главное в нем — сочувствие. У меня нет и капли этого чувства к Джеффу. Об это имя Минхо почти что запнулся, как и об имя Чонина. А вот Хенджин не почти, но в этот раз реакция его иная. На контрасте с резким и эмоциональным (для такого, как он) всплеском на лице после упоминания Чонина имя его конкурента вызывает только отсутствующее выражение лица. Сдержанность. От скрываемой ненависти? Было бы хорошо. Жаль, Джефф ни разу не упомянул Хенджина, даже вскользь. Хотелось бы знать, насколько натянуты отношения между этими двумя. На этом можно сыграть. — И я должен тебе поверить? — вопроса в его голосе нет. — Хотел бы я вас предать, Чонин бы из лаборатории тогда не вышел. Эмоции снова проступают на лице молодого господина — будто кусок айсберга с грохотом отломился и ушел под воду, создав огромную волну. Хенджин моргает, хмурит брови и отводит взгляд в сторону на секунду. Ох. Точно. Минхо стоило объясниться. Хенджин же может не знать, как они с Чонином на самом деле познакомились. Но не успевает Минхо начать, как Хенджин уже надевает маску невозмутимого спокойствия и говорит: — Или ты хотел втереться в доверие сначала к нему, а затем и ко мне. Минхо хочет закатить глаза впервые за долгое время. Нет, конечно, у него бы тоже была несдвигаемая паранойя, если бы он отвечал за огромное количество людей и узнал бы, что один из его подчиненных сделал что-то свое, пусть и хорошее, но за спиной. Минхо весь извелся всего лишь за двух человек и своих трех кошек, а у Хенджина масштабы в сотни, а может, и тысячи раз больше. Вот только раздраженно выдохнуть и предложить парню быть хоть немного попроще все равно хочется. Но от разговора с этим скептично настроенным человеком зависит жизнь не только его, так что Минхо продолжает, не выдавая чувств: — Вы верно сказали. Страх — сильная мотивация, но вам ли не знать, что никто не будет из-за него истинно предан? — может, с Хенджином нужна иная тактика. — Господин Хван, как думаете, человек, благодарный за спасение себя и близких, захочет предать или вернуться в место, где каждый день в спину дышала смерть? Я готов остаться с вами, вступлю в клан, хотя Хянкум Па клятву верности не давал, — Минхо и не врет даже, он уже успел об этом подумать. — Только я знаю, как производится наркотик, от и до, и никто больше. Вы заберете себе все, что пытался сделать Джефф Сатур, — он старается не пропустить любого признака эмоции на лице Хенджина, но тот словно гранитная скала. — В ответ же я прошу только нетрудную для вас услугу и приемлемые и безопасные условия для жизни. Все. Он сказал это. Теперь Хенджин может воспользоваться этим как захочет — жизнь Минхо и его близких только в его руках. Глава клана может подумать: какая разница? Добровольно или нет, деваться тебе некуда, и так все сделаешь. С чего вдруг быть щедрым на хорошие условия? И Минхо не на кого будет пенять — он сам все рассказал, никто его не пытал. Не то чтобы он не понимает, что так и так все выдал бы — надавить на него через других, к сожалению, легко. Господин Хван молод. У такого может не доставать мудрости, чтобы понять, что грубая сила — самый слабый и ненадежный метод, чтобы добиться преданности у своих людей. Но может… он поймет? В его глазах есть что-то твердое. В глазах Джеффа всегда была только бездна. В нее Минхо безнадежно и провалился. Хенджин не кажется тем оголенным проводом, каким казался его конкурент. До того даже если коснешься в перчатках, все еще высока вероятность, что убьет током. Этот господин больше напоминает слаженную систему изолированных проводов. Из двух зол надо выбирать меньшее, но Минхо сомневается, что выбор у него вообще есть. И все же, если бы выбирал… пока что, Хенджин нравится ему больше. Может, все дело в неудачном опыте с Сатуром. — Услугу? — спрашивает Хенджин, вскинув брови. Звучит гораздо мягче. Уже больше похоже на… разговор, а не попытку пробить каменную стену. Минхо изо всех сил старается подавить фейерверк в сердце. Это еще ничего не значит. — Обеспечьте безопасность и спокойствие моим близким и моим питомцам, — говорит он, удерживая ровный тон голоса. — Они сейчас у вас, потому что были в лаборатории со мной. Две девушки и три кошки. Это все, что мне нужно. Взамен же я готов служить вам, — повторяет Минхо, чувствуя, что это важно. — Для Хянкум Па было по принуждению, для вас будет добровольно, — сахар своих же слов горчит язык. Надо бы не сделать все чересчур сладким, иначе покажет себя слишком нуждающимся, хоть это и правда так. — Конечно, вы тоже можете меня запереть, ведь бежать мне некуда. Можете угрожать, ведь я раскрыл все карты. Сделаете так же, как ваш конкурент, — понижает голос он. — Тогда и последствия будут теми же. Хенджин на плохо скрытую угрозу лишь приподнимает уголки губ в полуулыбке. Не отрываясь, он изучающим взглядом смотрит на Минхо, даже когда в кабинете раздается звук шагов. В поле зрения появляется тот парень. Минхо старается не вздрогнуть — уже и забыл, что рядом есть кто-то еще. Теперь снова как-то… не то чтобы не по себе, но хочется посмотреться в зеркало. Последний раз он это делал два дня назад, чтобы побриться под надзором. Выглядел так же, как и все время, что провел под гнетом Хянкум Па — будто одной ногой в гробу. Не как будто. Мысли о внешности редко волновали даже до заточения — работы было много, а подцепить кого-то всегда получалось и без лишних ухищрений. В последние месяцы, конечно, не было дело не то что до своего отражения в зеркале, а в целом… до себя. И вот теперь, в самой неподходящей ситуации, когда решается жизнь и его, и единственных важных людей, которые еще остались в жизни… да, пора бы появиться желанию привести себя в порядок. Чтоб сразу все и до кучи. Хенджин забирает телефон из рук своего помощника и вчитывается в написанное на экране. Минхо гипнотизирует взглядом руки молодого господина, рассматривая округлый серебряный перстень с гравировкой небольшой пятиконечной звезды. Очень интересно. Гораздо лучше, чем поднять взгляд и, возможно, столкнуться с тем, кто в наглую рассматривает его. Внимание этих глаз покалывает щеки. Зря Минхо вспылил тогда. Наговорил неприятных слов одному из своих вроде как спасителей, хотя обычно сдержан. Но условия были, мягко говоря, неприятные: крики, пули, разбитое стекло. Все в панике — и он тоже, хотя был предупрежден. А когда все вроде стихает, испуганного Минхо спрашивают, напарник ли он какого-то Чонина, а потом сразу же собираются вывести, не давая даже сказать, что ему надо забрать Суни, Дуни и Дори. Совсем сдурел этот чокнутый? Кем себя возомнил? Вот ругань и ядовитый тон и вырвались. — Тебе животные дороже своей жизни? — попытались его, видимо, пристыдить. — Очевидно, у тебя никогда не было питомцев, — чуть ли не зашипел Минхо. И плевать, что люди вокруг либо с пистолетами, либо с лицами, прижатыми к любой поверхности от стены до стола. — Тебе меня не понять. — Не понять, — сразу сдался парень, хотя, называть его прям парнем будет оскорблением его мужественных черт. — Где они? Решались бы все проблемы так быстро… Минхо выплывает из своих воспоминаний обратно на поверхность неприятной реальности, когда Хенджин цокает. Это все. Он просто цокнул и листает что-то на телефоне дальше. Тишина кабинета теперь будто звенит, потревоженная. Минхо сжимает и разжимает пальцы, слегка покусывает нижнюю губу. И все еще чувствует этот чертов взгляд, но не отвечает на него. Кто-то из этого кабинета должен выйти. Трое здесь — много. Хенджин спустя, кажется, часы наконец-то отдает телефон и спрашивает: — Это все, что ты хочешь? Защита для тебя, двух других людей и… трех животных? — Да, — Минхо слегка кивает. И задерживает дыхание. Хенджин пристально вглядывается в него еще секунду и говорит: — Расскажи, как все было. Полностью. А в это время девушкам дадут спокойно поспать и поесть. Вызови врача, чтобы их осмотрели, — обращается он к своему помощнику, подняв на него взгляд на мгновение. Тот лишь кивает. — Что еще нужно для твоих… кошек? Ветеринар? — хмурит брови Хенджин. У преступников что, никогда не бывает домашних животных? Все настолько плохо? — Нет, но им нужен специальный корм. Лучше я напишу название, там два вида. Хенджин, все еще немного нахмурившись, смотрит на него с подозрением: будто Минхо сейчас скажет, что это все шутка. Но, получив в ответ молчание, дает квадратик бумаги и ручку. Стоит Минхо все написать, обратно Хенджин руку уже не протягивает. Вместо этого кое-какая другая рука появляется рядом, и это настолько неожиданно, что Минхо не может не поднять взгляд вверх из-под ресниц. Провалиться бы сейчас куда-нибудь. Не сквозь землю только — обратно не хочется. Но что-то бы с собой сделать. Минхо резко вытягивает руку вперед в попытке побыстрее избавиться от неловкости, но от этого его пальцы врезаются в чужие. Раньше щеки покалывало, теперь будто легкий ток по рукам прошелся. А парень не спешит. Спокойный — всегда что ли такой? — он забирает бумажку. Даже взгляд не уводит. Смотрит, а у Минхо все вокруг меркнет, будто по краям зрения появилась темная виньетка. С колотящимся сердцем, Минхо немного заторможенно моргает и уводит взгляд в сторону. Шаги кажутся необычно громкими, а хлопок двери — оглушающим. Резкий и будто мелодичный звук открывшейся зажигалки заставляет посмотреть в сторону Хенджина, среди пальцев которого уже зажата сигарета. Минхо тихо прочищает горло: — Перед тем, как начать… не поделитесь сигаретой?

***

Во второй раз все иначе. Тогда, в первый, казалось, что это одни из самых неприятных и унизительных часов в жизни. Было неудобно, ожидание с темной непроницаемой тканью на голове сжирало нервы, но, как оказалось, все может быть хуже. В этот раз ему не дают не то что часов, но хотя бы минут, чтобы прийти в себя. На лицо будто выплеснули океан — или это сам Чонин нырнул, не задержав дыхания. Но воды эти холодные и не соленые, а значит, дело в другом. Глаза рефлекторно сжимаются посильнее, а руки тянутся вверх. Точнее, пытаются потянуться, потому что их останавливают грубые веревки. Руки расположены на подлокотниках, ладонями вверх — странно. Ноги обездвижены и привязаны к ножкам стула. Чонин мотает головой из стороны в сторону, пытаясь вытрясти из себя капли. Откашливается, пытаясь отдышаться. Вся одежда мокрая, прилипает к коже, холодя тело еще сильнее, когда вокруг и так никаких крох тепла. Еще и куртку забрали, так что остался в одной футболке и джинсах. Воды столько, что глаза удается открыть не сразу. Получается только приподнять веки так, чтобы, быстро моргая, увидеть вокруг что-то мутное. Еще и свет где-то сверху такой сильный, что все осложняет. Но как только он слышит фальшиво сладкий голос рядом, то становится все равно на воду, которая, стекая с макушки, может залиться в глаза: — Проснись и пой, — тянет кто-то. Чонин напрягается и, несмотря на слипшиеся от воды ресницы, с трудом, но раскрывает глаза, постоянно моргая. Ему нужно увидеть, обязательно нужно. Проверить, что не послышалось. Что… Джефф Сатур и правда стоит прямо перед ним. Сложил руки на груди, расставил ноги на ширине плеч. Ждет. Все еще пытаясь отдышаться, Чонин старается даже не моргать, хотя получается так себе. Сердце бьется быстро-быстро, но, кажется, виновата в этом не только холодная вода. Ранее он мог наблюдать за Сатуром только издалека, будто второстепенный персонаж. Теперь Чонин, видимо, заслужил звание главного. Странно, но есть что-то приятно щекочущее внутренности в том, что он наконец-то может посмотреть этому убийце прямо в глаза. Потому что нагадил этому мудаку. Испортил планы. Иначе бы не сидел здесь, а его не одаривали бы таким холодным (в прямом и переносном смысле) вниманием. Даже взгляд отводить не хочется. Но Чонин все же быстро осматривается, хотя и так понимает, что привезли его на какой-то склад: в глаза бьет жесткий свет флуоресцентных ламп, стены темные, а помещение, за исключением парочки людей в тени, пустое. Возвращая внимание обратно, Чонину нужно признать, что он был не прав. Хенджин никогда не смотрел на него настолько надменно и не источал настолько отталкивающую ауру самоуверенности. С главой Осонг Па обычно хотелось одновременно и огрызнуться, и сесть на колени. С Сатуром же хочется не сесть, а этим же коленом пробить ему лицо. Может, так получится отшвырнуть подальше невидимую корону с его головы. Какой-то букашкой под этим острым взглядом, который уже будто просчитал, как будет его пытать, Чонин себя не чувствует. Не хотелось, конечно, чтобы их первая встреча случилась вот так. Связанным по рукам и ногам должен сидеть Сатур. А Чонин должен прожигать его взглядом сверху вниз. Но в жизни не всегда все так, как хочется. Иногда вообще — с точностью до наоборот. Чонин вдруг вспоминает: в Хянкум Па должен был быть переворот. Получается, он завершился успешно? Теперь Джефф Сатур — новый господин? Сколько времени прошло с того момента, как его похитили из храма? Как вообще произошло, что его похитили… там. А не раньше, когда он… Последние воспоминания и вопросы внезапно обрушиваются на Чонина подобно тому же ведру холодной воды, что на него вылили ранее. И взбудораживают так же сильно. — Скажу как есть, — с ленцой тянет Сатур. — У меня нет на тебя времени и нет терпения. Поэтому все просто: ты говоришь, где сейчас Минхо, и я тебя не убиваю. Он не говорит «отпускаю». Чонин ожидал большего. Целого представления, как тогда в клубе: сейчас Сатур будет долго ходить вокруг да около, говоря о том, как его взбесил Чонин. Расскажет, как они его нашли. Как Чонин все испортил, забрав его ценного ученого. Сатур бы менял интонации и выражения лица как актеры в театре, которым важно быть чересчур эмоциональными, чтобы зрители даже с дальних рядов могли увидеть. Но ничего из этого не происходит. Видимо, когда нет публики и ее неотрывного внимания, разыгрывать сценку не хочется. Однако врать от этого Сатур почему-то не перестал. Знает же сам, что смерть — не самое худшее, что может быть. Пока ничем и никем не угрожает, а времени у него из-за переворота нет… возможно, ему попросту нечем давить. Он может далеко не все знать. Либо нарыть не успел, либо не смог. Ха. И хотя собственная смерть для Чонина не так уж и страшна, но от руки того, кто, предположительно, убил его маму и за кем он все это время охотился… хуже кончины и не придумаешь, наверное. Можно хоронить с клеймом самого большого неудачника. И все равно Чонин не отвечает. Ему и нечего — где Минхо, может примерно знать Сынмин благодаря симке в телефоне Минхо, но никак не Чонин. Да даже если бы знал, то последнее, что сделал бы — рассказал Сатуру. Ничего он говорить не будет. Более того… у него тоже есть вопрос. Оказывается, Чонин не досчитался. Вдруг кто-то сзади — видимо, тот же, что и вылил на него холодную воду — надавливает на плечо рукой и приставляет к горлу нож, который не касается кожи, оставляя небольшое пространство между острым лезвием и тонкой кожей шеи. Сердце забилось еще быстрее. Как-то теперь не похоже на то, что его не будут убивать. Настолько ничтожным было терпение? — Давай попробуем еще раз, — вкрадчиво начинает Сатур, все еще не поменяв свою ожидающую расслабленную позу. — Где Минхо? Даже если бы Чонин хотел ответить, вряд ли бы получилось. В груди столько злобы, что язык не послушался бы, а голос — подвел. Она его хотя бы греет, потому что от холодного помещения и ледяной воды все свело. Чонин напрягает челюсть посильнее, чтобы она не начала стучать. Только и остается, что свирепо смотреть вверх, слегка прищурившись из-за неудобного яркого света. Да пусть всю сетчатку выжжет, Чонин взгляд не уведет. Зрение — единственное, что у него сейчас есть. Тело ноет, руки и ноги ни на что не годны, а голова опустела под натиском тяжелых чувств. Но судя по словам Сатура, единственным оружием Чонин пользуется хорошо: — Сколько ненависти в твоих глазах, — говорит он, а голос его будто пробудился от недавней скуки и наигранности. Сатур убирает руки с груди и опускает их на колени, наклоняясь вперед, чтобы приблизиться к лицу Чонина, будто хочет рассмотреть получше. — Редко я видел ее в таком количестве в свою сторону. Забавно, — усмехается он. — Ты — забавный, — повторяет без усмешки, внимательно всматриваясь в лицо Чонина, который может думать только о том, что обменял бы что угодно на то, чтобы у него сейчас были развязаны руки. Впился бы ими в горло Сатуру. Так близок к своей цели и так далек от нее одновременно. — Забавный? — мгновенно взбешенный, хрипло цедит Чонин, не выдержав напряжения внутри. Промолчал бы еще немного, и зубы раскрошились бы. — Я тебя убью, — горло сильно напрягается, и он может почувствовать натяжение собственных вен на шее. — Меня? — наигранно возмущенно говорит Сатур, выпрямляясь и прижав руку к груди. — За что? Чонин не может вымолвить и слова. Он наконец-то перед ним. Перед человеком, которого так долго искал. Теперь может сказать все то, что вплелось, кажется, даже в его тень, не говоря уже о сердце или клеточках тела. А слов… нет. Они не могут выразить то, через что он прошел по вине этого человека. Не способны они ранить Сатура. Все слова будут… впустую. Это видно уже по тому, как в глазах Сатура сверкнуло озорство. Ему и правда забавно. Стало веселее, видимо, когда он нащупал то, за что тянуть из Чонина хоть какие-то слова. И хотя это бессмысленно, а горло, как руки и ноги, тоже вдруг стянули жесткие, но невидимые веревки, Чонин говорит то единственное, на что способен: — Ты… — в груди так резко сдавливает, что нужно сделать вдох. — Ты убил мою маму. И вдруг вся ненависть ушла в неприятное покалывание в глазах. Тело затекло, ног и рук Чонин не ощущает, поэтому чувства словно обнажены в разы. Будто он не слова сказал, а кусок себя оторвал. Он не то чтобы лежал ночью в кровати и перед сном в деталях представлял, как это будет. Но почему-то… всегда был убежден, что его признание будет последним, что услышит убийца. Так обычно в фильмах происходит. Обязательное наличие пылкой пронзительной речи, где главный герой расскажет, сколько боли принес ему злодей, которого он так долго искал. В жизни все совсем не как в фильмах. И Чонин даже подумать не мог, что… его злодей в ответ на признание с кривой наигранностью скажет: — Правда? Ну, я, наверное, случайно, не обижайся ты так, — бросает Сатур так просто и легко, будто предлагает простить долг в сотню йен. — Ты же был в храме, и должен знать, что чужие грехи надо прощать, а свои обиды — отпускать, — он кивает кому-то позади Чонина. Случайно?! Теперь еще холоднее. Внутри, снаружи — одно и то же. Чонин даже не успевает повторить это абсолютно невозможное и выворачивающее все внутренности наизнанку «случайно», когда хватка на плече становится стальной, а лезвие слегка целует кожу. Рефлекторно он замирает, напрягаясь всем телом. Теперь будет сложно что-то сказать, не отдав за это кровь. А Сатур цедит: — Я не люблю повторяться. Где. Минхо? Да пусть хоть сто раз повторит. Чонин не ответит. У него тоже есть вопрос. И это разрывает его самого изнутри, но он все еще сомневается. Это точно… тот, кого он искал? Чонин пока не может поверить до конца в то, что узнал. Как будто одновременно верит и нет. Ему надо убедиться. Столько лет искал. Вдруг Дон Ук соврал или ошибся? Любую вероятность о промахе надо исключить. Хотя… и Сатур способен соврать. Может взять все вину на себя просто потому что он… такой. Но варианта лучше и надежнее сейчас нет. Лезвие неглубоко вспарывает кожу, пуская первую кровь, когда Чонин хрипит: — Ты взорвал здание суда семь лет назад? Выходит будто на автомате. Чонин даже не думал, как получше сформулировать. Готовый вопрос сидел в нем годами, ждал своего часа. Если бы сейчас ему снова вылили ведро воды, даже если прямо в лицо, то Чонин бы все равно держал глаза открытыми. Нельзя пропустить ни малейшего изменения на лице Сатура. По опыту Чонин уже прекрасно понимает, что эти высокоранговые преступники как никто другой умеют держать лицо безэмоциональным. Их маска отрешенности и отсутствия чувств превосходна. А может… может, это потому, что эмоций у них особо и нет. Выжжены давно спецификой криминальной жизни. Невозможно видеть и творить столько жестокости, сохраняя обычную человеческую чувствительность. Поэтому эти люди покажут только то, что позволено тебе видеть. Такой трюк уже известен, и все же… может, это не обманка, когда Сатур щурит глаза, в которых появляется что-то похожее на… подозрение. Будто его мысли замерли, но не от незнания, а от того, что он что-то понял. Все вокруг словно остановилось в эту секунду, повинуясь ему, как главному. Будто даже капающая с кончиков волос Чонина вода остановилась на мгновение. — Семь лет назад? — без вопроса в голосе спрашивает Сатур. — Это ты про идиотов по несчастью Джихуна и Джэука? Чонин резко втягивает воздух, а лезвие еще чуть глубже уходит внутрь кожи. Не то чтобы Сатур выдал себя, сказав что-то секретное. Имена тех, кого судили, мелькали в новостях. Теракт был событием громким — редко здание взрывают, тем более, государственное. Несмотря на значимость, все быстро замяли, отвлекая жителей другими новостями и более насущными проблемами. Управлять их вниманием несложно, тем более, если преуменьшить значимость, скрыть детали и сделать вид, что все это — случайность из-за безответственности. О таком посудачат, но всего лишь пару недель. Плохие сотрудники встречаются сплошь и рядом. Именно поэтому Чонин удивляется, что Сатур помнит такие детали, как имена судимых. — Это был ты? — так же без намека на вопрос спрашивает он, пока струйка крови становится больше, быстро стекая сначала по влажной шее, а затем и по мокрой футболке. Для Чонина уже все очевидно, хотя минуту назад он еще сдерживал себя, пытаясь сомневаться и оставлять голову трезвой. Не давал себе возможности прыгнуть на поезд поспешных выводов из-за дикого желания обвинить хоть кого-то во всех своих проблемах. Сатур кивает человеку позади, и нож исчезает. Чонин позволяет себе совсем чуть-чуть расслабиться. — Ты снова меня удивил, — усмехается Сатур. — Это был я, — говорит он с отменным довольством, растягивая губы в такой широкой улыбке, что она обнажает ряд верхних белоснежных зубов. Чонин не может понять сам себя. По сути, он знал уже, что это так, но… Может, дело в том, что имя убийцы для него открылось… сколько? Какой сейчас день? Скорее всего, все тот же, раз его похитители спешат. Максимум — прошла ночь. Значит, узнал он все около суток назад, а пытался узнать — целых семь лет. Так привык к этому темному размытому силуэту в голове, что натянуть на него реальное лицо получается с трудом. Тем более, когда оно так близко и когда оно признается не просто без тени вины или раскаяния, а с гордостью. И почему Чонин ожидал чего-то другого? Он старается сдержаться. Не показывать свои эмоции, но они все равно пробиваются наружу через приоткрывшийся рот и немного приподнятые брови. Глаза пощипывает все сильнее. Чонину кажется, что Джефф Сатур — вампир. Эмоциональный. Как иначе объяснить то, с какой жадностью он наблюдает за его выражением лица? Будто точно так же пытается не пропустить любое движение мышц. Будто не может оторваться. — Ты столько лет меня искал… — будто с очарованием выдыхает он. — Кем была твоя мать? — спрашивает он. Вроде интересуется так елейно, а все равно и дураку понятно — отвечать не стоит. Будет использовано против тебя. Но не по этой причине Чонин молчит. У него снова отнялся язык, и пропал дар речи вместе со способностью мыслить. В голове звенит так, будто ударили в гонг — такой концентрированный звук, что занимает собой все пространство в его теле. Почему так хочется плакать? Почему… он же наконец-то все узнал. Чонин должен был почувствовать удовлетворение. И злость. И ту же самую жгучую страсть убить, как было тогда в клубе. Но этого нет. Совсем нет. А широкая улыбка Джеффа Сатура все не сходит с его лица, становясь все острее с каждой секундой. Его глаза словно скинули пелену недавней отрешенности и засверкали. Но блеск это не звезд или зеркального отражения солнца, а обсидиана. Он будто змея — еще чуть-чуть, и высунет язык, зажав его между зубами. Дав Чонину немного времени, но так и не получив ответа, который, впрочем, вряд ли ему нужен, Сатур снова начинает говорить, будто позабыл о своей нехватке времени или нужде в Минхо: — Ты столько лет старался меня найти… — все еще с каким-то придыханием повторяет он. — Думаю, как мой фанат, ты заслужил знать правду, — вскидывает он брови, будто предлагает им сесть за накрытый стол и выпить, как хорошим друзьям. Годы, месяцы, недели и дни назад Чонин отдал бы все, чтобы услышать как все было на самом деле. Но сейчас, когда это происходит, все его нутро противится: хочется закрыть уши, глаза и убежать. Не потому, что не хочется знать. А потому, что не может ему понравится услышанное, когда оно сказано таким медовым тоном. Сатур будто чувствует его сопротивление. С улыбкой он подходит вплотную, из-за чего на пару секунд приходится запрокинуть голову еще выше, но зато свет теперь не бьет в глаза — его закрывает силуэт. Однако все плюсы быстро заканчиваются. Чонин резко выдыхает: и от неожиданности, и от дополнительного веса на ногах. Все тело напрягается, голова подается назад, а веревки на руках и ногах натягиваются, сдерживая порыв задействовать их, чтобы сбалансировать себя и… хотелось бы, чтобы скинуть Сатура, который умудрился сесть сверху — подлокотники высокие. Но тому все муки Чонина ни по чем. Наоборот, он запрокидывает руки на его плечи, сцепляя их сзади: похоже на объятия пары. Вся их поза кричит об этом. Чонин хочет вылезти из собственной кожи. Хочет чтобы его пытали, снова вылили ведро воды, да хоть ногти жуткими щипцами вытаскивали из пальцев. Любая физическая боль лучше этого. Того, что он может почувствовать теплое дыхания Джеффа Сатура. Того, что лицо этого убийцы теперь так близко — глаза темные словно дно океана, где под гигантской толщей воды выживают только безобразные существа, никогда не видевшие света. Чем больше смотришь в них, тем больше кажется, что из них не выплыть. Может, Чонин все еще в отключке после химикатов и это его абсолютно неадекватный, сумасшедший сон? Но тихий, вкрадчивый и все еще тягуче сладкий голос Сатура с его гипнотизирующим взглядом вытряхивает все мысли, заставляя внимать: — Нам нужно было убить только двух Кимов, которых должны были судить, — Чонин больше не может дышать, а противная полуулыбка Сатура будто приклеилась к его лицу, не сходя даже во время рассказа. — Они не нравились нашему клану, доставляли много проблем. А мы все знали, что их либо оправдают, либо быстро отпустят. Подкупы судей, власть работает на какой-то из кланов — дело обычное, сам понимаешь, — Сатур ему слегка усмехается, будто давно знакомому другу. Но нет, Чонин ничего сейчас не понимает. С встряски водой и пробуждением он был слишком отвлечен чтобы погрузиться в воспоминания о том, что узнал о маме (не хотел). А теперь и этот бетонный пласт упал на него. Голова скоро разорвется — столько мыслей разом появились и пытаются перетянуть внимание на себя. Однако их тяга ничто в сравнении с силой голоса Сатура: — Я долго старался, чтобы мне дали крупное задание, — он смотрит на Чонина, не отрываясь, а тот давно уже не в силах держать лицо, да еще и когда разглядывают так близко. Так что наверняка видно то, как ему хочется внимать и закрыть уши одновременно. — И тут, наконец-то… не сказать, что мне улыбнулась удача — я сам заставил ее на себя работать, — ухмыляется Сатур. — Это было мое первое крупное задание, и оно же могло стать последним. Такую редкую возможность нельзя просрать. И ни в коем случае нельзя воспользоваться ей абы как. Поэтому, хоть меня и не просили, я решил сделать больше и избавиться от корня проблемы: убрал и конкурентов, и всех тех, кто их покрывал. А все остальные — типичная побочка, — легко говорит он, а затем мечтательно поднимает взгляд вверх. — Это было эффектно. И красиво. Ты видел? — спрашивает он, возвращая взгляд и смотря прямо в глаза Чонину. Но тот отворачивает голову в сторону. Больше не в силах смотреть ему в глаза. Это невыносимо. Чонин задыхается, будто вдруг оказался под толщей воды: упал с обрыва или его накрыло огромной волной цунами. Хотя он и не выбирался из нее с того момента, как пришел в себя. Быстро моргая, Чонин жалеет, что не может даже в грудь себя ударить, чтобы хоть что-то сделать с тем, как крепко схватили его за сердце все эти слова, остановив кровоток. Сатур мягко берет его за подбородок, разворачивая обратно к себе. Повинуясь, находясь где-то не здесь, Чонин взглядом мажет по его лицу, но сосредоточиться больше не получается: слезы собрались в кармашке век и еле держатся, чтобы не упасть вниз вместе с ним. Продолжить это никому не мешает: — Я хотел сделать так, чтобы все в клане заметили меня, узнали мое имя. И они заметили. И узнали. Даже Вонхен оценил. Ну, теперь я на его месте, — ухмыляется Сатур. — Благодаря тому, что семь лет назад не зассал. Лучшее решение и один из лучших дней в моей жизни. Чонин громко и жалостно всхлипывает. Ему даже не стыдно. Неважно, что происходит вокруг и кто увидит, он просто больше… не может. Он хотел знать правду. Оказывается — не хотел. Что лучше? Случайность, которая неисповедимыми путями забрала его маму, или то, что это не случайность вовсе? Слезы катятся по щекам, неуправляемые, как и его чувства. Вот бы они и его боль забирали, выводя из тела. Тогда он бы выплакал столько, что хватило бы заполнить до краев весь этот глухой и темный склад. Все эти годы он думал, что как-то держался, иногда позволяя себе слабину. Хотя, скорее, она диктовала условия. Но это была редкость. А теперь, оказывается, настоящей боли он и не знал. Ведь для кого-то — лучший день в жизни, а для него… вся жизнь остановилась. Все могло быть по-другому. Его мама не умерла бы — эта участь постигла бы только тех двоих. Но кто-то хотел показать себя, убив его самого дорогого человека. Это не случайность и даже не план высокопоставленных членов клана. Это — «эффектная» и «красивая» выходка молодого преступника, который хотел внимания. Может, лучше бы Чонин не пытался узнать правду. Говорят, что горькая правда лучше сладкой лжи, но забывают добавить, что иногда горечь может быть смертельно ядовитой. Может, лучше бы Чонин поверил тогда лживым новостям. Жить было бы гораздо легче. Наверное. Соленая влага все стекает по щекам. Даже убрать ее он не смог бы. Руки так сильно перевязаны, что уже точно давно белесые от нехватки крови. Чонин их не чувствует. Будто у него только от себя и осталось, что водопад слез, пробитая грудная клетка, из-за которой дыхание стало рваным и поверхностным, словно он выброшенная на берег рыба, да разум, который не может придумать ничего, что могло бы помочь. — Ой, ну что же ты плачешь, — таким же тоном, каким утешают детей, тянет Сатур, но выходит у него чересчур наигранно. — Больно, да? Неприятно? — холодно интересуется он, пытаясь заглянуть в глаза Чонину, который может только всхлипывать. — А представь, как неприятно было мне, — пальцы его на подбородке Чонина, и его тон с каждым словом становятся все жестче. — Когда я узнал, что мою лабораторию обнесли, а моего ученого — забрали. И все из-за тебя, как оказалось. Чонин пытается восстановить дыхание, заставить тело успокоиться и перестать сотрясаться. На бедра все еще давит вес чужого тела, руки давно отнялись, а лицо будто обожгло перцовым баллончиком — почему-то соль слез ощущается именно так. Но он старается сосредоточиться на последних словах Сатура, выкинув из головы все, что были до этого. Лучше разозлиться, напомнить себе, что он уже смог ему нанести урон — несравнимый с потерей мамы, но все же. Что угодно, лишь бы убрать эту невидимую колючую проволоку, которая стянули все внутренности и не дает дышать, сдавливая его все сильнее с каждым вдохом. — Это карма за все то, что ты сделал, — шепчет Чонин с ненавистью, оставляющей сладкое, тающее будто сахарная вата во рту послевкусие. — Карма — это причинно-следственные связи поступков, а не божественная справедливость, — поправляет Сатур. — Но ты прав. О карме я как раз и подумал, когда узнал... Вес его тела пропадает. Чонин приветствует эту легкость, ему в эту минуту нравится даже яркий свет — все лучше тени той улыбки и тех глаз, что были рядом с ним. Сатур скрывается из поля зрения — зашел ему за спину, только звук глухих шагов от него и остался. Чонин напрягается, готовясь к тому, какую пытку ему придумал этот полоумный. Вряд ли Джефф Сатур из тех, кто пытает по классике — чем-нибудь вроде ножей (хотя можно сказать, что один уже был) или тряпкой, которую кладут на голову и начинают лить воду. Сказал, что торопится… Единственная радость для Чонина сейчас — то, что работающего телефона с симкой у него при себе не было. Бесполезная техника. Так, конечно, его вряд ли быстро найдут, но хотя бы Сынмина и Минхо никак не вычислят. Мысль о друге режет по сердцу. Сейчас Чонин так жалеет о том, что наговорил ему в сердцах… он все еще зол на Сынмина, но если это последнее, что он сказал свою дорогому… нет, бесценному близкому человеку… Чонин прикрывает глаза. Нет. Нельзя сдаваться. Хуже совпадения и не придумаешь — сказать, что пропадешь на время, а в итоге пропасть из-за похищения. Но Сынмин не будет ждать долго, он начнет его искать довольно скоро. Друг точно сможет. О Хенджине Чонин думать не хочет. Эти глупости о том, что ему можно верить… Хотя Сатур тоже сказал про недобросовестную власть. Получается, это все могло быть правдой… К счастью Чонина, отвлекаться на мысли о том, что происходит за стенами склада больше не нужно: что-то с металлическим звуком щелкает, отвлекая его. Кажется, он уже слышал что-то такое. Совсем недавно. Тишина натягивается будто струна, а сердце замирает. Звук шагов возвращается, и Джефф Сатур снова рядом. Единственное изменение — в его руке. В ней появился прозрачный шприц с такой же прозрачной жидкостью, которая похожа на обычную безобидную воду. Но Чонин прекрасно знает, что это не вода. Это… — Ты так старался ради того, чтобы обокрасть меня, — деланно ласково говорит Сатур, поднимая локоть. Теперь между пальцев, будто безделушку, на уровне головы он держит шприц. — Чтобы забрать мой наркотик и отдать его Хенджину. Было бы несправедливо, если бы ты его в итоге не получил. Я имею ввиду, мой наркотик. С Хенджином тут уж ты сам, — подмигивает он. — Раз тебе так сильно хочется — я угощаю. Ты только посмотри, какой я добрый! — восклицает он, округляя глаза и приподнимая брови в фальшивом удивлении. — Ты мне нагадил, а я тебе сделаю хорошо. Даже лучше, чем хорошо. Чонин даже не может сконцентрироваться на Сатуре. Все внимание забрал блеск металлической иглы. Смотрит, а видит не ее. Перед глазами проносятся отчеты из психушки, фото, которые показывал Джисон, чемодан, который Чонин украл и девушка, которая должна была стать живым образцом, а еще… лаборатория с кровавым подтеком стен и измученные глубокие линии на лице Минхо. Грудь стала чаще опускаться и подниматься, дыхание сбилось, а сердце бьется в бешенном ритме — кажется, с такой скоростью не живут. На кончике иглы все его попытки отыскать убийцу, который теперь перед ним. Который хочет вколоть ему дозу, после которой… что? Чонин думать об ответе не хочет. Сердце уже выпрыгнуло из груди, оставив его одного разбираться с этим. Но Чонин ничего не может сделать. Выбраться из этих адских пут невозможно, а Сатуру даже не нужно удерживать его руку — она и так на подлокотнике, открытая перед ним, зафиксированная веревками. Лежала так с самого начала. — Все еще не хочешь ничего сказать? — тянет Сатур, пока Чонин все еще загипнотизирован иглой. — Уверен, ты знаешь, что тебя ждет после прихода. Чонин сглатывает, подавляя желание зажмурить глаза. Он же не ребенок. Не испарится в воздухе ни Джефф Сатур, ни его чудовищный наркотик, ни весь этот склад. Ничего никуда не денется, как бы он ни старался. И сказать ему тоже… нечего. Может, это благословение, что он ничего не знает. Знал бы… что тогда? Конечно, Чонин мог бы заключить сделку. Предав Хенджина и Минхо, разузнать все и вернуться с информацией. Эта мысль мелькает всего на миг, будто кто-то чужой подбросил. Нет. Помогать убийце он не собирается. Сатур приближается, теперь нависая сверху. Отрываясь от шприца, Чонин сталкивается с испытующим взгляда сверху. Блеск этих глаз будто родственник металлического блеска иглы. — Какой ты упертый. Знаешь, это даже похвально, — действительно одобрительно говорит он. — Но я тебе кое-что не сказал. Это — один из прототипов, — он, приподнимает руку со шприцом на секунду выше, как бы демонстрируя, а Чонин снова не может отвести взгляд от иглы. Точно так же он не может и дышать. Все тело будто парализовало. — На рынок такой не пустишь. Никакой выгоды, если твои клиенты умрут спустя пару месяцев регулярного употребления, согласен? — невозмутимо спрашивает он. — Да и кто потом согласится, увидев последствия. Но для других моих целей подходит превосходно, — он сдается, приподнимая уголок губы — маска отрешенности трескается, осыпаясь. Так же трескаются и осыпаются все внутренности Чонина. Он хочет умолять и одновременно с этим блевать от картинки в голове, где он пресмыкается перед Сатуром, прося пощады. Не после того, как он видел это отродье в действии. Доверять его словам нельзя. Сначала говорит, что уйдет мирно, а затем обстреливает клуб. Говорит, что хочет забрать чужой глаз в коллекцию, но уже через минуту давит его ботинком, не удостаивая и взглядом. Теперь он обещает, что не будет убивать, если Чонин раскроет где Минхо, которого он с таким трудом пытался спасти. Как бы не так. И все это верные мысли — сомнений нет. Но как же хочется, чтобы выход был. Чтобы… кто-то ворвался сюда, перестрелял всех и вытащил его. Но никто не приходит. Даже спустя секунды, которые растягиваются в вечность, когда все звуки становятся чересчур громкими, а голова — чересчур тихой от любых мыслей. Он здесь один на один. — Тогда расслабься и получай удовольствие, — шепчет Сатур так, будто он сладкоголосый работник борделя, предлагающий клиенту разделить ночь удовольствий. Становясь на одно колено, он опускается, чтобы оказаться на одном уровне с рукой Чонина, которая покрылась гусиной кожей. Чонин напрягается всем телом, подаваясь назад. Хочет вжаться в спинку стула так, чтобы стать чем-то плоским и неживым. По всей видимости, это единственный вариант спастись. Но он же не милый персонаж из мультфильма — ничего у него не получается. Получается только быстро дышать, моргать, до побелевших костяшек сжимать ручку стула и пытаться, пытаться, но все еще молчать. Да и что он мог бы сказать? Сатур не обращает внимание. С каким-то благоговением он рассматривает чистую кожу на предплечье Чонина. Вряд ли она теперь будет такой же чистой. Если вообще останется. Этот то, что показывал Джисон? Сколько те люди принимали, чтобы с них почти что слезла кожа? Вряд ли один раз, да? Сколько вообще можно принимать, чтобы не умереть от остановки сердца? Это же возможно? Так происходит передозировка? Единственное, что знает Чонин, так это то, что наркотик, принятый внутривенно действует быстрее и сильнее всего. А еще это самый... небезопасный способ. Шприц заполнен почти до краев — вещества в его крови будет немало. Или так и должно быть? Как бы хотелось вернуть время назад и узнать все, что связано с наркотиками, расспросить Минхо обо всем. А может, наоборот, хорошо, что о реальных последствиях он не подозревает. Пока что. Прохладные пальцы прощупывают кожу его предплечья, надавливают, слегка скользят, будто изучая. Чонина по всему телу пробивает дрожь. Рука напряжена, как и он сам, до предела, а это только помогает нащупать вену. Но расслабиться сейчас звучит как оксюморон. — Вот и она, — шепчет Сатур медленно. Чонин сглатывает, чувствуя будто все и ничего одновременно. Этого же не может быть. Только что расстояние между его кожей и иглой было около десяти сантиметров — теперь оно сократилось вдвое. А теперь уже втрое — секунда, и все необратимо изменится. Чонину кажется, что его, такое же связанного, выкинули прямо на рельсы перед неумолимо приближающимся поездом. А он только и может, что пытаться двигаться будто рыба, выброшенная на берег — выходит так же хаотично и безнадежно. Чонин не плачет, но челюсть свело так, что такими темпами рот он сможет открыть, только если с силой раскроет его руками. Расстояние сокращается в ноль, а укол ощущается так же, как тогда в детстве, когда он бывал в поликлиниках: будто комарик укусил. Добрые медсестры всегда обещали, что хуже этого не будет. И правда. Стоит игле войти поглубже под кожу, Джефф Сатур с темным озорством смотрит на него исподлобья. Его большой палец лежит на поршне, но еще не надавил. Чонин может только уставиться в ответ, не скрывая паники в глазах. Кажется, мозг еще даже не понял, насколько все плохо. — Посмотрим, как ты сдержишь свой язык после этого, — низким голосом тихо говорит Сатур. — Еще ни у кого не получалось. С этими словами он резко нажимает на поршень шприца и вещество быстро транспортируется из прозрачного цилиндра прямо в вену Чонина. И что он после этого разболтает? Все такое же большое и очевидное ничего. Наверное, стоит им понять, что ничего ценного его язык сказать не может… тогда его и убьют. Так и закончится его жизнь: от рук того же, кто убил его маму. Отомстить Чонин так и не успеет, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от желаемого. — Ну все, мне пора, сладенький. Скоро увидимся, — Сатур поднимается с пустым шприцом в руке. Другой он похлопывает Чонина по щеке, которая теперь чуть покалывает из-за все еще не сошедшего синяка, по которому прошлись ладонью. На руке даже следов не осталось. Кожа чистая, будто ничего и не произошло. Пока и правда… никаких изменений. И все равно сердце Чонина бьется громче того глухого стука, с которым разносятся шаги Сатура по складу. Он идет к двери, а за ним двое — один из них несет чемоданчик серебряного цвета. — Следи и докладывай, — бросает он своему подчиненному, который кивает в ответ. Выходит как будто замедленно. Нет, это все не правда. Этого не может с ним происходить — так думает Чонин, цепляясь за последние крохи ускользающего рассудка. Но с каждой новой секундой тот куда-то уходит, пряча все тревожные мысли в непроницаемую темноту. Весь ужас ситуации, в которой он оказался, даже не успевает в полной мере объять его, когда по венам начинает течь несравненное удовольствие. Тело будто ожило. Все мышцы разом расслабляются. Руки слабеют. Голова запрокидывается назад, глаза закатываются, а веки закрываются. Будто теперь он состоит не из мышц, а из ваты. Сахарной, наверное — так сладко это онемение. Но теперь оно не из-за тугих веревок. И это так приятно. Эйфория нарастает с каждой секундой. Все вокруг словно невесомое — не тяжелее перышка. Дыхание перехватило. Чонин не может не улыбнуться. По коже побежали мурашки. Все тело теперь будто горит, но в этом огне он готов стоять до самой смерти. Потому что это лучшие мгновения его жизни — сомнений нет. Сердце никогда не ощущалось таким легким — будто он может объять своими руками весь мир, согрев его своей любовью. Никакой вины, страха, стыда, ненависти, желания мести. Было время, когда он это чувствовал? Если бы ему сказали, если бы Чонин мог сейчас воспринимать и обрабатывать посторонние вопросы, он бы даже не понял, о чем речь: жизнь так прекрасна, что хочется раствориться, став ветром, который летит по миру. Никаких тревог, тяжелых воспоминаний или вопросов морали к самому себе. Только счастье и легкость. Размягченный, Чонин сидит на жестком стуле, который кажется самым мягким креслом.  Лишь веревки на руках и ногах не дают ему распластаться на холодному полу. Но он не чувствует ни этих пут, ни холода. Сверху светит флуоресцентное солнце, которое согревает его своими лучами — он смотрит на него вверх, улыбаясь. С таким счастьем, не волной, а цунами накрывшим его, кажется, можно прожить вечность. Чонин хочет, чтобы каждый сверкающий миг превратился в вечно сияющую вечность. Так хорошо. Ничего больше не нужно. И никого рядом — тоже. Безграничное счастье. Теперь Чонин знает, что это за чувство.

***

Сынмин очень плохо спал. Если его состояние, где он до первой синевы неба не понимает, на сколько минут провалился в дрему, вообще можно назвать сном. Он пытался дать Чонину… пространство. Время, чтобы друг разобрался в себе, своих чувствах и всем, что на него обрушилось. Но как же это тяжело. Поздний день сменился вечером, а ночь — утром. Этого же должно было хватить? Вчера Чонин, как и обещал, не вернулся, но про сегодняшний день ничего не говорил. Значит, должен прийти. На небе уже висит яркое солнце, которое заливает всю кухню светом, а Чонина за столом рядом с ним все еще нет. Сынмин даже яичный бутерброд снова сделал — вышло плохо, как и всегда. Не отрава же, просто не очень красиво. Еда скоро остынет, а разогревать ее в микроволновке — уже не то. Несмотря на облитые солнцем стены, кухня какая-то холодная и пустая. Как и вся квартира. Наверное, дело в коробках с вещами, которые стоят то тут, то там. Через два дня съезжать. Уж к этому моменту Чонин точно вернется. Только вряд ли Сынмин не сойдет с ума быстрее. Друг никогда не покидал его, не уходил, не обрывал звонки или разговоры. Наоборот, всегда тянулся первым, чтобы все уладить. Сынмин так к этому привык, даже не думал, что может быть иначе. Не понимал, как хорошо это было. Они же так не делают. Они всегда вдвоем. Редко ссорятся, даже если конфликт — быстро мирятся. Сложно долго обижаться и ходить надутым, когда живете и работаете вместе. Когда вы единственные друг у друга. У Чонина была привычка иногда сбегать только в детском доме. Сынмин смотрел на это косо, но кто он такой, чтобы заставлять друга отказываться от своей заслуженной свободы на пару часов? Самому хотелось бы. Куда бы там Чонин ни ходил — возвращался всегда тихий, но тишина это была спокойная. Сынмин может понять. Ему тоже нужно какое-то время только для себя. Так что его волнение — его проблема, и только. Пару часов неизвестности можно пережить. Даже ночь можно с трудом переспать, хотя после такого сна нужно как минимум два дополнительных. Можно даже умыться, чтобы привести себя в человеческий вид, впихнуть в горло кофе, занять себя готовкой с отсутствием аппетита. Видимо, это весь предел Сынмина. Чуть меньше суток. На большее он не способен. Больше личного пространства он дать другу не в силах. Знал бы, где тот — может, тогда бы… Пусть Чонин не возвращается. Но Сынмин не может и дальше игнорировать, как стены давят на него, пока он не имеет понятия, где находится его друг. Чонин выбрал самое худшее время, чтобы в истерике исчезнуть — переворот в синдикате, новый наркотик, скорее всего, назревающие разборки в преступном мире, потому что такие масштабные и сильные события не могут пройти просто так, не пустив рябь по водам преступного мира. Они хотели избежать этих неприятностей, а в итоге… оказались в самом их эпицентре, погрязли по самые шеи. Так что нет. Сынмин не может не знать, где друг. Надо было еще вчера отбросить эту идиотскую затею с тем, чтобы не искать его. Но Сынмин верил, что Чонин сегодня вернется. Не хотелось даже за его спиной делать то, что он не одобрил бы. Теперь же причин затягивать нет. Поэтому Сынмин открывает ноутбук и начинает работать. С той информацией, что у него есть: симка, номер машины, время и последнее местоположение, в котором Чонин находился, поиск займет не больше пары минут. Максиму — десять. И все, можно делать вид, что он взаправду успокоился и занимается другими делами. Проходит полчаса. Чонина будто и след простыл. Друг специально скрылся от него. Это… немного ножом по сердцу. Или не немного. Вроде и логично, что он должен был это сделать, но… как он мог так просто взять и исчезнуть? Оборвать все из-за одного разговора? Сынмин не хочет думать о плохом. Честно говоря, вообще ни о чем не хочет думать. Ни о том, что весь вечер, ночь, а теперь и позднее утро, плавно переходящее в день, он крутил в голове каждую фразу их последнего разговора. Анализировал, разбирал до крупиц все слова, что запомнил и пытался понять, что и где пошло не так. Почему все так вышло? Почему друг так сильно разозлился? Чонин чуть ли не рыдал, а Сынмин не помнит, чтобы когда-либо был причиной его слез. Что нужно было сделать? Соврать? Но Чонин ненавидит ложь. Да и друзья не должны врать друг другу — стоит так поступить, и надлом почувствует каждый, даже если не будет знать о лжи. Сынмин сказал правду. Он сделал это грубо? Вроде нет… кажется, как обычно. Или все же… Однако Чонин никогда не обижался на его прямолинейность. В том числе по этой причине Сынмин не смог пройти мимо после того, как рассказал о том, что нашел. Все остальные в детском доме не любили его информационные раскопки и остроумные замечания. Чонин был первым, кто не только выслушал его, но потом и отблагодарил. Да, мама Чонина имела подозрительный след из дел, которым стоило закончиться иначе, если она та, о ком рассказывал друг. Но прямых доказательств, как тогда с терактом, у Сынмина не было. Значит, это домыслы, ничем не подкрепленные. О таком говорить не стоит. Тем более тому, кто вряд ли воспринял бы эту информацию даже нейтрально. Еще тогда, когда они были всего лишь соседями по комнате, которые стали проводить чуть больше времени вместе, Чонин не затыкался о том, какой хорошей была его мама. Упоминал о ней по поводу и без в самых неожиданных местах. Кажется, так он пытался справиться. Но Сынмин это понимает только теперь, а тогда раздражался и захотел узнать больше. Такие хорошие люди вообще бывают? Тем более, родители. Хорошие родители. Сынмин соврет сам себе, если скажет, что не завидовал и не пытался найти хоть что-то не такое радужное из-за ядовитого чувства в груди. И нашел. Сынмин всегда прав. Но они с Чонином так быстро подружились. Стоило Сынмину представить, как он пытается хотя бы намекнуть на то, что в отношении своей мамы Чонин может быть не полностью прав, как перед глазами появлялось разгневанное лицо и резко оборванная дружба. И в целом, обоснования для смягчения срока всегда были (они всегда есть), так что… Настоящего друга у Сынмина никогда раньше не было. Он и не думал, что может существовать какой-то человек, с кем… не так уж и плохо проводить время вместе. Даже лучше, чем одному. Кто-то, кому на тебя не все равно, а ты, оказывается, не такой черствый и холодный, как привык о себе думать и как о тебе всегда отзывались другие. Сынмин и не думал, что у него когда-то будет такой друг. Родители говорили, что он никто. А у таких друзей не бывает. Кому нужен этот угрюмый и молчаливый мальчик? Они обращали на него внимание только тогда, когда отвлекались от бутылки, а затем — и от дури, когда стало мало. Может, лучше бы и не отвлекались. Итог все равно был один — размазанные слезы по щекам. Даже в собственный день рождения. Наоборот, еще один повод, чтобы забыться, будто его нет, в тот горький день, когда свершилась эта ошибка — его появление на свет. Иногда Сынмин думает, что не так уж и не правы были его родители. Редко, в такие дни, как этот, когда все идет наперекосяк и он не понимает, проблема и правда в нем или в чем-то другом. Сынмин ненавидит это чувство. Скорее всего, он точно сделал что-то не так. Только… если бы Чонин сказал что именно, Сынмин бы извинился. Даже если бы так и не понял, за что. Неважно. Главное, чтобы все наладилось. Чувствовать себя дураком — ужасно. Но только им Сынмин себя и ощущает, когда пытается общаться с людьми. И, вроде как, если уж он плох в общении с ними, то хотя бы хорош в том, чтобы их найти. Но Сынмин угробил на поиски еще пять часов, но так и не нашел друга. Та слепая зона, в которую он заехал, слишком большая, чтобы перебирать все машины, которые могли выехать — да там еще и не одно направление. Иголку в стоге сена найти и то легче. Где Чонин мог ночевать? Сынмин перебрал все хостелы и отели, даже все бары, где у входа есть камеры. Обзвонил больницы, полицейские участки, ни в полицейских участках… ни-че-го. Сынмин знает, какие поддельные документы спрятаны в машине друга. Но чтобы найти все новые записи в базах данных на эти фальшивые личности в тех же отелях, придется потратить весь день, если не больше, а друг вряд ли оставил бы хорошо заметный виртуальный след. Если хотел, чтобы Сынмин его не нашел, то это время, потраченное впустую. Только если это и правда потому, что Чонин хотел скрыться. А не потому, что с ним что-то случилось. Друга забрал клан Хенджина? Вряд ли. Они бы тогда увезли его в фургоне еще на заправке, а не отпустили бы. Да и вроде отношения у них такие… если бы мог, Чонин сказал бы. Захотел бы? Из того, что видел Сынмин, Минхо люди Хенджина забрали с собой, несмотря на уговоры друга. Они с Чонином предполагали, что это возможно. Хорошо, что так в итоге и вышло. Вслух лучше не говорить, но Сынмин доволен этим исходом. Приютить у себя человека, который создал мощнейший наркотик, как-то не с руки. Чонин в ученом по странным и хлипким причинам видит кого-то доброго, но пусть лучше Хенджин с этой ношей разбирается. Ему она больше по силам. Мог ли глава клана уже узнать, что Минхо — никакой не напарник, разозлиться и забрать Чонина? Вполне вероятно… но если Чонин скрылся даже от Сынмина, вряд ли Хенджин нашел бы его быстрее. Но вдруг… От всех этих вероятностей, проносящихся в голове, можно сойти с ума. Поставив локти на компьютерный стол, Сынмин прикладывает ладони к глазам и делает глубокий вдох и выдох. Прошло уже больше суток с их разговора. Почти вечер. Сынмин все отвлекал себя поисками, в глубине души лелея надежду, что друг вот-вот объявится. Коротал время, пока съедала тревога. Чонин уже должен был остыть. Разве так долго можно дуться? Где он там вообще? Друг скоро вернется, и они обо всем договорятся. И все снова будет хорошо. Не о чем тут переживать. Сынмин себя накручивает. Убирая руки от лица, он откидывается на спинку рабочего кресла с очередным тяжелым выдохом. Не работает. Никогда не получалось успокоить себя этим наивным бредом. Что-то все же случилось. Или нет. Или… или. Взгляд притягивается к телефону на столе. Сынмин не хотел думать об этом, оставил на крайний случай. Хотя начать стоило именно с этого варианта. Надо же было себя довести. Если бы Чонин куда-то и пошел для ночевки и прикрытия одновременно, то лучшим вариантом был бы еще один друг. Общительный и обаятельный Джисон, который зарабатывает разговорами на жизнь, нашел бы те правильные слова, до которых не додумался Сынмин. Смог бы помочь Чонину. От этой мысли в горле резко появляется желчь. Изжога от кофе, наверное. Сынмин испытующе смотрит на телефон. Позвонить или написать? Они с Джисоном ни разу не разговаривали по телефону — не было повода. Лучше написать. А если Джисон будет долго отвечать? Можно столько времени упустить… Ладно, если не ответит через пятнадцать минут, то Сынмин позвонит. «Привет! Чонин сейчас не рядом, случайно?» Такое чувство, будто его просящий и писклявый тон слышен даже через текст. В целом, неважно, потому что Джисон отвечает уже через минуту: «Привет! Нет, его рядом нет. Что-то случилось?» Сынмин ненавидит себя в ту первую секунду, когда его накрывает иррациональное облегчение. После приходит стыд и включаются мозги: Чонин все еще не найден. А мог быть в безопасности с кем-то, кто вреда ему точно не желает. «Он не ночевал дома и скрылся от меня… мы вчера немного поссорились. Подумал, он мог пойти к тебе». Джисону не стоит знать, сколько моральных сил Сынмин приложил, чтобы написать это сообщение. Руки подрагивали во время набора этого безобидного текста. «У меня он точно не был. Прости, я сейчас сижу на встрече, но как освобожусь, могу помочь, если еще будет нужно». Как бы не хотелось это признавать, но… Сынмину точно нужна его помощь.

***

— Джисон. Убери телефон. Кто бы говорил. Но твердый и строгий голос отца все же вытягивает Джисона из беспокойных мыслей о Чонине. Не настолько, чтобы сразу же убрать телефон — сначала надо увидеть, что Сынмин отвечает: «Думаю, будет нужно». От этого встречу хочется закончить еще быстрее. Не пришлось бы сейчас вести неудобную переписку, они могли бы сразу созвониться с Сынмином, но…. Но встретиться за обедом, конечно же, не получилось. Кое у кого появились неотложные, срочные, самые важные на свете — важнее сына — дела. Пришлось перенести обед на время ужина — мнения его при этом никто не спрашивал. Занят он там или нет. Какая разница? На семью Джисон всегда должен найти время. А вот она на него — необязательно. Удивился? Нисколько. Неприятно? Да нет. Вообще нет. Ни капельки. Так же, как и всегда. Уже привык. Чувства, правда, почему-то привыкать не умеют. «Ты должен быть благодарен. Родители обеспечили тебя всем, чем пожелаешь. У большинства нет и доли того, что есть у тебя» — ну да. Засунули деньги во все щели — это такой теперь эквивалент родительской заботы и любви? Со своими детьми Джисон так поступать не будет. На самом деле, настолько далеко в будущее он не заглядывает, но, если бы решился со своим парнем или в одиночку… Ох, нет. Об этом думать еще хуже. Ни к чему сейчас Феликса или свои детские обиды вспоминать. Но как нет, когда перед глазами основная причина второго. Ладно. Они взрослые люди. Сейчас быстро обсудят дела, и он пулей вылетит из ресторана, чтобы решать дела поважнее. Джисон показывает погасший экран айфона: — Убрал, — и прячет его в задний карман черных джинсов. — Хотелось бы рассчитывать на взаимность, — вырывается против воли. Джисон язвит, не более. Знает, что свой драгоценный самсунг отец не поставит даже на режим «не беспокоить». Так и есть. Тот лишь тихо цокает, слегка покачивая головой из стороны в сторону. Джисон, наверное, никогда этого не поймет. Он может построить клуб, интересным стечением обстоятельств затесаться в криминальный мир, обрести множество связей среди преступников, не боясь их ни капли — поражается и любопытствует там, где нормальный человек пугается. В общем, Джисон может сделать кучу взрослых поступков, даже бухгалтера нанять, но стоит увидеть родителей… какими-то скрытыми и неподвластными ему настройками включается режим «капризный ребенок». И, что самое интересное, Джисону не хочется его выключать. Наверное, веди он себя с отцом так же, как ведет себя на работе, дела пошли бы на лад, и к нему бы относились соответствующе. Но… нет. Не может и не хочет. Что-то еще сказать никто из них не успевает — подходит официант. Парень в идеально выглаженной форме и с зализанными волосами берет с подноса две тарелки. Они белые и чересчур широкие, но при этом основную широту им дает край — сами по себе они неглубокие, еды много не вместится. И в них чуть плещется, делая края уже не такими белоснежными… грибной крем-суп. Как и положено, с красивой зеленью в качестве украшения, но… отец любит мясо и простой рис. Не то чтобы это обязывает его есть эти блюда каждый день на завтрак, обед и ужин, но Джисон все равно хмурит брови. — Суп? — и снова не может остановить свой язык. — Зубы уже не те? Могу дать денег на импланты. Джисон, конечно, лукавит. Виниры у отца уже есть. И он не настолько стар. Поженились с мамой они рано, когда обоим еще и двадцать пять не исполнилось. А через шесть месяцев уже родился долгожданный первенец. Хоть Джисон и самый младший, а соответственно, и поздний ребенок, его родители, кажется, выиграли в генетическую лотерею. Мама в своем возрасте выглядит лучше многих молодых, а отец этих молодых сможет привлечь и без громких обещаний о дорогих подарках в стиле сладких папочек. Подтянутое тело, живой проницательный взгляд, острые черты лица (все округлое и милое в Джисоне только от матери) яркая улыбка, опрятная одежда и даже приятный запах — блеск и лоск, на который люди слетаются будто мотыльки на свет. Подходит его роду деятельности. Соответствует. Отец поджимает уголки губ, смотрит на Джисона своим фирменным: «даже ответом удостаивать не буду» взглядом и молчит, пока официант уходит. Да, сделаем вид, что это глупый Джисон сказал очередную глупость, и помолчим, чтобы ему стало неловко и стыдно. Шикарный юмор сына отец никогда не умел оценить по достоинству. Ничего, главное, другие смогли. — Рассказывай, что натворил, — вздыхает отец, зачерпывая первую порцию супа ложкой. Он все равно вытрясет из него подробности — хорошо это умеет, иначе бы в приватной кабинке одного из самых элитных ресторанов города, расположенном на двадцатом этаже, они бы не сидели. К тому же, отец точно успел узнать если не все, то самое основное. Так что смысла притворяться нет. Поэтому Джисон рассказывает, что же натворил… не он, конечно, а Джефф Сатур. Каждую, мать его, деталь. Публичная казнь и глазное яблоко, порушенный клуб и разбитые бутылки алкоголя, перепуганная толпа и те, кто их напугал — живой подкаст, который сопровождает отца все время, что он ест. Сам Джисон, как создатель увлекательного контента, который достоин того, чтобы под него поужинать, успевает влить в себя только пару ложек. И то, в начале. Дальше злость его захватывает так, что управлять своими эмоциями в голове, подавлять их, становиться невозможно. Может, он перестарался, но… как будто, даже полегчало, когда выговорился. Даже вспомнить не получается, когда в последний раз он так много рассказывал отцу о своей жизни. Такое… было же когда-то, да? Джисон не успевает проникнуться и испугаться, когда отец задумчиво тянет: — До вчерашнего дня даже не слышал о нем. И неудивительно. Хотя отец точно наслышан о главах кланов из Пусана или Сеула. А с некоторыми, из Сеула, знаком. Сложно не знать, когда так высоко поднялся. Правда, скорее мафия сама к нему обратится за услугами. Повлиять на свое изображение в обществе: скрыться или, наоборот, показать все с нужного ракурса. Кто с этим поможет, как не тот, кто управляет телекоммуникацией и большинством изданий по всей Корее? Да и все они на одном вечере как минимум раз в год встречаются. Встречался ли он с Хенджином? Джисон спрашивать не будет. И так уже себе аппетит испортил, когда описывал в красках теперь их с господином Хваном общего врага номер один. — Думаю, скоро услышишь из каждого утюга, — угрюмо бросает Джисон, в очередной раз зачерпывая суп ложкой только для того, чтобы переместить эту темно коричневую жижу в другое место. Но все бестолку: брешь закрывается обратно и поверхность выравнивается. — Буду за ним присматривать, — кивает отец. — А ты не думай связываться. И не лезь в их разборки. Лезть или не лезть — Джисон как-нибудь сам разберется. Не маленький. — Скажи лучше своим, чтобы никто с ним не связывался, — многозначительно приподнимает брови Джисон. Как минимум, со своей стороны он этим и займется. Все его клиенты должны знать, что нового господина Хянкум Па он не одобряет. Если кто-то поддерживает Сатура и при этом хочет иметь дела с Джисоном… дилемма. Усидеть на двух стульях не получится. А если еще и отец подключил бы свои связи, в том числе, преступные из Сеула… Но все распустившиеся было надежды быстро обрубает: — Не глупи. Никто от выгоды не откажется. И если он ее даст… Брошенная на стол ложка грохочет не так сильно, как могла бы, из-за плотной скатерти. У Джисона от спокойного тона отца аж брови подлетают: — Да Сатур ненормальный! Кому нужен такой человек? Недовольный взгляд отца отрывается от изысканной ложки и переходит на возмущенного Джисона. — Ты так утверждаешь только потому, что он твой клуб разнес, — охлаждает его пыл отец не только словами, но и тоном, которым они сказаны. — Потому что тебя впечатлить не нужно было. Ты — его враг. С теми, кто ему нужен, он себя так не поведет. Сумел же как-то поднять людей на переворот? И хотя последний вопрос вполне логичен, но мимо Джисона он пролетает будто жалкое назойливое насекомое. «Тебя впечатлить не нужно было». Конечно, кто же Джисон? Так, мелкий планктон этого большого мира. По крайней мере, в глазах Сатура (и в глазах отца, видимо). Знал ли Джефф Сатур, что разнес клуб не только какому-то информатору и преступнику, а сыну одной из самых влиятельный семей в Корее? Нет. Джисона мало кто знает таким… каким родили его родители. Кроме тех же влиятельных семей, о его истинных корнях мало кто в курсе. Они и не должны. Это то, с чем его воспитали и что вдолбили в голову по очевидным причинам безопасности. Наверное, потому что жил так с детства, Джисон сильно и не задумывался. Даже нравилось, что люди оценивали его только по тому, какой он человек, а не по тому, какие его родители. А сейчас тем более не хочется раскрывать свое происхождение. Не столько из-за связи с криминалом — с ним так или иначе связан любой влиятельный человек — но из-за того, что… ассоциироваться со своей семьей не хочется. Он… другой. Связан с ними совсем не так, как могут надумать другие. Так что хорошо, что Сатур не знает. Показал свое истинное отношение к нему. И такое же ждёт и других, Джисон уверен. — А когда кто-то перестанет быть ему нужен? Что тогда? Ответ лично мне уже известен, — понижает голос он, на что получает снисходительно-задумчивый взгляд отца. — Впрочем, поступай, как знаешь. Кто я такой, чтобы тебе указывать, — саркастично-беззаботным тоном добавляет Джисон, на секунду закатывая глаза. Некрасиво? Некрасиво всегда думать о выгоде. — Мне пора, — холодно бросает он на прощание и встает со стула. Пора узнать, что случилось с другом. Этот вопрос беспокойством бил по вискам и сидел в какой-то части мозга все то время, что они с отцом разговаривали. Джисон уже не выдерживает. Пропадать — это не про Чонина. Друг даже не из тех, кто долго отвечает на сообщения без важных на то причин. Джисон даже представить себе не может, что случилось или что произошло у них с Сынмином. Не помнит, чтобы Чонин хоть раз жаловался на друга или говорил о ссорах. Может, он не из тех, кто пришел бы с таким, но все равно… странно. Наверное, это все лицо отца, открывающее ящик Пандоры неприятных мыслей и чувств, которые хочется затолкать куда подальше, но Джисон иногда сокрушается и даже завидует, что со своими братьями такой крепкой связи, как у Сынмина с Чонином, у него никогда не было и уже точно не будет. — Стоять, — резко приказывает отец. Джисон замирает. — Позвони матери — она переживала, — тон его чуть-чуть смягчается под конец. Что же тогда сама не позвонила? И все равно что-то трогает сердце Джисона. Он знает, что родители его не сильно любят, друг друга — скорее, уважают. У отца не одна любовница, а мама тоже далеко не ушла. Несмотря на это, они умеют договариваться, создавать образ прекрасной семьи и… не равнодушны друг другу настолько, насколько могли бы. — Обязательно, — говорит Джисон так, что и сам не понимает, обещает он или издевается. Не определился. Может, и позвонит по дороге. Отец не отвечает — его самсунг звучит рингтоном, и не проходит дольше пары секунд, когда мелодия обрывается и он кого-то приветствует. Вот и поговорили. Норма превышена, теперь можно не вспоминать друг о друге минимум три-четыре месяца. Джисон разворачивается и идет к выходу.

***

Чонин не может понять, что с ним не так. Но что-то точно не так. И это серьезно. Жажда такая, будто у него внутри огромную яму вырыли. А в яме веревка, которая тянет и тянет его в свое непроглядное дно. Мышцы сводит судорогой, будто они натянуты до предела. Все одновременно, даже лицевые. Тело ломит, как при простуде в самые острые ее дни. Чонин шмыгает носом, который стал почему-то течь. Сил нет. Кажется, если его развяжут, то встанет он только с чьей-то помощью. И речь не просто о протянутой руке: нужно будет полностью опереться. Как с похмелья, только в сто раз хуже. Как будто его шпарит температура под сорок — холодно так, будто очутился в аду, но и жарко внутри одновременно. Во рту уже пустыня. Но даже воды ему не дают, хотя просил неоднократно. Отрезать бы себе язык, но нужда сильнее. Единственное, что Чонин понимает: она у него далеко не в воде. Но об альтернативе не то что просить, даже думать не хочется. Он не опустится так низко. Но даже на его зов о воде никто не откликался по ощущениям неделю, если не больше. Вряд ли прошло именно столько — человек от жажды погибает быстрее. Время куда-то потерялось: вокруг все тот же резкий свет и стены склада без окон. Ощущения странные. Ему будто разом выкрутили тумблер, который отвечает за ритм сердца — оно не перестает бешено биться, заставляя тело потеть. И при этом Чонин не один. Люди здесь есть, а его для них будто нет. Точнее, не было. Манекены ожили недавно, когда вернулся Сатур. И начали требовать от него ответ на один и тот же вопрос. Такое чувство, будто он сидит в машине, которая зависла на краю обрыва. Передняя часть смотрит вниз, а другая уже немного оторвалась колесами от земли. Вот-вот свалится в обрыв — настолько сильно сердце Чонина бьет тревога. Или все дело в том, что его бьет какой-то мужчина? Вот. Теперь по щеке сильная ладонь прошлась — голова, кажется, чудом не отлетела. Она и так раскалывалась, а теперь есть подозрение, что часть ее откололась, разбившись об пол. Возможно, содержимое желудка скоро будет там же. Стало подташнивать. А после удара в живот — особенно. — Я не знаю, — на полу выдохе, потому что полноценное дыхание стало слишком трудоемким. Как он раньше умудрялся так спокойно вдыхать и выдыхать? Очередная струйка из носа достигает губ — привкус у нее металлический. Чонин с ума сойдет, если ему еще раз зададут этот тупой вопрос, а когда правдивый ответ почему-то не устроит, где-то снова будет больно. Сколько нужно говорить, чтобы они его услышали? Ни черта он не знает. Лишь бы уже от него отстали. Ему что, выдумать надо? Вот только потом, когда ложь вскроется, последствия вряд ли буду лучше. Бесит. Как же хочется вернуться обратно. Туда, где было хорошо. Где никакой боли не существовало. Остатки разума все еще есть, чтобы понять, что ему нельзя. Но сила этих мыслей ничто против силы его нужды. Чонин бьет себя мыслью о том, что ничего хорошего не случится, если он попросит. Вспоминает лицо Минхо, который не заслуживает, чтобы его снова предали. Лица друзей, ради которых стоит держаться. Маму, которая… неважно что, она его мама, и он ее любит. Ей бы не понравилось. Даже Хенджин под веками появляется — его завлекающий взгляд, в котором хочется утонуть. Глава клана выдержал бы все это. Значит, это возможно. И Чонин сможет. Да и Сатур ничего не даст — унижаться перед ним это… с каждой минутой эта мысль не кажется настолько невозможной, но она пугает до дрожи. Напоминать себе о том, что он сделал даже не стоит — это будто зашито под оболочку, но… но было так хорошо. Даже больше, чем хорошо. Благодаря Сатуру. Чонин старается успокоить себя тем, что любая, даже конская доза, ломает хуже всего в первые дни. Переждет ее — и все пройдет. Судя по ощущениям, наверное, дня три уже прошло, да? Хуже вряд ли будет, верно? Язв не появилось. Пока что. Но это даже удивительно — болит все так, будто внутри гнойники точно есть. Хотелось бы, чтобы снова… снова рядом с кожей была игла. Она все мелькает в мыслях, появляясь и исчезая словно мираж посреди пустыни. То она, то лица людей, которых не хотелось бы разочаровать. Он все еще не просит, но терпеть эти вопросы и побои уже давно не в силах. Теперь понятно, почему никто язык за зубами держать не будет. Дело не только в нужде — ослабеваешь настолько, что тебя легко вырубит любой школьник. И ослабеваешь не только физически. Будь перед ним не Джефф Сатур, а кто-то другой, Чонин бы вряд ли был таким упертым в том, чтобы не просить еще одну дозу. Если бы рядом сейчас стоял, например, Джисон… — Я не знаю… я правда, правда не знаю! — истерически клянется Чонин и громко шмыгает носом, пытаясь дышать. Из глаз текут слезы, застилая обзор. Когда он начал плакать? Глухой к его мольбам высокий мужчина, суровое лицо которого то размывается, то обретает фокус, когда Чонин смаргивает, уже заносит кулак, но его останавливают: — Отойди. И мужчина сразу отходит. На его месте, правда, появляется человек похуже. Бить вряд ли будет, но стоит Джеффу Сатуру выйти из роли статиста, ненависть обжигает не хуже той дряни, что он вколол. Нет, это была не дрянь. Совсем не дрянь. Дрянь не может делать так хорошо. — И правда не знаешь, — недовольно подняв бровь, тянет Сатур. — Неужели Хенджин не поделился планами? Хенджин? Поделился планами? Снег в Пусане и то звучит реалистичнее. Чонин слабо мотает головой: сильнее не получится. Вырвет еще. Вроде сидит здесь в одном и том же положении уже бог знает сколько, а такое чувство, будто вестибулярный аппарат побывал на американских горках. Уж лучше бы так и было — этот аттракцион Чонину всегда нравился. — Мне тогда в клубе показалось? — задумчиво спрашивает Сатур с намеком в голосе на то, что ему не показалось. По крайней мере, он так не думает. — Я же видел вас рядом и как он пытался тебя закрыть. Чонин пытается дотянуться до воспоминаний, но все без толку. Напрягать мозги так больно, что хватает только на пару секунд, чтобы увидеть перед собой очертания сцены, где произошла казнь, пистолет, который он своровал у Хенджина, а потом попался и… как вокруг творился хаос, а темно-карие глаза напротив были его единственным якорем. И ничего больше в голове нет. — Не понимаю, — выдыхает Чонин, опуская все еще мутный взгляд к полу. Щуриться на опаляющий сетчатку свет и держать голову запрокинутой больше невозможно. Но это кого-то не устраивает. Чужая рука хватает его за подбородок, с силой сжимая пальцами — Чонин шипит — и поднимает обратно, чтобы удерживать зрительный контакт. Хотя бы слезы остановились. Чонин старается сморгнуть всю оставшуюся соленую жидкость, которая мешает обзору: яркий свет активно моргать только помогает. — Ну, знаешь, люди обычно оберегают тех, кто им дорог, — нетерпеливо объясняет Сатур, чуть наклонившись к нему. — Я-то думал, вы двое близки. Умеют ли люди, которые бредят, понимать, что они бредят? Чонин бы сейчас ответил: да. Джефф Сатур выдал что-то совсем неадекватное. В его образ… вписывается. — Мы… не близки, — выдыхает Чонин. В эту короткую паузу между словами сердце опустилось. Сатур цокает так негодующе и громко, что в голове будто лампочка взрывается. — Ну-ка проясни мне тогда, что там между вами. Если не хочешь, конечно, чтобы тобой снова занялся мой верный друг, — с ухмылкой кивает в сторону того мускулистого мужика в костюме. Чонин вздрагивает, моргая. Мозги уже совсем в кашицу, поэтому объяснение выходит заторможенным и нескладным: — Мы… помогаем друг другу. Заключили сделку, чтобы я своровал наркотик, вот и в-все. Честно. Я… сам по себе. Не служу ему. Испытующий взгляд сверху прожигает его пару секунд, а затем хватка на подбородке вдруг исчезает и по всему складу разносится заливистый смех. У Сатура даже плечи трясутся. Чего смешного? Что он там себе надумал? Даже если бы были силы об этом размышлять, Чонин бы не стал. От громкого смеха уши режет. Люди всегда были такими громкими? Или дело в эхе стен? Чонин рефлекторно зажмуривается, опуская голову. Были бы руки свободными — они уже белы как полотно — то он бы прижал их к ушам. Сатур постепенно успокаивается, а его смех стихает. Но легкая и совсем не добрая полуулыбка не сходит с его лица, когда он снова смотрит на Чонина и говорит: — Какая очаровательная история. Два идиота спелись и пытались мне помешать. Но ты мне что-то недоговариваешь, — строже говорит он, сузив глаза. — Ты звал Хенджина во время прихода. Его, мать свою и еще там каких-то. Звал? В памяти дыра. Чонин ничего не помнит, кроме того, что очнулся со страшным беспокойством в груди, будто ему сказали, что близкий человек погиб, но имя этого человека он, как ни пытается, вспомнить не может. — Ну, что там у тебя, — нетерпеливо бросает приказ Сатур, легко хлопая его по щеке, но та и так жгла от недавнего удара, так что ощущается так, будто ему разряды тока по коже пускают. Чонин шипит, нахмурив все лицо, но похлопывания от этого не прекращаются. — Хенджин… — сипло начинает он и рука замирает в сантиметре от его лица. — Мне нравится. — Он правда это сказал? Вышло так легко, но упираться, обдумывать и отрицать сил сейчас нет. — Но… — Чонин на мгновение теряется, моргая, а в груди что-то сдавливает. — Не думаю, что это взаимно. Зачем он это добавил? Вопрос же не об этом был. Все чувства словно разом вышли на поверхность, и потопить обратно их не получается. Глаза сжимаются от стыда, а щеки теплеют, но уже по другой причине. Чонин сказал правду. Неприятно, но это так. Делиться этим с Сатуром… да все равно уже, какой кусок души от себя надо отрезать и отдать. Главное, чтобы от него отстали. Что будет дальше? Если Сатур понял, что добиться от него нечего… Висок простреливает от этой мысли. Может, простреливать скоро будет уже не только от нее. — Ты себя недооцениваешь, — будь это другой человек, можно было бы подумать, что Сатур — его друг, пытающийся приободрить. — Ты и так смог близко к нему подобраться, уж поверь мне. Я могу только мечтать о том, чтобы Хенджин смотрел на меня так же, как на тебя, — театрально вздыхает он, прижимая руку к груди. Наверное, это должно быть забавно? Может, Чонин бы и отреагировал как-то, но озноб в очередной раз прошелся по коже, покрыв ее неприятными мурашками, и он, не удержавшись, чихнул. С этим чихом будто еще одна часть его мозгов вылетела. С этим же чихом Сатур потерял всю свою улыбку: — Мы тоже заключим сделку, — все наигранное веселье как ветром сдуло: тон далеко не предлагающий. — Слушай внимательно и запоминай, — он наклоняется и, чтобы облокотиться, опускает руки на веревки, которые держат запястья Чонина. Тот ничего не ощущает, и уже давно. — Тебе сейчас снова вколют дозу, — дыхание Чонина останавливается, а сердце на мгновение прекращает биться, но только для того, чтобы ускориться. Он в ужасе и предвкушении одновременно. — После первой еще можно быстро восстановиться, а это не то, чего бы нам хотелось, да? — в его издевательской ухмылке и голосе вопроса ровно ноль. — Но ради следующей тебе уже придется постараться. Все просто: будет информация — будет и доза. Я оставлю тебе телефон — наберешь с него, если что-то раздобудешь. Скажешь, где Минхо или какие планы у Хенджина: поставки, точки, партнеры и прочее. Только это между нами, конечно, — он с вернувшимся наигранным весельем подмигивает. — Ты же не служишь Хенджину, так что, по сути, ничего такого не сделаешь, — Сатур распрямляется, убирая руки с его запястий. У Чонина будто язык отнялся: не получается что-то сказать. Даже то, что подобного предательства он совершать не будет. Что не нужна ему вторая доза. Не скажет. Потому что вторая доза ему нужна. Очень. Очень нужна. Лишь бы стало легче. Ему же и так ее дадут, правильно? А дальше он справится. Если его правда отпустят… не будет он никого предавать. Работать на Сатура? Бредовее ничего не слышал. Даже ради еще одной дозы. Пусть ему просто дадут вторую. И все. Этого ему хватит. Чонин даже не успевает удивится, что его и правда не убили, когда Сатур поворачивается вполоборота и отдает приказ кому-то из своих парней: — Вколешь, отдашь телефон и выкинешь у «Sweet Dreams». Знакомое тебе место, да? — спрашивает он, повернувшись обратно к Чонину, у которого внутри все заледенело от названия психушки. И в каком плане выкинешь? — Буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи, — склонив голову чуть на бок, с улыбкой прощается с ним Сатур. В следующую секунду Чонина накрывает тень подошедшего мужчины.

***

Не то чтобы Хенджин не знал, что Чонин — отчаянный парень. Он знал об этом с самого начала. В том числе по этой причине и заинтересовался им. Ненависть, месть — любой комок негативных чувств замотивирует лучше денег. Более того, Хенджин уже успел понять, что немного просчитался в отношении Чонина. Парню все равно, что будет с ним после вожделенной мести: о будущем — ни одной мысли. Никаких планов в голове, даже на пару лет вперед. Скорее всего, Чонин даже не думал о том, что будет делать, если его план не сработает через годы попыток. Ведь человек, которому он все это время хотел отомстить, мог уже давно лежать прахом в погребальной урне. Это плохо. Месть не воскресит мертвого и не сделает так, чтобы скорбь растворилась будто дурное наваждение. Хотя Хенджин не знаком с этим глубоким чувством, что-то в людях и этой жизни он все же понимает. Стоит Чонину отомстить, как жизнь его потеряет последние крохи смысла, за которые он вцепился подобно утопающему, который плывет посреди темного океана на хлипкой деревянной доске, оставшейся от давно разрушенного корабля. Но не то чтобы это забота Хенджина. Заботит его только то, что он недооценил Чонина. Снова. Насколько должен быть отключен инстинкт самосохранения, чтобы молча, не предупредив, спуститься в подземную лабораторию? Да еще и выйти оттуда целым и невредимым. И, как будто этого было мало, уговорить Минхо предать своих похитителей. Чонин либо самый долбанутый, либо самый самоотверженный парень на свете. Или и то и другое сразу. И это даже без клятвы клану. Невыносимый и невозможный. Но Хенджин не скажет: терпеть его не могу из-за этого. Как раз наоборот. Однако стоит признать: Чонину повезло. По крайней мере в том, что Минхо не оказался типичной гиеной из гадюшника Хянкум Па. Заслуг Чонина это не умаляет. Поймать удобный случай, интуитивно почувствовав его, и при этом довериться себе — то, что приходится делать постоянно. Когда гарантий и правил нет, когда каждый шаг — это риск, полагаться только на логику невозможно. Мозг умеет работать только с тем, что уже знает, а знать всего невозможно. Жизнь постоянно меняется, принося ветер перемен. А почувствовать, куда он дует, можно только тем, что объяснить рационально невозможно. Хенджин еще с детства свыкся с этой правдой и научился ею пользоваться, чтобы выживать. Это же не глупые суеверия, чтобы одурманить людей надеждой на лучшее. До сих пор смешно, как кто-то верит в приметы на любовь или деньги. В религию, как отец, Хенджин тоже не ударился, хотя отношения с храмами не разрывал — полезно. Может, вера приходит с возрастом, но не хотелось бы. Нравится надеяться на самого себя. Так что хорошо, что Чонину в итоге повезло. Хенджин как минимум неделю, закрывая глаза, будет с наслаждением представлять исказившееся в противной гримасе лицо Джеффа Сатура, увидевшего, что его лабораторию обнесли. Сколько бы он отдал, чтобы увидеть этот чудесный миг вживую… С легкой улыбкой Хенджин открывает глаза, всматривается в даль горизонта, который, впрочем не виден — небо и море одинаково темные вдали — и позволяет шуму прибоя омыть слух. Посмотрим, что будет теперь. Если этот Ли Минхо не соврал, что весь процесс может повторить только он, а Сатур ничего не подозревает… что-то у Хенджина не получается опустить уголки губ, когда он об этом думает. Видимо, кому-то корона самоуверенности начала мешать еще до того, как он кровавой красной дорожкой расстелил себе путь к престолу. Сразу видно, что к должности не готовили. Власть сносит крышу мощнее любого из существующих наркотиков. Даже того, что создал Ли Минхо. Ли Минхо… это теперь забота Чана. Друг как никто другой подходит на роль того, кто сможет следить за прогрессом не только наркотическим, но и психическим. Из рассказа ученого, сомнений не осталось, что за ним стоит приглядывать еще и потому, что в любой миг он может выдать истерику. Не специально, но может. А Чан всегда умел стабилизировать других. Хенджин по себе знает. Есть в каждом человеке что-то особенное и незримое, что источает все его присутствие, выдавая характер без слов. С Чаном сразу чувствуешь: устойчивый, а для своих еще и надежный. А вот с Чонином… будто он мягкий и острый одновременно. Даже внешность у него обманчивая: глаза лисьи, скулы высокие и заметные, но вот волосы, а затем и кожу всегда хочется проверить прикосновением: такие же шелковистые, как кажутся? Взгляд тоже: тяжелый и легкий одновременно. Ощущение, будто через секунду спустишься на тех американских горках, которые Чонин наверняка любит в своих парках развлечений. Хенджин не катался, однако уверен, чувства примерно такие же: нервы щекочет, зато скучно точно не будет. Иногда, правда, даже этот увлекательный аттракцион может раздражать. Например, когда он решает не отвечать на сообщения. Хенджин достает сигарету и зажигалку, закуривает и запрокидывает голову. Выдыхает никотиновый дым и продолжает наблюдать за горизонтом: судно наконец-то появилось в поле зрения. Задержалось. Эта ситуация ему не нравится. Не нравится примерно так же, как ситуация с Чонином. На экране статус «не прочитано». Кем он себя возомнил? И на хрена снова полез, чтобы проверить переписку? Короткой вибрации не было, так что ничего измениться не могло. Вдруг сообщение пропустил. Всякое бывает. Отпустив Минхо, Хенджин написал Чонину, что завтра они могут встретиться. Завтра уже наступило. Более того, скоро будет послезавтра. Вагон времени был, чтобы увидеть, ответить. Узнать, что с его напарником все в порядке и что им теперь стоит увидеться. Хотя Хенджин не обязан был писать, что с Минхо все в порядке. Но он написал, несмотря на то, что это Чонину нужно объясниться. Мотив парня скрыть информацию теперь прекрасно понятен, но это ни на что не влияет. Не оправдание. Надо было сказать. Все что угодно могло случиться. Лабораторию могли быстренько перенести, Минхо мог передумать или изначально хорошо притворяться, а Джефф Сатур мог найти Чонина и пытать. А тот, оказывается, нашел Минхо еще до светского вечера в Сеуле. До операции, из-за которой пришлось потом удостовериться, что репутация не сильно подпорчена. Хорошо, что Сатуру плевать — свалив все на него, было легко обелить себя перед организаторами. Да и связи у Хенджина с ними уж точно получше. Перестрелки в целом могло и не быть — изъятая партия-то все равно ничем не помогла. Хенджину лишь приходили ежедневные отчеты о том, как действует наркотик с течением времени, но теперь, когда появился Минхо, и это бессмысленно. А по-хорошему исследовать на состав его не успели — за три дня-то, конечно. И при этом всем Хенджин первым сделал шаг на встречу. Написал. А в ответ получил молчание. Посыл очевиден. Ладно. Один раз Хенджин это опустит. Даст поблажку: время, чтобы прийти в себя и успокоиться. Смысла нет разговаривать с Чонином, когда он в истеричном состоянии. Никакого результата не будет, тем более по работе. У всех бывают кризисы. Хотя это все еще не оправдание. Хенджин никому не дает поблажек. Неважно, что у тебя в жизни, соберись и делай то, что должен. Или так, или завтра на твоем месте будет кто-то другой, кто справился со своими эмоциями и пошел решать проблемы. Однако сложно сказать, для кого из них это еще поблажка. Хенджин был бы рад отодвинуть весь этот разговор на десятилетия вперед — тогда и говорить уже не придется. Лезть в этот улей, чужую драму… есть дела и получше. Хватит просто отдать записи или еще придется встречу с отцом устраивать? Чонин говорил, второй родитель его не волнует… пусть так и остается. Из того, что Хенджин успел понять о Чонине, то тот либо расплачется на месте, либо будет сдерживать слезы изо всех сил, когда узнает всю правду. Обе картины как-то неприятно отзываются в груди. Хенджин не хочет их видеть, как и рассказывать подробности. Так что… один день. Максимум, на который он способен. Этого же должно хватить? Сколько нужно, чтобы отойти от всей свалившейся информации? В любом случае, больше Хенджин и не даст. Дела надо решать. Ну и хуйня. Если бы все пошло по плану, Чонин никогда бы не узнал правду. Ее сохранили бы только Хенджин и отцовские архивы. Правильно говорят: если двое знают секрет, то это уже и не секрет вовсе. Даже с Чаном так получилось. Хенджин хотел лишь, чтобы друг перестал ворчать и проедать мозги по поводу парня «с улицы». Лучше бы Хенджин вечное жужжание друга слушал (оно уже как радио, можно на фоне заниматься своими делами), чем разбирался сейчас с этой ситуацией. Хенджин и не должен разбираться. Он ничего не должен Чонину. В обязательства сделки личные вопросы не входили. Так что можно было соврать, оставив привкус горькой лжи на языке — сладкой она бы была для другого. Вот только врать не хотелось: разозлило и то, что вытворил Чонин, и то, что вранье всплыло с двух сторон сразу. Есть ли в случившемся его вина? Конечно, нет. Это изначально был не секрет Хенджина, чтобы рассказывать. Более того, он не сразу узнал, что Чонин не в курсе. И все же... Хенджин не может отделаться от какого-то странного ощущения. Будто куда-то под рубашку закатилась хлебная крошка. И она совсем небольшая, но от этого еще отчетливее ощущается кожей. И найти ее сложно, и убрать, а все равно мешает — вот это Хенджина реально раздражает. Как и все то, что происходит сейчас вокруг. Это чувствуется в воздухе: нервозность можно закупоривать в бутылочки. Правильно. Пусть боятся. О приезде Хенджин не предупреждал. Недокуренная сигарета, придавленная остроносым начищенным ботинком, теперь лежит на асфальте. Наконец-то судно пришло. Хенджин поворачивается в сторону ответственного за доставку парня, который стоит в пяти шагах — Ники. — Задержались на полчаса. — Простите, господин, — с жаром отвечает Ники, резко кланяясь. Он уже распрямляется, набирает воздух, чтобы наверняка как-то оправдаться, но Хенджин лишь кивает в сторону прибывшего судна, которое еще даже трап не спустило, и приказ сразу понят. Сначала они проверят свой товар, потом уже таможня. Судно не то чтобы товарное — поставка не такая огромная. Опоздание — не худшее, чего он ожидает. Конечно, лучше бы это была единственная неприятность, но надежда на этот исход такая же сильная, как осыпавшийся на асфальт пепел от второй сигареты, которая теперь зажата во рту. Надо только подождать, когда достанут его мет — хотя бы небольшую часть, чтобы можно было попробовать — из мешков с кофе или из потайного отсека в рефрижераторных контейнерах, где хранятся фрукты. А пока даже отвлечься на разговор с Чаном не получится — друга рядом нет, занят остальными свалившимися проблемами. Либо он надоедливым комаром пищит над ухом, либо это сделает за него сам Хенджин. Предательство высшего уровня. Но что-то весь день наперекосяк: все раздражает. Все не по плану. Бывает такое, надо просто перетерпеть — день почти закончился. Завтра проснется и все с нормального чистого листа, да? Обязательно. Если подозрения верны, то завтра такой же хуевый день. А если еще и Чонин продолжит строить из себя обиженку… Обычно Хенджин не проверят поставки лично. Это давно настроенный канал — достался в наследство. Так бы пару лет пришлось потратить, чтобы все работало плавно и организованно само по себе. Не то чтобы нельзя быстро все переиграть — запасные варианты всегда есть, но это не то же самое, что слаженная система, которая может работать без его пристального надзора. Такие за пару дней не создаются. Поэтому хочется надеяться, что случилась осечка. Недоразумение. И дилер, который днем пожаловался на товар, был случайностью. Другие семь, впрочем, подтверждают, что никакая это не случайность. Возможно, это всего лишь одна плохая поставка. Как раз та, которая была аккурат в то время, когда Хенджин был в Сеуле. Отчет по ней он перечитал трижды — ничего подозрительного. Наврал либо человек, написавший отчет, либо дилер. Хенджин ставит на первый вариант. Дилеру врать смысла мало: терять деньги никому не выгодно. Но материальный ущерб уже возместили — его люди проверили и подтвердили, что это не чистый мет. Весь день им пришлось срочно связываться с остальными дилерами — всего семь, но их клиенты вкупе перевалят за пару сотен в месяц. И у каждого, блять, говно товар на руках. Пакетики с порошком только успели дойти, их еще даже не проверяли — признак доверия, но не к самому Хенджину. Опять же, заслуга отца. Репутация, выстроенная годами. Нерушимая, даже когда раскрывается личность тайного сына. Но вот стоит этому сыну ошибиться… кто знает, выдержит ли она его наломанных дров. Найдет виновного — убьет к херам. Без раздумий. Даже вытряхивать информацию нет смысла — и так понятно, кому особенно выгодно испортить его трафик и репутацию. Сукин сын. Эти две поставки идут почти одна за другой, разница в днях небольшая. Крупная партия, разбитая на две: обычная схема ради безопасности. Кто-то предпочитает разом перевозить, кто-то бьет на кучу мелких. Если еще и с этой поставкой этот мудак поднасрал… ничего уже не сделаешь, хотя бы ни до кого не дойдет. Но даже один человек способен распустить такой слух, который обежит весь город за день. Дилеры молчать пообещали, однако Хенджин не удивится, если злые сплетни распустит сам Сатур. Ему только всласть распиздеть, в каком именно месте облажался Хенджин. Половина стариков в клане только этого и ждет. Понятно, что такое, увы, неизбежно: у всех бывают ошибки. Главное, успеть из них выкрутиться, применив смекалку и обаяние, но все равно такое чувство, будто ему коты насрали не только в обувь, но и в душу. Чонин тоже с этим постарался. Обычно благодаря ему можно было приятно отвлечься, но сегодня только добавил сверху. Вишенка, блять, на торте. Почему нельзя ускорить взросление человека? Хенджин бы взял всех своих рекрутов и добавил бы им по десять лет минимум. И все, можно проводить смену поколений. Не гарантия большей преданности, но даже так лучше. Хотя вот Ники молодой. Так что тоже не гарантия. А может, парень и не виноват. Если будет настроение, Хенджин разберется и докопается до имени или имен виновников. Если нет — разберется со всеми подозреваемыми разом одним магазином глока. Терпение истончается и истончается. Хенджин делает затяжку посильнее и бросает сигарету в чернильное море, пока поднимается по трапу на судно. За ним — четыре охранника. Тоже в костюмах, как и он. Как там говорится? Надейся на лучшее, но готовься к худшему? Хенджин уже мысленно попрощался и с поставкой, и с кучей бабла, и с этим каналом трафика. Не самые страшные потери, хоть и весомые. Одно радует — он тоже получил очко в их виртуальной игре с Сатуром. Ники уже ждет его с полиэтиленовым пакетиком с зиплоком и размером больше, чем его ладонь раза в два. Закидываться этой дурью — не то, что хотелось бы делать. Алкоголь и пачка сигарет, которую Хенджин может растянуть максимум на два дня — это да. Тоже наркотик, но он проводит границу между ними и синтетическими веществами. Знает, как заканчивают те, кто любит баловаться тем же метом. А у Хенджина еще есть какие-то планы на жизнь. Но если торгуешь, обязан знать, каким должен быть твой товар. И знать его хорошо. Для Хенджина ни разу не попробовать наркотики все равно, что для проститутки не лишиться девственности во время работы. Не все с этой позицией согласятся, но главное тут, что Хван Минхек ее придерживался. Отцы обычно рассказывают сыновьям как флиртовать с понравившейся девчонкой и как предохраняться, но Хенджину перед первой реальной работой и перед отъездом провели немного другой инструктаж. Снюхивать мет под пристальным взглядом отца — тот еще микс впечатлений. Никакого веселья. Тем более, когда надо притворяться, что принимаешь впервые. И вряд ли отец повелся на его актерскую игру и не подозревал раньше. До этого был всего один раз. Любые наркотики, даже легкая марихуана, оставляют без власти над собой. По мнению Хенджина — ничего крутого в этом нет. Провалы в памяти, нереалистично радужный мир, который потом накрывает дикой слабостью, неадекватное поведение — нет, спасибо. За все в итоге придется платить, а наркотики с тебя еще и конские проценты сдерут. После той встречи с отцом он хорошо все запомнил, в итоге проверив себя еще несколько раз. Поэтому хватает пары граммов, поместившихся на пальце, а после растертых по зубам, чтобы достать пистолет и выстрелить этому ушлепку в бедро. Истошный крик облетает все судно, выходя за его пределы, а пакетик из рук Ники падает. Белое вещество из него рассыпается по темной палубе будто снег по асфальту. — Что это за хуйня? — Хенджин берет парня за грудки, натягивая его ветровку с такой силой, будто его цель — ткань порвать. Тот корчит лицо от боли еще сильнее. — Ну, я тебя спрашиваю. Давай, сам попробуй, — он слегка кивает в сторону вещества и один из охранников позади отдает ему открытый пакетик. Хенджин одним резким движением выкидывает все содержимое в лицо этого идиота, который успевает только зажмуриться — Узнаешь? — Ники, если бы хотел, ответить не смог. Может только откашливаться. — Вот и я нихрена не узнаю. Хенджин откидывает парня, и тот падает спиной на металлическую палубу, снова крича. Это не его товар. Нихуя это не чистый мет. На такое и здоровье тратить жалко — не вставит соразмерно убитым клеткам. Эта хуйня, скорее всего, еще и более ядовитая для организма. Позорище. Позорище, партия которого уже разошлась по Пусану. Блять. На такое Хенджин не то чтобы пожаловался, а сразу бы разорвал все отношения с поставщиком. Как хорошо, что удалось все узнать заранее и все замять. Никакого сна сегодня ночью. Ни для Хенджина, ни для Чана, ни для всех, кто просрал поставки. Как это блять вообще возможно? — Что он тебе пообещал? — с силой встряхивает он Ники. — Чем Сатур тебя переманил? — Я-я предан только вам, господин, — Хенджин с этого жалостливого истеричного голоса и округлых якобы ничего не понимающих глаз бесится только больше. — Клянусь! П-простите, это моя вина, я готов понести любое наказание… Хенджин не успевает подвергнуть свою уверенность в предательстве Ники сомнению. В набедренном кармане звонком вибрирует телефон, и пистолет мгновенно перебрасывается в левую руку, чтобы посмотреть. Джисон. Это блять вообще не то имя, которое хотелось увидеть на экране. Тем более, сейчас. Джисон может подождать. На клоунаду настроения нет, и в цирк пока не хочется. — На склад его, — небрежно бросает Хенджин, поворачивая голову назад, в сторону охраны. Ошарашенного парня, несмотря на мольбы и клятвы в преданности, уносят с судна, взяв под руки, двое мужчин. Так даже лучше — его там будет уже ждать компания из остальных подозреваемых. Сегодня день, когда пришлось работать в режиме мультизадачности. Договариваться с дилерами, с товаром разбираться и очень быстро (пока не сбежали) забирать всех, кто мог так поднасрать. Тот, кто давал плохие наводки на Сатура с самого начала, в итоге подставив его людей, и тех, кто мог бы в принципе подобное провернуть. Теперь еще и Ники. Убить бы их всех разом. Может, так и сделает. Однако сначала надо узнать мотивы. Подкупить деньгами или чересчур светлыми перспективами можно любого, но если там что-то поглубже... Хенджин вздыхает и уже тянется за пачкой, пока его люди переносят весь товар в фургон. Выкидывать в море, конечно, нельзя. Хенджин подходит к палубе, зажигает сигарету и надеется, что затяжка и никотиновый дым изо рта подавят желание выстрелить кому-нибудь куда-нибудь — в голову было бы неплохо — еще раз. Ладно. Отец три раза каналы терял за все свои двадцать три года в роли главы. И неважно, что Хенджин еще и год лидерского стажа не накопил. Еще раз затянуться так, будто он этой сигаретой хочет либо себя, либо кого-то другого убить, Хенджин не успевает — в кармане снова вибрация. Даже если это Чонин, он не ответит — из крошечных остатков великодушия. Нормального разговора сейчас не выйдет. Но на экране совсем иное имя: Ли Вонхен. Мертвые, оказывается, умеют телефоном пользоваться? — У меня для тебя подарок, — конечно, это Сатур. Судя по голосу, довольный настолько же сильно, насколько Хенджин сейчас жалеет, что нельзя пристрелить человека по телефонной связи. Или хотя бы морду набить. — Я его уже получил, — голос звенит от неприязни. Хенджин сейчас даже не будет пытаться скрыть свое раздражение. — Так быстро? — вроде искренне, а вроде ни хрена не искренне удивляется Сатур. — Ты не мог. Мы его только что выкинули. — Не слышал, чтобы подарки выкидывали, — приподнимает бровь Хенджин, выпуская дым изо рта. — Обычно преподносят. — Фигура речи, — отнекивается Сатур, быстро переключаясь на то, что его, судя по голосу, сильно интересует. — Так какой ты подарок, говоришь, получил? Хенджин отвечает не сразу. Делает затяжку поглубже, засматривается на отражение луны в мелких волнах — немного остужает пыл, делая голову более холодной и трезво мыслящей. С этим манипулятором нельзя говорить на эмоциях. А у Хенджина их сейчас что-то дохрена и больше — прорываются через него как сорняки сквозь землю. Отвечает он спокойнее и отчужденнее. Так, будто все у него под контролем: — Тот, который сейчас отправляется на склад. — А-а-а, — тянет Сатур так, будто Хенджин напомнил ему о каком-то давно забытом прошлом. — Ты про мет. Старые новости, — хмыкает он. — Долго же до тебя доходило. С другой стороны, ты, конечно, был так занят попытками забрать мой наркотик… Увы, безуспешно. — Сучье отродье, — цедит Хенджин, не сдержавшись. — Вот так ты меня поздравляешь с новой должностью? — Сатур задыхается от фальшивого удивления. — Ах, Хенджин. Мое сердце в очередной раз вдребезги разбито твоей жестокостью, — но притворяется грустным он недолго. — И все же: праздник у меня, а подарки — тебе. Я бы даже… назвал это утешительным призом. Чтобы ты там совсем не унывал от того, что плетешься позади меня. Не хочу, чтобы в твоих глазах погас огонек. Хенджин вдруг думает: да нахрен не сдался этот преступный мир Сатуру. Оскар ему нужен, а не новый наркотик. Может, это и правда его конечная цель? Как иначе объяснить всю эту любовь к жеманному разыгрыванию сценок? Его, видимо, обучала не жизнь в клане, а фильмы про пафосных мафиозников. Но Сатуру стоит записаться в школу актерского мастерства. Пока что Хенджин даже Золотую Малину ему не дал бы. — Как же ты любишь себя слушать, — слегка покачивая головой, ставит вердикт он, выдыхая очередную струйку дыма с запахом его укороченной на двадцати минут жизни. Разговоры с Сатуром имеют такой же эффект — впустую потраченное время. — Ты любишь сюрпризы? — Хенджин даже не думает отвечать, но Сатуру и не нужно. — Ставлю на то, что не любишь. Я прям вижу, как ты даже в детстве угрюмо смотрел на тех, кто пытался тебя удивить, — уверенно заявляет он. На самом деле, про сюрпризы Сатур угадал верно, но вот ошибся с тем, что кто-то пытался сделать их для Хенджина, когда тот был ребенком. Кому было дело? Подарков у Хенджина и позже в более взрослом возрасте не было. Если отец давал что-то ценное, например, часы — значит, в этом кроется выгода. Обычно обоюдная, но не всегда А подарки, вроде как, что-то безвозмездное? Чтобы порадовать человека? Чан один раз пытался. Маленький кремовый торт, свечки-цифры в честь дня рождения — друг посмотрел на его лицо и быстро понял, что ошибся. Но Хенджин… просто был удивлен. Редкое чувство. Свечки задул, но желание загадывать не стал и торт не ел. Сатур продолжает, а в его голос проникает все больше раздражающего веселья (Хенджин ошибся: даже Джисон эту клоунаду не переплюнет): — Но с этим сюрпризом даю гарантию — тебе понравится. Тебе же нравятся миленькие мальчики, да, Хенджин? — сигарета, которая снова должна была встретиться с его губами, останавливается. — Не мой типаж, но я тебя не осуждаю. Мне тоже понравился. Хенджин опускает руку, в которой была зажата сигарета, а затем и вовсе бросает ее вниз. Прикрыв глаза на секунду, он тихо выпускает воздух изо рта сквозь сжатые зубы, а затем, прикладывая усилие, старается ровно спросить: — Что ты сделал? — все равно выходит напряженно. Хенджину не нравится. — Ты забрал моего человека, я — твоего, — непринужденно поясняет Сатур. — Как по мне, все справедливо и честно. Интересно, когда концепция справедливости и честности начала его волновать? Сатур хочет Минхо взамен? Хенджин не согласится. Не потому, что Чонин ему не нужен, а потому, что заключать сделку с новым господином и надеяться на честный исход может только душевнобольной. К их числу Хенджин себя не причисляет. Хенджину нужен и Чонин, и Минхо. Главное, чтобы первый еще дышал. Сатур будто мысли его читает: — Да расслабься, жив он. Парень ведь ничего не знает. Стоило об этом сразу догадаться, зная твою скрытность. Вот я и отпустил его по доброте душевной. Взамен мне даже Минхо не нужен. — Хенджин сводит брови домиком, пытаясь просчитать, в чем именно здесь подвох. — Как я и сказал, это — подарок. И ты найдешь его там же, где он должен был остаться уже давно, — зло хмыкает Сатур. — Думаю, любому, кому ты нравишься, надо подлечить мозги. А я как раз знаю место, которое с этим хорошо справляется. До встречи, господин Хван, — добавляет он и заканчивает звонок. День, казалось, не мог стать хуже. Но вот на голову свалился сюрприз. Поводов их не любить теперь только больше. Хенджин пока не понимает, что с Чонином не так. Но что-то точно не так. И это вряд ли не серьезно. Ничего, скоро узнает. Разворачиваясь спиной к морю, Хенджин успевает сделать всего пару шагов от борта по направлению к трапу, когда снова кто-то звонит. Джисон. Теперь ясно, почему. — Хенджин! — галдит так, что Хенджину, уже спускающемуся с судна на землю, приходится отодвинуть телефон подальше от уха. — Я понимаю, что ты занят, обещаю, много времени не займу. У меня всего один простой вопрос, но он очень важный: Чонин сейчас не у тебя? Может, в других условиях Хенджин даже поиздевался бы ради собственного веселья: уж слишком отчаянно звучит обычно саркастичный и невозмутимый Джисон. Но сейчас не хочется. — Нет, — отвечает Хенджин. — Но я знаю, где он.