Wires

…I'm tired

Hey Lord, you know I'm tired of tears Hey Lord, just cut me loose

***

— Тогда мы его заберем, — говорит Джисон. Да так уверенно, что Хенджин замирает в двух шагах от черного мерседеса, дверь которого уже открыл водитель. — Что? — слово бездумно вырывается из головы прямо в динамик телефона. — Я имею в виду… — начинает Джисон, но прерывается. По словно прыгающему звуку его голоса понятно, что он куда-то спешно идет, видимо, пытаясь придерживать телефон у уха. — Мы с Сынмином сейчас поедем и заберем Чонина. Уже идем к машине, — говорит он, а затем следует звук, похожий на хлопок двери и звяканье ключей. Хенджину, по-хорошему, сесть бы в автомобиль и поехать прямо сейчас. Непонятно, кто из них ближе к психушке: он или Джисон. Где тусуется этот весельчак, помимо своего неоново-синего клуба, Хенджин понятия не имеет. Так что он может приехать первым. Забрать Чонина, отвезти к себе, вызвав заранее врача, и… сразу поехать на склад, где определенные мудаки уже заждались встречи с его ножом и глоком. Но что-то в этой последовательности действий… неправильно. Поэтому Хенджин продолжает стоять. Более того, разворачивается в сторону освещенного фонарями причала и автоматически шагает к нему. Не потому что хочется дойти до темного моря, а потому что стоять на месте невозможно. А уж усидеть во время разговора с Джисоном и подавно. — Хотите, чтобы его снова похитили? — спрашивает Хенджин, но тон его не столько недоуменный, сколько саркастичный. Вряд ли Джисон в типичном для себя стиле придуривается. Звучит серьезно, но говорит при этом какой-то откровенный бред. А если это ловушка? Что-то Хенджину подсказывает, что такой сюрприз маловероятен, но совсем со счетов он бы его не списывал. С Сатуром возможно все. Если уж и ловушка, то только для Хенджина. Может, пусть лучше сначала Джисон в нее попадется? Но это может и Чонину навредить… И тогда еще больше проблем вырисовывается: спасать не одну задницу, а две. — Вряд ли его снова похитят, если добровольно отпустили, — Джисон говорит это как само собой разумеющееся. Хенджин закатывает глаза на секунду, фыркая. Джисон же видел, на что способен Сатур. На своих ошибках никто не учится или что? От нервов мозги не работают? — В любом случае, я этого не позволю. Мы будем приглядывать за ним, — твердости в голосе Джисона не занимать, но Хенджин в нее не верит. — Я заметил, как хорошо вы приглядели, — отвечает он, даже не пытаясь уколоть этими словами Джисона. Бессмысленно. Эти олухи, которые именуют себя друзьями, не справились. Как можно было не уследить? Джисон говорит, что Чонина добровольно отпустили? Только подтверждает, что доверять ему заботу о парне не стоит. Очевидно, у этого якобы подарка от Сатура есть своя цена. И вряд ли маленькая. — Это… дело в другом, — тише начинает Джисон. — Я не думаю, что Чонину стоит находиться рядом с тобой. Особенно сейчас, — Хенджин слегка хмурится, пока Джисон продолжает говорить под грохот дверей лифта. — Он пережил… я даже представить пока не могу, что. Ему нужны близкие друзья. Те, кому он доверяет. Ему нужен покой и безопасность, — добавляет он, снова сопровождаемый звуком шагов. Вот она, первая здравая мысль. Учитывая своеволие и свободолюбие Чонина, ему вряд ли поможет незнакомая обстановка в его самом «любимом» месте — синдикате. Но слова Джисона мало что меняют. Хенджин, с одной стороны, может согласиться: учитывая, как в последний раз они поговорили с Чонином, друзья помогут лучше. Не говоря уже о новом (точнее, старом) «сюрпризе» в виде накрытого канала трафика, с которым надо разобраться как можно быстрее. Хенджин хоть и считает Джисона придурошным, верит, что о друге тот искренне переживает. Да и мозгов, чтобы не ехать в больницу, и денег, чтобы позаботиться о парне, у него хватит. К тому же, не покидает ощущение, что Сатур только и ждет, чтобы Хенджин привез Чонина к себе. Этот мудак мог придумать что угодно. Поэтому сомнительный Джисон в этом контексте звучит… не совсем уж плохо. От этой мысли что-то внутри чешется. Блять. — И вы сможете ее обеспечить? Безопасность? — выгнув бровь, уточняет Хенджин единственное, что не дает ему полностью согласиться с Джисоном. — Конечно, — мгновенно откликается тот. Все еще куда-то идет. — У меня тоже есть деньги и охрана, так что сил хватит. Мы — его друзья, так что он должен быть с нами, — Хенджин мысленно соглашается, но с пометкой, что это будет длиться максимум пару дней. Столько Чонину должно хватить, чтобы прийти в себя. Джисону об этом пока знать не нужно. — Мы уже едем, а ты наверняка сильно занят, так что… огромное спасибо за помощь. Я — твой должник. Хенджин усмехается. И врет, что уже едут, и сделал вид, что позаботился о его делах, так еще и быстро соскочил на благодарность и типичное «буду должен». На это ведутся все его клиенты? Впрочем, Хенджин не удивится, если дела обстоят именно так. Ему же нравится только последнее: Джисон будет ему должен. Это хорошо. Хенджин не будет напоминать, из-за кого небольшим ураганом прошелся Сатур. Может, Джисону нравится строить из себя добряка или он забывчив в силу обстоятельств. Или понимает, о чем и кого просит, и при этом его подгоняет срочность ситуации. — Доложишь, когда узнаешь, что с ним, — бросает Хенджин и заканчивает звонок. Да, Джисон теперь крупно ему должен. Не только за наводку, но и за то, что Хенджин дал ему возможность поехать за другом. Это решение ощущается как правильное и неправильное одновременно. Думать, почему все так противоречиво и запутанно, Хенджин не хочет. Ладно. Максимум два дня, пока он разбирается. А может, вообще один. Все равно Хенджину действительно есть, чем заняться.

***

Сынмин не сразу заметил это. Сначала было темно. Ведь в салоне ламборгини, который несется по ночной улице, обычно темно, если не включать верхний свет. Не то чтобы они рассекали в стиле гонок, но Джисон, крепко сжимавший руль, не медлил. Они сорвались так быстро, что взять кого-то еще для подмоги времени не было. Успели только номера заклеить — у Джисона был двусторонний оранжевый скотч в багажнике. Помимо него, была еще бита, чехол от гитары и два огромных пакета с надписью «Balmain», в которых, кажется, была одежда. Сынмин не спрашивал, а скрывал клейкой лентой возможные зацепки с одной стороны машины, пока Джисон делал это с другой. И хотя сначала они ехали одни, позже к их машине присоединилась BMW, которая выехала из переулка — Джисон позвонил кому-то, удерживая руль одной рукой, ведь останавливаться на красный он не собирался. Сынмин снова ничего не уточнял. Сердце колотилось, а челюсть, если ее открыть, наверняка пошла бы ходуном, ударяя один ряд зубов об другой. Оставалось только сжимать ее посильнее. Да и не то чтобы им хотелось вести беседы. Они не говорили с тех пор как, отчаявшись в поисках Чонина, решили позвонить Хенджину. Только испуганными взглядами обменялись, а потом кивнули друг другу, без сомнений решив, что им нужно срочно ехать. Зачем объявлять, а тем более, обсуждать, что вы в полном дерьме, когда оба зажимаете нос от тошнотворной вони? Поэтому Сынмин только успел захватить ноутбук, пока Джисон уверенно подводил Хенджина к нужному им решению. Было бы время, Сынмин бы даже поблагодарил парня, но все мысли были заняты тем, что встретит их по нужному адресу. Возможно, обмен беспокойствами помог бы. Сынмин не знает насчет Джисона, но сам он видел не город в свете ночных фонарей, а все самые страшные картинки, которые только мог породить его мозг. Будто перед глазами проектор развернули, решив показать ужастик. Не спросив, конечно, хочет ли этого он сам. Его воображению было с чего разгуляться: на коленях ноутбук, а на его экране — камера наблюдений. Сынмин уже подключался к ней. Всего месяц назад, но как будто это было в иной жизни: той, где Чонин только ввязался в работу с кланом, а Сынмин его в этом поддержал. Друг был на том же месте, с которого когда-то начинал поиски. Тогда он уверенно входил в психушку, а теперь лежал перед ее воротами на асфальте. Наверняка холодно — первый месяц зимы, который скоро закончится, так на друге еще и футболка. По крайней мере, он не внутри дурки, а перед ней. Однако тревогу это не унимало. Что-то здесь не так. И все то нестерпимо долгое время, что они ехали, Сынмин следил. Чонин не двигался. Конечно, картинка была не с точностью до миллиметров. Камера на высоте больше двух метров, поэтому приглядеться, дышит друг или нет, нельзя. Можно только смотреть, не двинется ли Чонин достаточно заметно или… не появится ли кто-то рядом. Но мимо никто не проходил. Поздняя зимняя ночь — люди либо в клубах, либо дома. Исключение, наверное, составят алкаши, бездомные или маньяки. Со стороны казалось, что Чонин был либо первыми двумя, либо жертвой третьего. Друг лежал на боку, свернувшись калачиком, так что видна была только одна часть лица, и то плохо. Но этого было достаточно, чтобы фонарь сверху высветил карту боли как для него, так и для Сынмина. Кровоподтеки на лице были еще хуже того синяка, который у Чонина остался из-за перестрелки и еще не успел сойти, а от носа и до верхней части губы — темная дорожка, наверное, крови. Даже издалека понятно, что обошлись с другом совсем не нежно. Остальные последствия, скорее всего, скрывались под одеждой. Сынмин привык переживать за Чонина во время операций. Это уже рутина жизни: сидеть у экрана и ждать. Не то чтобы он успокаивался со временем или благодаря растущему количеству успешных дел, но… Одно дело — ждать, не случится ли что-то плохое, и совсем другое — знать, что оно уже случилось. Более того, воочию наблюдать, при этом ничего не делая, кроме того, чтобы сидеть в ожидании. Зуд от этого был такой, что хотелось вылезти из собственной кожи, одолжив какую-нибудь ее часть другу, чтобы он выглядел здоровым. Но, может, она ему и не понадобится. Может, Чонин не двигается, потому что мертв. Никаких признаков жизни он не подавал. Сынмин даже моргнуть боялся: вдруг именно в эту секунду рука или нога чуть сдвинется? Друг ненадолго откроет глаза? Однако Чонин продолжал лежать, напоминая беззащитное животное, которое избили больные на голову люди и оставили умирать прямо посреди улицы. Сынмин даже не знал, что умеет так сильно волноваться. Что его нервная система способна выдержать такое. Хоть она и перегрелась от напряжения будто ноутбук с кучей открытых вкладок и программ, но все еще работает. Медленно, из последних сил. А еще Сынмин не знал, что Джисон умеет стрелять. Хотя, конечно, умеет. Как без этого. Сынмин просто никогда не думал о Джисоне, редко с ним виделся, вот и удивился, когда тот достал из бардачка беретту и уверенно сжал ее в руке. — Жди здесь, — посмотрев на него в зеркало заднего вида, предупредил тот, когда Сынмин сказал, что рядом с Чонином все еще никого нет. До психушки оставалось несколько метров. Сынмин снова не спрашивал, потому что и так все понял. План простой: Джисон останавливается максимально близко рядом с Чонином, уже подмигнув фарами машине позади. Затем выходит, оглядываясь по сторонам, а вместе с ним из машины выбираются еще двое крепких мужчин с теми же пистолетами наготове. Джисон аккуратно поднимает друга — Сынмин уже открывает дверцу своего заднего сиденья. Они укладывают его, Сынмин закрывает дверь, а Джисон уже спешит обратно к водительскому месту. Ничего сложного. Удивительнее всего то, что это сработало. Без осечек и неожиданных поворотов. Они забрали Чонина — и никто не последовал за ними. Никто не сел на хвост, не открыл перестрелку. Ни-че-го. Так не бывает. Должен быть подвох. Сынмин верит не в доброту людей, особенно, если они преступники, а в то, что у всего есть своя цена. Но тогда, сидя в темном салоне автомобиля, Сынмин взял перерыв от представления худших сценариев: Чонин наконец-то был рядом. Голова друга покоилась на его коленях, заменив ноутбук. Средний и указательный пальцы сами потянулись к его шее — пульс был, и даже не чересчур медленный. Дыхание глубокое и редкое, но стабильное. Друг спал, а не умирал. Сынмин и сам смог отмереть, сделав глубокий вдох через нос. Чонин немного хмурился, пытался руками прикрыть тело, а кожа была холоднее привычной температуры. Сынмин снял свою спортивную куртку, чтобы укрыть руки и грудь друга, скрыв подвох, который так искал. Джисон, заметив его движения, отдал и свою куртку с переднего сидения. Сынмин даже успел разозлится, что не додумался утеплить друга сразу же. Мозги соображали так же хорошо, как работает ноутбук, который подхватил вирус. Малварь Сынмина в этом случае — его же чувства. Он не помнит, было ли у него когда-нибудь такое сильное желание обнять человека. Прям до хруста костей. Но даже если бы мог, не стал бы. Сделал бы это осторожно — Чонину и так хватило. И хотя верхний свет он не включал, чтобы не мешать Джисону, который продолжал крепко сжимать руль, и не будить друга, который мог проснуться от освещения, фонарей с улицы хватало, чтобы разглядеть… — У тебя есть влажные салфетки? Джисон включил фонарик на телефоне. Держа его, той же рукой он открыл бардачок и, отвлекшись от дороги, осмотрел, что внутри. Полминуты копошений и в руках Сынмина была упаковка. Через три антибактериальные салфетки, дорожки засохшей крови из носа Чонина больше не было. А у Сынмина, прощупавшего нос друга, не было страха, что тот еще и сломан. Облегчения от этого у него, как и у Джисона, которому он тихо рассказал о состоянии Чонина, не было. Негде ему появиться, когда каждая мышца в спазме от напряжения. Хотелось, конечно, расслабиться — после последних двух дней нервы стали не просто потрепанными, а будто обожженными. Хотелось сказать себе: они вернули Чонина, теперь он рядом с ними, живой. С одной стороны, удавка на шее немного ослабевала, с другой — стойкое ощущение, что здесь какой-то обман, не покидало. Оно будто горчило на языке, ведь это понятно даже ребенку: плохие парни не отдают заложников целыми и невредимыми, с великодушием заботясь о чувствах близких. Тем более не отдают, когда плохой парень не то что плохой, а отбитый на всю голову. Да, тогда все дело было сначала в темноте и беспокойстве, а затем в двух куртках, служащих небольшим одеялом. Сынмин не мог оторвать взгляд от расслабленного лица Чонина, который немного приоткрыл рот во сне. Он не пытался что-то рассмотреть, ведь он не профессионал в медицинских делах, тем более, Джисон по дороге позвонил своему врачу, разбудив посреди ночи. Конечно, в больницу ехать никто не собирался. Как не собирались они возвращаться в их с Чонином дом. Если полупустую квартиру, в которой практически все упаковано по коробкам, можно так назвать. Переезжать нужно завтра. Точнее, уже сегодня — первый час ночи на экране блокировки телефона. Периода лучше для смены жилья и не придумаешь, конечно. Хотя, учитывая выходку Сатура, который мог пронюхать, где они живут, сменить пришлось бы так и так. В общем, безопасной квартиры на ближайшие дни у них с Чонином не было — новую еще надо обустраивать, хотя она уже проверена на пригодность и связь соседей с криминалом. А у Джисона безопасная квартира как раз была. Квартира. Не пентхаус. Удивительно, ведь такие люди, как Джисон, живут обычно в нем. А еще — в другом районе. Не в том, где его ламборгини в итоге остановилась, хотя соседи на парковке были тоже далеко не скромные. Когда они дошли до лифта и Джисон попросил Сынмина нажать на цифру пятнадцать, тот все же поинтересовался насчет местоположения вслух. — Зачем? Район хороший, до клуба недалеко, — тихо ответил Джисон, видимо, чтобы Чонин, которого он держал на руках под шеей и коленями, не проснулся. — А до родителей было бы сильно ближе. Да и все эти знакомые лица каждый день наблюдать, — он на секунду демонстративно скривился. — Приятного мало. Хоть и не самый элитный район, и не пентхаус, но квартира все равно была просторной: кухня, гостиная, две спальни и две ванные комнаты. По размеру как две с половиной той квартиры, из которой Сынмин с Чонином будут съезжать, так что дешевой не назовешь. И дело не только в современном минималистичном дизайне и темном дереве мебели: свет автоматически включился, как только Джисон зашел в прихожую, а Сынмин за ним, закрывая дверь. Камер он тоже прилично насчитал: и на парковке, и в холле, и в лифте, и в коридоре этажа. Возможно, стоит подключиться. По крайней мере, здесь и правда заботятся о безопасности жителей. Сынмин все еще ничего не знал. В квартире свет уже был, но Чонин был накрыт курткой и прислонился головой к груди Джисона. Сынмин беспокоился лишь о том, насколько большими будут гематомы и синяки у друга под футболкой. И все еще не мог поверить в происходящее: намеков на слежку он не заметил. Пока все было пугающе тихо, были дела поважнее. Они уложили Чонина на кровать во второй спальне, сразу закутав в толстое пуховое одеяло, и решили не трогать до скорого прихода врача. Вдруг сделают что-то не так? В итоге… они вообще ничего не делали. Стояли рядом, завороженные, и не могли уйти. Большая кровать Джисона будто поглотила Чонина: таким маленьким он казался, даже когда уже лежал на спине, не пытаясь свернуться на боку, как было раньше. Сынмин не знает, о чем тогда думал Джисон, но вот он хотел, чтобы друг проснулся. Всего на минуту. Чонин бы открыл глаза, посмотрел на них и показал, что он живой, привычный и родной. Не то чтобы и так не было понятно, что его не убили, но… похоже, сердце, которое тосковало по другу, нуждалось в этом подтверждении. Позже Сынмин подумает, что лучше бы все осталось так, как было, но это будет потом. Так что… да. Он не сразу заметил две крохотные красные точки на руке Чонина: одна ближе к запястью, другая на сгибе локтя. Вокруг нее уже образовалось покраснение, будет небольшой синяк. И это не что-то очевидное и бросающееся в глаза, но Сынмин, если бы обратил внимание, то понял бы все сразу. Может, и хорошо, что заметил все врач, который первым делом решил поставить катетер, но остановился. Сынмин сохранил себе немного нервных клеток, которые, правда все сразу уничтожились, когда мужчина средних лет будничным тоном сказал то, что кулаком прилетело в солнечное сплетение: — Еще его нужно проверить на наркотики. — Что? — опешил Джисон. Спасибо ему, потому что Сынмин в тот миг забыл, как разговаривать. Врач как раз светил фонариком в глаза все еще спящему другу. — У него зрачки расширены, а на руке следы от уколов, — объяснял мужчина все еще таким бесстрастным голосом, будто нет в этом ничего особенного. Для него, наверное, и нет. А для Сынмина… Со своего расстояния в пару шагов от кровати, только тогда, когда врач и сказал, и указал на руку, которую дополнительно повернул для обзора, он наконец-то заметил это. И удивился, как не сделал этого сразу. Сынмин словно потерял сознание. Внешний мир перестал существовать, погрузившись во тьму — завесу, которая ограждала его от реальности. Все тело онемело, стало невесомым, а череп ему разрезали, достав оттуда мозг — образовавшееся пустое место набили ватой. Что еще говорил врач он не то чтобы не помнит — не слушал. Сложно было оторвать взгляд, и в то же время тошнота поднималась к горлу от картины приставленного катетера к изуродованной руке. Понятно, что он нужен для того, чтобы взять кровь на общий анализ, точнее, уже не только на общий, и все же… Сердце побежало стометровку, и захотелось вслед за ним выбежать из комнаты. Но пришлось сдержался. Может, если бы попытался встать, ничего бы и не вышло. Чонин спал и выглядел… как обычный Чонин. И это чуть успокоило панику и заглушило воспоминания о стеклянных мутных глазах, в которых должна была быть любовь. Сынмин себя накручивает. Не может же каждый его родной человек быть наркоманом, верно? Чонин, конечно, родной не по крови, но этот фактор для родства незначим. На руке друга лишь небольшой синяк — не темные уродливые гематомы, которые были у родителей. Все не так плохо. С Чонином все будет по-другому, он быстро поправится. Друга ведь пытали. Могли ввести под кожу что угодно, лишь бы он раскололся. Он же не сам — ему не дали выбора. Так что все наладится. Это же Чонин — его лучший друг, которому нужно помочь пережить первые дни ломки, ведь они самые тяжелые. Иначе и быть не может. Сейчас он придет в себя и они с Джисоном позаботятся о нем. А может, не наркотик ввели… но Сынмин сразу отказался от этой мысли. Лучше рассматривать самые неприятные сценарии, чем строить из себя наивного дурака, который потом жестоко разочаруется. Сынмин, конечно, лукавит, потому что действительно самый неприятный исход он не рассматривал — кишка тонка. Даже допускать эту мысль было невыносимо, поэтому он пытался отогнать от себя всех призраков воспоминаний, которые вылетали из темных уголков далекого детства. А если бы Чонин умер? Их последним разговором была бы ссора, которая так некрасиво и резко оборвалась. Сынмин бы винил себя до конца дней, а друг, наверное, вспомнил бы об этом перед тем, как его линия жизни оборвалась. Но этого не произошло, и у них есть возможность все исправить. Если Чонин после всего произошедшего вообще будет злиться — Сынмин уже и забыл. По крайней мере, так он себя успокаивал, пока друг не пришел в себя. Сегодня Сынмин спал так же плохо, как и вчера. Вместо глубокого сна у него было состояние, когда он не понял, задремал он или ему показалось. Рваное и странное, оно усиливалось из-за слипавшихся век и тусклого освещения комнаты одним ночником, который стоял на деревянном комоде рядом с кроватью. И хотя причина недосыпа второй день все та же — беспокойство за друга — в этот раз Сынмин боялся не за то, где Чонин, а за то, что с ним все-таки случилось. В целом, он мог лечь спать в гостиной на диване, который раскладывался так, что становился еще одной большой кроватью. Джисон предложил обустроиться, отдохнуть, когда сам он посидит с другом, но нет, спасибо. От мысли о том, что Сынмин пропустит момент, когда Чонин наконец-то проснется, в груди будто жуки копошились и горечь подходила к горлу. Так что он остался рядом, оперся спиной об один подлокотник и свесил ноги со второго. На таком же кресле устроился Джисон. «Спал» он так же. В отличие от Сынмина, который иногда брал ноутбук в руки, чтобы проверить камеры рядом с их домом и с клиникой — на всякий случай — Джисон что-то делал в телефоне. И судя по цветному миганию света на его лице и движениям пальцем, большую часть времени он во что-то играл, а оставшуюся — что-то писал или смотрел в потолок. У всех свои способы справляться с напряжением и бороться со сном. Не то чтобы им было, что делать: врач наклеил пластырь на порез на шее и обработал раны, которых, помимо уже увиденных лица и шеи, было немного: кровоподтек на ребрах и синяк на внешней стороне голени. Исключая легкое переохлаждение, которое вылечит теплое одеяло, серьезной угрозы для жизни не было. Госпитализация или постоянное наблюдение врача не нужно — только время, чтобы восстановиться, и обезболивающее. С первым Чонин как раз и справлялся: спал крепко, даже не двигаясь. Как убитый. От мысли об этой метафоре у Сынмина все сжалось в груди. Так что делать им с Джисоном было нечего. Наверное, можно было поговорить. Но что обсуждать? Пытки, Сатура, Хенджина? В тот момент все казалось второстепенным. В голове крутилось только: «надо проверить на наркотики». Будто сломанная пластинка, которая повторяет одни и те же три секунды в песне, эти слова не покидали его разум. По анализу крови результаты придут где-то через день. И тогда… Сынмин, честно говоря, не знал, что тогда. Он морально готовился, хоть и невозможно тут подготовиться, и тщетно пытался не думать обо всем этом, занимая мозг пустым просмотром камер. Мало ли, что ему вкололи? Может, тоже взяли кровь? Синяки на руке, учитывая обстоятельства, не что-то из ряда вон. А то, что у Чонина расширены зрачки… мало ли, что это. Наверное, есть какие-то еще медицинские причины. Какие? Сынмин не знал, и даже не пытался найти. Зачем себя заранее разочаровывать? И хотя обычно он не из тех, кто бежит от фактов, тем более от тех, что перед его глазами, Сынмин хотел надеяться на лучшее. Это «лучшее» было абстрактным, невообразимым и туманным, но, наверное, надежда всегда такая — далекая и призрачная, словно мираж в пустыне. И потом, когда в итоге все идет не так, она оставляет тебя с опустошенным ощущением бессилия: будто пески засасывают. Сынмин поймал себя именно на таком чувстве, когда Чонин пришел в себя. Они с Джисоном даже не сразу заметили, в очередной раз клевали носом: спать хотелось жутко. И только когда друг, откашливаясь, попытался привстать, они, развалившиеся в креслах, встрепенулись. Сердце Сынмина снова забилось часто-часто: смесь тревоги и радости, которая бодрила не хуже крепкого кофе. Друг проснулся вместе с городом, ранним утром. Из-за отека на лице у него не получилось раскрыть глаза широко, а с его лисьим разрезом и вовсе получились узкие щелочки. Сынмин от этого не мог не умилиться. А может, дело в том, что Чонин проснулся и все внутри одновременно оттаяло и напряглось еще сильнее. — Йенни, — выдохнул Джисон, пока Сынмин, задержав дыхание, не мог вымолвить и слова. Что-то сдерживало его. Даже от того, чтобы подойти к другу ближе. Не то чтобы между ними была стена, но появилась какая-то пустота, которая страшила Сынмина. Джисон подбежал к Чонину, чтобы помочь ему присесть. Обычно друг отказался бы от помощи, но не в этот раз. Чонин пытался осмотреться вокруг, ни на чем не задерживая взгляд. Сынмин все еще стоял в одном шаге от кровати, замерев. — Где… я? — прохрипел Чонин, откашливаясь. — Не волнуйся, Йенни, ты у меня дома, — ласково и осторожно успокоил его Джисон, который присел рядом на край кровати. — Все хорошо, ты теперь в безопасности. Вчера желчь зависти подкатывала к горлу от мысли о Джисоне, но сегодня… хорошо, что он взял это на себя. Сынмин не уверен, что смог бы. Но друг, услышав Джисона, успокаивается, перестает вертеть головой из стороны в сторону и… смотрит на него. Взгляд все еще рассредоточенный, немного мутный. Сынмина что-то держит за горло, ускоряя сердцебиение, но он все равно приподнимает уголки губ в ответ. Какой еще взгляд был бы у заложника, которого вчера взяли в плен? Это нормально. Сынмину нужно перестать связывать настоящее с прошлым. Это не только глупо, но и некрасиво по отношению к другу, который ни в чем не виноват. Умел бы разум управлять чувствами, жить было бы легче. Чонин немного зависает, смотря на него, но уже в следующую секунду скукоживает все лицо, будто лимон съел. Медленнее обычного он подносит ладонь к виску и слабым голосом говорит: — Голова раскалывается. Джисон не медлит, сразу выдавливает белую овальную таблетку из пластины, которую оставил им врач. Мужчина сказал, что капельница или укол не нужны, но обезболивающее каждые шесть часов стоит принимать. — Вот выпей, — протягивает он Чонину таблетку и высокий стакан воды. Все еще сильно нахмуренный, друг медленно поднимает руку, которая ближе к Джисону. Его пальцы уже тянутся к стакану, но даже со своего места Сынмин видит, что они немного подрагивают. Джисон меняет свой план в мгновение ока: сам подносит таблетку ко рту Чонина, ждет, когда тот возьмет ее внутрь и подставляет стеклянное горлышко к его губам. Что-то в этом бессилии друга, в его слабо дрожащих руках пережимает Сынмину всю грудную клетку. Воздуха в комнате резко становится меньше. Хочется столько всего сказать. Столько вопросов, которые трепещущими бабочками пытаются вырваться из груди, но в итоге только ударяются об ребра, так и не вылетев наружу. Хочется обнять Чонина, положив его голову себе на плечо, ощущая его дыхание на затылке, и прислониться собственной сверху. И вот так, не смотря друг другу в глаза, признаться, как он беспокоился, как сожалеет и как надеется, что они никогда больше не будут ссориться — это отвратительно. Сынмин бы сказал, что не ждет ничего в ответ, а хочет, чтобы все вернулось на свои места и стало, как раньше. Давай все забудем и пойдем дальше, хорошо? Сынмин и сам знает, что ничего из этого не сказал бы и не сделал. Он не такой человек, хоть иногда и хотел бы им быть. А уж рядом с Джисоном… Но что-то позволить себе он может. Вопрос, который он держал в себе последние минуты, сам вырывается из него, больше не выдерживая высокого напряжения в груди: — Йенни, как ты? — спрашивает он, когда друг уже запил таблетку. Голос не дрожит, но Сынмин все равно чувствует себя так, будто просит милостыню посреди улицы. Чонин, снова нырнув под одеяло, переводит на него взгляд. Почему так неловко? Будто тебя под микроскопом рассматривают, но у друга все еще опухшие веки, как и все лицо в целом. И когда он говорит, то его голос, как и весь вид, усталый, будто ему тяжело вытаскивать из себя полноценные предложения. А может, и не будто. — Я… — Чонин моргает, опуская взгляд, и собирается с мыслями пару секунд. — Нормально. Все болит, но я в порядке, — бормочет он, переводя взгляд поочередно на Сынмина и Джисона, стараясь при этом приподнять уголки губ. Выходит слабо. Наверное, если бы за окном не поднималось солнце, которое добавляло легкого утреннего света стенам комнаты и лицу друга, то Сынмин бы и не заметил улыбки. — В порядке?! — громко возмущается Джисон, но сразу же поджимает губы, когда Чонин вздрагивает в испуге. Сынмин поддерживает возглас Джисона и при этом хочет стукнуть его по голове. — Ой, прости, Йенни, — в разы тише. — Но… я с трудом тебе верю. Расскажешь нам, что случилось? Как… что вообще произошло? Стал бы кто-то на месте Чонина говорить что-то другое? Может, он не хотел, чтобы они с Джисон беспокоились? В ответе друга не было ничего такого, и все же… А может, проблема в Сынмине. — Можешь не сейчас, мы не настаиваем, но… — начинает он. — Мы должны знать, — настойчиво заканчивает Джисон, обратив слегка испытующий взор на Чонина. В комнате повисает тишина. Сынмин, устав переминаться у подножья кровати, опускается на свободную сторону кровати, разворачиваясь корпусом к другу. И только тогда, когда Чонин переводит взгляд с него на Джисона и обратно, понимает, что это выглядит так, будто они не дают ему выхода, заставляя ответить на вопрос. Может, Сынмин так подсознательно и хотел. Изнывать от неизвестности уже нет сил. Чонин, дав себе время на то, чтобы собрать мысли в кучу, откашливается: — Ну, не то чтобы я сам все понимаю и могу объяснить. Меня схватили почти посреди улицы и привезли на какой-то склад. А потом пытались вытрясти только одно: где сейчас Минхо, — ровно и все еще медленно рассказывает друг. — Я не знал, и в какой-то момент до них наконец-то дошло, что это правда… так что, помучили и отпустили, — пожимает он плечами в конце и поджимает губы в стиле: «вот и все». Помучили и отпустили? Очень в стиле Сатура, лабораторию которого обчистили. В целом, в преступных группировках же именно так и работает: не знаешь — ладно, мы тебя отпускаем в добрый путь. — Так легко отпустили? — уточняет Сынмин, стараясь не выдавать голосом свое недоверие. Чего-то не хватает. И не одной детали, а целого куска текста. — Не могу сказать, что для меня это было легко, — бросив на него взгляд, более низким голосом отвечает Чонин. Сынмин отводит взгляд: он совсем не это имел ввиду… снова друг его неправильно понял. — Но они заняты своим переворотом. Мне так и сказали, что мало времени, и это сыграло в мою пользу, — помолчав немного, может, почувствовав, что Джисон и Сынмин все еще сбиты с толку происходящим и его ответы не помогают, Чонин добавляет с неловкостью и явным сомнением. — Еще… мне кажется, Сатур хотел выбесить Хенджина. Из-за того дня в клубе подумал, что я ему важен. Это не оправдание. Выбесить можно и пулей в лоб. Или подарком в виде отрезанных пальцев в изысканной шкатулке. Звучит гораздо логичнее чем то, что сказал друг. Но где-то он прав, ведь Сатур сам позвонил Хенджину, рассказав, где Чонин… И при этом Сынмин все больше не может отделаться от липкого и неприятного ощущения, что все неправильно. Что Чонин… врет. Нагло врет им двоим. Друг скорее бы песка с пляжа поел, чем лгал бы про человека, который отравил всю его жизнь. Тогда зачем? А может, вскрылась какая-то новая информация о роли этого отбитого преступника в жизни Чонина? И все, что они знали о нем — ложь? Тогда бы Чонин рассказал им, он все рассказывает. Друг, несмотря на свою деятельность, не хранит от них секретов. — И все? — аккуратно уточняет Джисон, приподнимая брови. — Больше ничего… необычного не было? — А что-то должно быть? — ощетинивается Чонин, зыркнув на него. Вообще, должно быть. Хотелось бы услышать историю, откуда эти красные точки на руке, которые сейчас, правда скрыты за одеялом. Кажется, на это и намекал Джисон. Чонин думает, они ничего не заметили? Но Сынмин, даже если наступит самая неловкая тишина, вряд ли заговорит об этом. — Ничего, Йенни, — идет на попятную Джисон. — Прости, что наседаем с вопросами, — Сынмин закусывает щеку: они и правда какие-то отвратительные друзья, раз первым делом вытряхивают информацию из друга так, будто его снова пленили, только теперь близкие. — Не пойми нас неправильно, но мы беспокоимся. Из плена так просто не выпускают, и если есть что-то важное, — тверже повторяет Джисон. — То мы бы хотели… — Все нормально, — обрывает его Чонин. — Правда. Меня немного разукрасили, — он приподнимает уголки губ, но видя, что никто не улыбается в ответ, опускает их. — Но сказать мне было нечего, так что, — друг слегка пожимает плечами. Сынмин быстро переглядывается с Джисоном. Они редко разговаривают, но Сынмин уверен, что тот думает то же самое: Чонин совсем не тронул тему того, что на его руке есть кое-что необычное. Наверное, они трусы, раз не могут спросить, а может, оба хорошо знают, как обычно ведут себя наркоманы. И хотя у Чонина из явных признаков только следы на руке, а все остальное можно списать на последствия тяжелого плена, Сынмин, как и Джисон, все понимают, только озвучивать при друге не собираются. — Как вы меня нашли? — подает голос Чонин. — Хенджин помог, — отвечает Джисон, на что друг приподнимает брови. Его глаза за время их разговора постепенно раскрылись до привычного размера, а после услышанного стали в разы шире. — Ему Сатур рассказал, где тебя искать. — И он позвонил вам, чтобы вы меня забрали? — немного подумав, спрашивает Чонин, сведя брови в неуверенности. Но, к счастью Сынмина, расстроенно он не звучит. Было бы славно, если бы Хенджин сделал именно так. Но Сынмин, в панике уловив всего лишь обрывки их с Джисоном разговора, сомневается, что глава клана проявил бы такое великодушие. Хорошо, что уговорами занимался не Сынмин — скорее всего, успехом бы они не завершились. У Джисона же, напротив, язык подвешен неплохо. Сынмин благодарен — мало кто в жизни помогал ему в тяжелых ситуациях. — Нет, — отрицательно покачивает головой Джисон. Чонин все еще не выглядит расстроенным. — Так получилось, что я вовремя позвонил ему и все узнал. А потом мы договорились с ним, что заберем тебя. Джисон не добавляет, где именно они его забрали, а Чонин и не спрашивает. Знает ли он? Или ему неинтересно? В любом случае, напоминать другу о психушке желания у Сынмина нет. Знает ли Джисон о том, насколько это мерзкое место? Скорее всего, это же его работа. — А он… собирается прийти? — неуверенно спрашивает Чонин. Непонятно только, с какими мыслями или надеждами он этим интересуется. — Йенни, я не думаю, что тебе стоит видеться сейчас с Хенджином… — Да, — резко перебивает Чонин, не давая Джисону продолжить. — Ты прав, нам не стоит сейчас видеться, — кивает он, уводя взгляд в сторону. В любой другой ситуации Сынмин бы обрадовался его словам. Приятно слышать что-то разумное от друга, особенно в отношении Хенджина, но… это заявление, высказанное так быстро, будто Чонина чем-то обожгли, только больше настораживает. Пристальный взгляд Джисона дает понять, что Сынмин в этом чувстве не одинок. — Он врет, — говорит Сынмин, как только они остаются на кухне, оставив Чонина отдыхать в спальне. Фраза выходит слабо, с придыханием: будто не факт озвучил, а на исповедь пришел. И хотя сознается в чужом грехе, ощущается он почему-то тяжелее собственного. Джисон кивает: — Да, — тоже тихо. Будто они действительно на исповеди в церкви, а не посреди комнаты с хорошей звукоизоляцией. — Джисон, — имя ощущается таким непривычным на языке, будто Сынмин еще не распробовал. — Ты же понимаешь, что с ним могли сделать? Хотелось бы, чтобы Джисон сказал, что он сумасшедший. Но тот лишь молчит, а в глаза не смотрит, задумавшись о чем-то своем: губы плотно сжаты, челюсть напряжена. Ладно. Сынмин сам это скажет. При друге озвучить он не мог, но почему-то все равно нужно, чтобы кто-то это услышал. — Ему могли вколоть… — или не скажет. Последнее слово застряло, будто кость встала поперек горла и просто так откашлять ее не получится. Сынмин не может избавиться от этой мысли. Он никогда не обладал желанием поиздеваться, попытать кого-то, редко чувствует в себе достаточно запала, чтобы злиться до той степени, где хочется серьезно ударить. И при всех этих различиях, если бы он был на месте Джеффа Сатура, то вколол бы… свой наркотик. Даже не тот, который пошел на рынок, а прототип похуже. Сынмин уже думал о том, что Минхо создал не просто новый товар, а орудие пытки, действенный способ разобраться с врагами. Смысл доставлять удовольствие своему пленному, если за этим не стоят разрушающие последствия? Смерть — не самое худшее, что может случится. А наркотики — та же смерть, только отложенная во времени. Для Сынмина все самым некрасивым образом сходится. Будто идеально подходящие друг другу пазлы, которые почему-то дают не ту картинку, которую ты бы хотел увидеть. Джисон так и не заканчивает за него фразу. — Мы будем присматривать за ним, — вместо этого твердо говорит он, пристально смотря Сынмину в глаза. — Подождем результаты, что скажет доктор Ким. Он профи, так что если будет что-то серьезное, он будет знать, что с этим делать, — Сынмин согласно кивает. — Что скажешь Хенджину? — То же, что сказал нам Чонин. Какая-то непрекращающаяся цепочка вранья. Но Сынмин поступил бы так же. Он тоже не хочет, чтобы Хенджин как-то вмешивался. Тем более, ждать хорошей помощи от него не стоит. Единственное, что не дает покоя — наличие у главы клана Ли Минхо. Если это окажется его разработкой, может, он знает, что с ней сделать? А может, он знает только как подсадить на иглу, но не помочь слезть с нее. Так что спешить говорить правду точно нет смысла. — Ляжешь в гостиной? — вдруг предлагает Джисон. — Я разберу диван, могу дать что-то из своих вещей. Кажется, у меня даже запасная щетка где-то была. Сынмин уже хочет отказаться, но потом вспоминает, что его ждет сегодня ночью: переезд. На это нужны силы. Надо поспать, чтобы снять усталость хоть немного. — А ты? — А я приготовлю завтрак, Чонину нужно поесть, — сам себе кивает Джисон. — После обеда мне нужно съездить в клуб по делам, к этому времени я тебя разбужу. Будем меняться как караульные на посту, — хмыкает он. Сынмину неловко от того, сколько на себя берет Джисон. И еще хуже, когда ему нужно озвучить следующее: — Ночью мне нужно будет уйти, чтобы перевезти вещи. Мы хотели переехать в новую квартиру. Ночью, скорее всего, Чонин будет спать, так что ничего страшного, как раз самое удобное время, но оставлять его совсем без присмотра нельзя. Значит, Джисону придется не спать как минимум полночи, пока Сынмин постарается побыстрее все закончить. — Перенести нельзя? — Нет, — Сынмин мотает головой. Он бы и правда хотел перенести, но некуда: новые жильцы заедут уже завтра. А на склад везти толку ноль. — Я могу чем-то помочь? — предлагает Джисон. Сынмин немного подвисает от его… легкости. Не той воздушной и инфантильной, а той, где тебе с человеком просто и ненапряжно. — Нет. Я уже обо всем договорился, надо только проконтролировать, — от мысли об этом усталость накрывает с большей силой: в переездах ничего приятного нет. — Мы собирались делать все ночью, так что Чонин уже будет спать к этому времени. — Тогда, когда ты вернешься, я лягу спать, — спокойно соглашается Джисон. — В любом случае, давай, ты первый. Из нас двоих тебе отдых явно сейчас нужнее. Сынмин не сомневается, что выглядит ужасно. С одной стороны, он еще может продержаться, потому то нет такого чувства, что силы совсем иссякли, но с другой… есть подозрение, что как только голова коснется подушки, сон его накроет. Вялыми и обессиленными они с Джисоном никому не смогут помочь. — Спасибо, — мягко говорит Сынмин. Таким тоном он пользуется редко. — Не за что, — отвечает Джисон, слегка растягивая уголки губ. — Нет, я серьезно. Спасибо за все. Ты так помог… без тебя я бы так хорошо не справился, — тише добавляет Сынмин. Если бы вообще справился. Скорее всего, пришлось бы упрашивать Хенджина на визит в гости. — Чонин и мой друг тоже, так что… все еще не за что, — Джисон с легкой улыбкой пожимает плечами. Он, оказывается, добрый. Сынмин раньше не думал о нем в таком качестве, но он и в целом редко о нем вспоминал. А теперь… уголки губ слегка вздрагивают в желании улыбнуться впервые за последние дни.

***

Предателя они вычислили не сразу. Чан редко видел Хенджина таким раздраженным. Не злым, но, может, лучше бы было так. Злость охлаждает и фокусирует разум, а Хенджин был таким наэлектризованным, что, казалось, положи на него руку и шибанет током. С виду, конечно, он был спокоен, но обмануться этой напускной бесстрастностью мог только слепой. Так что Чан держался в стороне, пока друг пытался выбить информацию из всех пяти пленных. Один сменялся другим на подвесных крюках, и все, как один, ничего не знали. Поэтому и конец их жизни был одинаковым: пуля в лоб. Исключение — Ники. Тот успел застать Минхека, но служит клану всего два года. Парень способный, раз за такой короткий срок ему стали доверять поставки наркотрафика прямо в порту. Правда, как выяснилось, как раз та, которая оказалась паленой, была его первой. А та, на которую приехал с неожиданной проверкой Хенджин, — второй. После этого сложить два и два было нетрудно. Куратор Ники, его старший брат и локальный босс, которому он отвечал, — Лим Сонджэ — был вызван посреди ночи. Пришел он не на своих двоих: парни больше него вдвое затащили на склад под аккомпанемент отборной брани. Сердце Чана сочувствует Ники. Предателем оказался его наставник, человек, который учил выживать в клане, был авторитетом… который в итоге с пеной у рта заявлял, что Хенджин своего места не достоин, и как он в подметки не годится Сатуру, который поднимался с самых низов, а не пришел на все готовенькое. Друг и бровью не повел. Чан, если бы не боролся с желанием избить предательское отребье до потери сознания, погордился бы. — Веришь в то, что он говорит? — с опасным спокойствием спросил Хенджин, повернув голову в сторону ошарашенного Ники, глаза у которого были по пятьдесят вон. — Н-нет, господин, — быстро замотал головой парень. Удивительно, что Лим не пытался запудрить мозги своему подопечному. С другой стороны, мало кто так рисковал бы. Если секрет знают двое, то один обязательно проколется. В итоге, предаст свой же: либо из-за чувства долга, либо из-за потенциальный выгоды выслужиться перед боссом. Куратор Чана тоже не пытался склонить его к сотрудничеству с полицией. — Давай, разберись с ним, — небрежно, будто предложил купить яблоко в карамели у фургончика с едой, сказал Хенджин, вложив пистолет в руку Ники, глаза которого все еще были красноватыми из-за недавних слез. И не только — в них с каждой секундой нарастал страх. «Или я сам разберусь с ним, а затем и с тобой» — не озвучил Хенджин, но услышать эту мысль было несложно. Вместо этого друг сложил руки на груди и оценивающе поглядывал на парня, который явно не понимал, как все это может происходить, так еще и с ним. Да, в этой ситуации Чану жаль Ники больше всего. Он редко сочувствует кому-то, но… он прекрасно понимает, как это тяжело. Наставить пистолет на человека, который был для тебя, конечно, не всем, но очень важной частью, особенно, когда ты еще совсем юн и тебе нужна крепкая опора — такого он врагу не пожелает. Хотя бы это было не сраное сотрудничество с копами, но можно ли говорить, что какое-то предательство лучше, а какое-то — хуже? Вряд ли. Ники, как и Чан, сделал правильный выбор. Предателям нет прощения, и иногда возмездие надо вершить своими руками. Это… сильно меняет. Становишься взрослее, когда впервые осознаешь, насколько важно доверие и как легко его потеря может тебя подкосить. На время, но этого с лихвой хватает, чтобы стать аккуратнее и серьезнее. Надо будет навестить парня. Но сначала Чан проведает Минхо. И так задержался, не выполнив вчерашнее обещание. Костяшки ударяются о дверь, выдавая негромкий стук, и Чан надеется, что Минхо уже проснулся. Шесть с половиной утра — идеальное время, когда лаборатория еще не начала работать. Так что Минхо, по идее, сейчас в комнате, а не на минус первом этаже. Если все же там, Чан спустится. Как и Хенджин, он сегодня не спал и не собирается. Сколько было таких дней, когда приходилось бодрствовать больше двадцати четырех часов, он уже даже не считает. Рекорд — сорок шесть часов. Но это было в его двадцать один год, а в то время долго не смыкать глаз было легче легкого. Даже нравилось — чувствуешь себя всемогущим, когда побеждаешь собственные потребности. Да и тогда казалось, что каждое дело, которое ему поручают, — самое важное. Чану до сих пор так кажется, хоть и не в той степени, как раньше. Видимо, дело в характере. За дверью не было никакого шума, который бы подготовил Чана к тому, что Минхо резко, но не широко откроет дверь. Кажется, не спали сегодня ночью не только Чан или Хенджин, ликвидирующие последствия подставы Сатура, но и кое-кто еще. Минхо выглядит… еще хуже, чем позавчера, когда они впервые встретились. Теперь это второй раз, и Чан не понимает, почему ожидал, что заломы на лице парня станут менее глубокими, а мешки под глазами немного посветлеют. Хотя он сам еще не успел оценить свой вид в зеркале, но с Минхо возникает ощущение, что и не нужно: смотрит в свое отражение. Но все же, усталость Минхо иного рода. Она давняя и от пережитых ужасов. Чан редко называет что-то ужасным, но тут это слово подходит как нельзя кстати. Сам же он устал от дел, составляющих суть жизни, которая ему нравится. Его никто не принуждает, и это гигантская разница. — Не смог зайти вчера вечером, появились дела, — объясняет Чан вместо приветствия, растягивая уголки губ в полуулыбке. Минхо коротко кивает, но не отвечает, все еще стоя в дверном проеме, и смотрит на него так пристально и изучающе, будто Чану он здесь не рад. Это уже не в первый раз. Глаза Минхо большие, а взгляд глубокий, словно видит тебя насквозь. Как будто знает, с какого склада Чан приехал и чем там занимался. — Я войду? Технически, ему не нужно разрешение. Единственный, кто может ему что-то запретить в этом десятиэтажном якобы отеле — Хенджин. Но бывают люди, с которыми всем нутром чувствуешь, что их личные границы нарушать нельзя. И еще Чану совсем не хочется производить плохое впечатление или еще больше пугать бедного парня, который и так достаточно настрадался. Нет сомнений, что такое понятие, как личное пространство, в той подземке у него отобрали. Уподобляться отбросам из Хянкум Па? Ну уж нет. Выходя из небольшого ступора, Минхо моргает и начинает суетится: — Да, конечно, — бормочет он так хрипло, как делают это люди, которые давно ничего не говорили. Минхо открывает дверь нараспашку и отходит в сторону. Проходя внутрь, Чан первым делом осматривает комнату. Они здесь все одинаковые: небольшая, светлые стены, темная мебель. Но у Минхо расширенный набор. Обычно есть только шкаф и кровать, а тут еще и комод у кровати, письменный стол у стены и рядом с ним стул. Минхо живет с той стороны, где окно выходит на дорогу. Видно, как небо только начало светлеть, окрасилось в чернично-синий. И как Чан мог забыть, что Минхо живет не один? Судя по всему, спал на кровати не он, а его кошки: две с оранжево-белой шерсткой развалились на одеяле. А еще одна поменьше, с темно-коричневым окрасом замерла рядом с наполовину наполненной миской в углу (рядом такие же две), уставившись на него: кажется, ее утреннюю трапезу потревожил чужак. — Вижу, ты уже расположился, — заключает Чан, стоя посреди комнаты, пока Минхо, засунув руки в карманы черных штанов, стоит в шаге от него. Кошка, отойдя от своей еды, подходит к его ногам, все еще рассматривая Чана. Расположился — преувеличение. У Минхо из пожитков было только беспокойство за своих близких и питомцев. У него нет вещей, хотя какие-то ему должны были дать, и наверняка они сейчас висят в шкафу. Но стол пустой, на комоде ничего не стоит: комната необжитая. Какого-то уюта добавляют ей питомцы и корм с миской в углу. — Все в порядке? — спрашивает Чан, приподняв брови и изучающе смотря на Минхо. Ему действительно нужно знать, это вопрос не из праздного любопытства. — Что-то еще нужно тебе, тем девушкам или твоим… — он опускает взгляд вниз, — кошкам? — У кошек есть имена, — внезапно уходит от ответа Минхо, но при этом, не соответствуя своему виду, говорит энергично. И совсем не то, что ожидал Чан. Имена кошек — ненужная информация, но он не открывает рот, чтобы сказать об этом, и Минхо продолжает. — Это Суни и Дуни, — доставая руки из карманов, он указывает на рыжих, что спят на кровати. — А это Дори, — показывает он на кошку, которая начала теперь обходить Чана. Ее хвост проходится по его голеням, мягко задевая брюки, на которых и так уже есть немного шерсти. Минхо, опустив взгляд, наблюдает за этим с нечитаемым выражением. Что Чан должен на это ответить? У Минхо как будто только два режима: без единого движения мышц лица молчать или внезапно выдавать что-то такое… милое. По крайней мере, для Чана. — …мило, — приподнимая уголки губ, говорит он совсем не о кошках. Минхо приподнимает уголок губы, слегка прищурив глаза. Вот в чем дело — он и сам как кот. — Не любишь кошек? Почему Чану кажется, что это не вопрос, а какая-то проверка? — Мне всегда больше нравились собаки, — искренне отвечает он. У родителей был маленький спаниель, но ни родителей, ни собаки давно рядом с ним нет, а дел столько, что заводить еще одну — обрекать животное на одиночество и страдания. Кажется, Дори его признание не понравилось. Чан ей больше не интересен, так что она ушла обратно к серебристо-серой миске, из которой теперь, проверив гостя, может спокойно поесть. — Тебе подходит, — одобрительно кивает Минхо, но уже в следующую секунду становится серьезным, теряя свою крохотную улыбку. А Чану, может, было интересно, почему собаки ему подходят. — Ничего пока не нужно, спасибо за помощь… — приподняв брови, Минхо смотрит на него с очевидным вопросом в глазах. Разве парни не сказали ему имя? — Чан. — Спасибо за помощь, Чан, — мягче говорит Минхо. — Обращайся, если что-то все же понадобится. Чан не сомневался, что Минхо хорошо помогли. Джейк и Сонхун — славные и ответственные парни, не первый год в клане, он им доверяет, поэтому поручил следить за безопасностью Минхо. Они же помогли ему вчера обустроиться. Однако слушаться будут только Чана, который предупредил их, что все вопросы обязательно проходят через него. Минхо… пока нельзя доверять. Вот так резко брать человека со стороны или из другого клана — всегда значительный риск, но на него иногда все же приходится идти. В случае с Минхо, в отличие от Чонина, Чан не чувствует особой угрозы. Наверное, дело в том, что информация о жизни этого парня появилась быстро и была достаточно убедительной, чтобы проникнуться. А с информацией насчет Чонина Хенджин откровенно жадничал первое время. После недавних событий друг, наверное, успел пожалеть, что не пожадничал еще дольше. Чан прекрасно понимает, почему Хенджин легко и быстро отдал Минхо в его руки. Друг не очень хорош, точнее, откровенно плох в деликатном обращении как с людьми в целом, так и с теми, кто… неустойчив. Хотя голос Минхо не выдает, но стоит он так, будто в любую секунду готов либо сбежать, либо атаковать. Просто пока сам не знает, что лучше выбрать. Учитывая события, о которых коротко успел рассказать Хенджин до того, как начался бардак с метом, это неудивительно. В этом отчасти и есть работа Чана: проследить за тем, чтобы парень не сошел с ума. Конечно, Хенджину это важно не из заботы о Минхо, а потому что ему нужен наркотик и полезный человек в клане. И если этот человек будет вечно напуган, не будет чувствовать себя безопасно, то, конечно, он что-то сделает, но эффект будет краткосрочный. А по Минхо уже успели пройтись, так что запасы его выдержки малы. Подход нужно поменять. Вряд ли Минхо сам не осведомлен о своем неустойчивом состоянии. Чан помнит, как парень вел переговоры с Хенджином, пока он стоял у стены и ловил себя на смешанном чувстве раздражения и восхищения. Раздражения из-за того, что кто-то снова пытается пролезть, вмешаться в их дела — что поделать, к чужакам он всегда относится скептично, даже если прекрасно понимает их пользу. И восхищения из-за того, что уговорить Хенджина… непросто. Особенно, если ты уже был связан с Сатуром. Хотя бы с Минхо будет нескучно. Нет ощущения, что придется с ним нянчиться. — И еще, — вдруг вспоминает Чан. — Тебе уже должны были сказать, но я повторю. Пока тебе лучше не выходить из здания, — он избегает слова «нельзя» и «запрещено». Минхо уж точно не дурак, чтобы этим обмануться, но сглаживание формулировок в разной степени работает абсолютно на всех. Спрятать важного человека, на которого будут охотиться, можно в любом жилом доме. У клана таких много: старые и новые здания, разная этажность, живет парочка человек или не меньше пары десятков. Можно поселить Минхо и девушек в один из них, снабдив охраной. Но тогда им придется кататься из дома до лаборатории каждый день утром и вечером — это опасность и риск два раза на дню. И весь смысл такого дома теряется, ведь в нем надо жить как в бункере и выходить редко. Поэтому Чан и Хенджин, недолго думая, сошлись на том, что Минхо должен жить в здании, где уже есть лаборатория. Но Чан понял не сразу, что это слишком похоже на то, где держали Минхо. И при этом… это другое. По крайней мере, для Чана. Как думает сам Минхо?.. В любом случае, варианта лучше этой гостиницы, которая не принимает гостей, не было. — Но если тебе будет очень нужно куда-то выбраться, то ты всегда можешь сообщить мне, — добавляет Чан. — Свободные пару часов я смогу найти, если предупредишь заранее. — А гости могут сюда приходить? — с надеждой спрашивает Минхо, приподняв брови. — Гости? — Чан тоже приподнимет брови, но в удивлении. Вопрос настолько неожиданный, что он эхом переспрашивает, а не говорит очевидное «нет». Люди вне клана здесь никого не навещают. Хотят встретиться — пусть выходят куда-нибудь в город. Но для Минхо это тоже не вариант… — Чонин хотел прийти, когда вы закончите меня проверять, — объясняет он. На имени — напарника, друга? — голос Минхо заметно смягчается. — В ближайшее время он не сможет прийти, — отвечает Чан, стараясь держать голос ровным, но сжимает губы. У Минхо мгновенное вытягивается все лицо. — С ним что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает он, чуть подаваясь вперед корпусом. Да уж, случилось. Это называется — выбрать самую легкую мишень. Чан не одобряет, хоть и сам сделал бы так же. Любой бы сделал, но от этого негодование не ослабевает. — Похитил Сатур и продержал где-то у себя сутки, — объясняет Чан. Челюсть непроизвольно напрягается. Чонин не был его ответственностью с того момента, как Чан закрыл дверь фургона, чтобы уехать с заправки. И почему тогда не покидает чувство, что он в какой-то степени подвел парня? Пока Хенджин с ядом в голосе рассказывал о произошедшем, Чан не мог не думать, что ему стоило что-то сделать заранее. Это все ненарочно высказанный секрет, связь Чонина с Осонг Па и Хенджин, который, плохо скрывая, допускает все больше эмоций в отношении парня. Чан и не заметил, как это повлияло и на его отношение к парню. — Но сейчас он должен быть со своими друзьями, так что, думаю, с ним все будет хорошо, тебе не о чем переживать, — искренне продолжает он, надеясь успокоить Минхо, который от шока округлил не только глаза, но и рот. Конечно, Чан решил не добавлять маленькую деталь о том, ради какой информации Чонина пытали, но, опять же, Минхо — умный парень. И все здесь очевидно. Не очевидно для Чана только то, как Сатур так легко решил отпустить свою жертву. Минхо, судя по виду, все еще не может отойти от новости, замерев подобно статуе. Кажется, эту новость стоило сообщать либо мягче, либо не сообщать вовсе. Нужно было подумать об этом заранее. Блять. Делая шаг к парню, направление взгляда которого не меняется, Чан аккуратно, боясь спугнуть или сделать все еще хуже, сжимает ладонью плечо Минхо. Тот моргает, резко выдыхает и переводит взгляд на него. Чан ни с чем не спутает эту эмоцию: неприкрытый страх, который затопил всю радужку. Даже немного не по себе от того, как резко и быстро он появился, стоило только упомянуть Сатура и Чонина. Заметка на будущее: об этих двоих говорить, сглаживая углы. — Эй, теперь с ним все хорошо, слышишь? — успокаивающе говорит он то, чего на деле не знает. Только уверен, что если бы все было плохо, Хенджин бы об этом сказал. Минхо только снова моргает. Взгляд его отстраняется, будто он находится не здесь и не с ним. Чан кладет вторую руку на другое плечо, сжимая в этот раз посильнее. Касание должно помочь и привести в чувства. — Минхо, — вкладывая чуть больше чувств, чем рассчитывал, обращается он к парню, который наконец-то отмирает, но глаза его немного слезятся. — Обещаю, как только он сможет, я организую вам встречу, — Чан надеется, что искренность его слов передается не только голосом. Да он и не врет: учитывая его положение, Чонин может прийти прямо сюда. Даже если Хенджин запретит встречу внутри, где-то вне дома место найдется. — Договорились? — добавляет Чан, надеясь получить хоть какую-то реакцию. И получает. Но не ту, которую хотел бы: Минхо резко шагает назад, разворачивается к нему спиной и… вытирает глаза. Плечи его поднимаются выше и опускаются ниже. Дыхание сбилось, стало громче. Стоит признать, Чан недооценил масштаб трагедии. Первая встреча — и он уже довел парня до слез. Но, судя по затихающим звукам и глубоким вдохам и выдохам, Минхо может успокоится самостоятельно. Более того, у него есть и свои проверенные помощники: Дори подбегает к нему и, тихо мяукая, передними лапками цепляется за штаны, надеясь привлечь внимание хозяина. Тот, еще раз глубоко выдохнув, берет ее на руки. Оставшись не у дел, Чан переводит взгляд в другую сторону и сразу натыкается на две пары кошачьих глаз. Проснувшиеся Суни и Дуни (имена такие простые, что запомнить не составило труда) уставились так, что без сомнения понятно, что они недовольны. Раньше Чан не замечал, чтобы так легко может читать эмоции кошек. Впрочем, раньше он и не пересекался с ними. Кошачье царство теперь вьется вокруг своего хозяина в полном составе, и Чан все больше чувствует себя неловко. Минхо, плечи которого больше не идут ходуном, садится на корточки и, не обделяя вниманием, гладит каждого питомца. Длится это недолго: ладонь проходится по шерсткам всего пару раз, прежде чем он, указав рукой на миску, отгоняет от себя кошек и встает, снова поворачиваясь к Чану. Которому все еще неловко и, наверное, поэтому он выдает следующее: — Кажется, я им больше не нравлюсь, — с оглядкой на кошек, столпившихся у мисок. Минхо, глаза которого снова ожили, усмехается. Уголки его губ впервые доходят до отметки, которую можно считать полуулыбкой. — Ничего страшного, — тихим низким голосом заверяет он. — Стоит тебе насыпать им корм пару раз, как они потеплеют. Хотелось бы, чтобы и с людьми иногда можно было так просто растопить лед. Впрочем, позвать выпить или поесть с условием, что счет оплатит он, спасало задницу Чана не раз. С Минхо, видимо, надо подбираться через тех, кто ему дорог. Что-то неприятно скручивается в животе от мысли, что Сатур так и сделал. — Ты что-то еще хотел узнать? — спрашивает Минхо. Не таким тоном, будто только и думает, как бы побыстрее спровадить Чана, но… судя по напряженным плечам и челюсти, стоит оставить парня одного, как его глаза снова станут влажными. И на этот раз слезы покатятся из них бесперебойно. Чану и правда нужно кое-что еще узнать. В его голове было всего два цели, когда он постучал в дверь. Два вопроса, ответы на которые нужно узнать, чтобы доложить о них Хенджину сегодня вечером. На первый, об общем состоянии и необходимой помощи, ответ получен. Остался второй и главный: — Сколько времени тебе понадобится, чтобы все сделать? Минхо вчера показали лабораторию, он должен был оценить объем работы, исходя из новых условий и количества материалов. — На что именно? — уточняет тот. — Один прототип или целая партия? — И то, и то. Чан одобряет многие действия Хенджина, но не это. Гнаться за наркотиком Сатура — бред. Друг не посвящал в его детали своих мыслей по этому поводу, только сказал, что нужно выяснить детали у Минхо, и все же… если он хочет конкурировать с новым товаром, Чан считает это плохой затеей. Все равно что вкладываться в новую финансовую пирамиду, когда у тебя на счету далеко не пара-тройка нулей. По привычке Чан списывает это на молодость, но в свои двадцать пять он бы все равно такой дурью не занимался (в прямом и переносном смысле). Надо будет еще поговорить об этом с Хенджином, но если тот упрется… не переубедить. Только исполнять приказ. — Я вчера составил список необходимого, пообещали в течение сегодняшнего дня все привезти, максимум — завтрашнего, — задумчиво тянет Минхо. — Так что на прототип уйдет дня два, учитывая, что процесс не налажен, но с партией сложнее. Какой объем нужен? — Не больше пятидесяти килограмм, — отвечает Чан. Минхо удивленно округляет глаза и рот: — Это мало. Тогда дней семь, — уверенно заключает он. В ответ Чан довольно кивает. Отлично. Такой расклад Хенджина устроит. Значит, можно уходить, он и так задержался. Но зачем-то Чан оглядывает комнату еще раз: за окном посветлело, синий за окном почти перешел в голубой. Мебель, естественно, осталась такой же, а кошки разлеглись на кровати. Почему-то теперь комната не такая чужая и не обжитая, как это казалось тогда, когда он сюда зашел. — Тогда я пойду, — прощается он с Минхо, глубокий взгляд которого тоже не изменился за этот короткий разговор. — Хорошего дня, — Чан коротко улыбается. Хотелось бы, чтобы у Минхо и правда был хороший день. Уже развернувшись, он делает всего пару шагов к двери, когда Минхо окликает его: — Чан? Сердце почему-то пропускает удар. Он поворачивается обратно к Минхо. — У тебя на рубашке… — неуверенно приподняв брови, тот взглядом указывает на воротник. Чан опускает взгляд. Капли крови. Немного, видимо, случайно попали из-за близости к Хенджину, потому что Чан ножиком не орудовал и пули из пистолета не тратил. Вот поэтому почти весь его гардероб темный: и таких ситуаций не возникает, и никаких последствий. На мокрую работу он всегда надевает черное, но в этот раз из-за срочности переодеться не успел. И Минхо все это увидел как только дверь открыл? Не то чтобы Чан весь в крови, но… хорошо, что никакой реакции рубиновые пятнышки не вызвали. Всякое бывает. — Это… как раз последствия тех дел, из-за которых я вчера не пришел, — объясняет он с легкой улыбкой. — Да, — Минхо кивает, — я так и понял, что у тебя была… тяжелая ночка. — Ты тоже не выглядишь отдохнувшим, — не в упрек замечает Чан, сведя брови к переносице. Хотелось озвучить это с того момента, как Минхо открыл дверь. — Думаю, еще не скоро буду выглядеть иначе, — губы Минхо совсем невесело искривляются. Чан тоже так думает. Но что-то в нем хочет немного укоротить это «не скоро».

***

Чонин старался держаться, но с каждой минутой становится только хуже. Будто внутри него дыра, которая высасывает все силы. И голос, который становится все громче и требовательнее. Звучит он почему-то как Чонин, но не совсем. Как будто музыкальный диск поцарапали: иногда выдает что-то искаженное, а потом все снова в порядке. Нет. Ни черта не в порядке. Чонин пытался поесть. Точнее, Джисон пытался его уговорить хотя бы на рамен и рис, но запах еды отталкивал, не вызывая и намека на аппетит. Впихнув в себя три ложки лапши ради умоляющих глаз друга, больше он не смог, иначе бы сразу побежал опрокидывать содержимое в туалет. Сославшись на плохое самочувствие, Чонин закрыл дверь комнаты, которая стала его временным пристанищем, и… ничего. Делать было нечего, кроме того, чтобы бороться с нарастающей болью и крутиться в кровати, чтобы якобы восстановиться, ведь покой и постельный режим прописал врач. Наверное, можно было принять предложение Джисона посмотреть вместе что-то тупое по телику, пока Сынмин спал, но Чонину не хотелось. Голова болела, заставляя пить обезболивающее в конских дозах. Но еще… почему-то стало тяжело смотреть в глаза друзьям, а находиться с ними и подавно. Чонин должен радоваться, что жив, что Сынмин и Джисон рядом и о нем позаботятся. Но при этом он не может вспомнить хоть раз, когда ему было так некомфортно с ними. Настолько, что хотелось залезть под одеяло, уйти в другую комнату, как-либо спрятаться от их изучающих и осторожных взглядов. Конечно, проблема не в них, а в самом Чонине. Он от них скрывает уже не один секрет. Эти тайны в их присутствии будто вычерчиваются у него на лбу, являя позор близким, которых не хочется разочаровывать. Еще чуть больше времени рядом, и они все узнают. Спасибо, что хоть большую часть дня в этой квартире с ним был кто-то один. Джисон, хоть и привычно назойлив, быстро отступал, а Сынмин… с ним одновременно и легче, и тяжелее. Кажется, друг и сам его немного сторонился. Может, Чонину мерещилось и все дело в том, что на фоне Джисона обычная немногословность Сынмина кажется избегающей. Друг не пытался с ним поговорить, даже не заходил в комнату дальше порога, а Чонин… не мог и не хотел говорить что-то в ответ, тем более, поднимать сложную тему. Может, в этом и смысла нет, ведь на фоне вчерашнего их перепалка — сущий пустяк. И все же, не получалось избавиться от ощущения, что что-то между ними неприятно натянулось: набило рот ватой и не дает подойти ближе. Сынмин сказал, что сегодня перевезет вещи, а Чонин смог только кивнуть и коротко поблагодарить. И больше они ни о чем не говорили. Когда голоса друзей доносились за дверью, проникая к нему в комнату приглушенными неразборчивыми звуками, от них было нерадостно. Они не раздражали его, не злили, просто Чонин… хотел остаться один. Совсем один. Чтобы Сынмин и Джисон ушли куда-нибудь подальше. Так Чонин в компании своих мыслей и боли провел в комнате весь день. Джисон оставил пластину обезболивающего на тумбочке, и, вроде как, она предназначалась больше, чем на день, но Чонин проглотил все таблетки еще до того, как село солнце. Какая разница? Не помогло. Он все продолжает зевать, а сердце словно живет своей жизнью, то ускоряясь, то замедляясь. Обезболивающее немного делает свою работу, да и избили его не до потери сознания, но боль остается, вот только она другая. Будто по всему телу ползают жуки, покрывая кожу мурашками — так не чувствуешь себя после того, как по тебе прилично прошлись кулаками. Боль не острая, а такая, будто засела где-то глубоко внутри, и даже указать нельзя, где прячется ее источник — он повсюду и нигде одновременно. Чего-то не хватает. Бывает так, что забываешь с утра поесть, а потом вечером удивляешься, что на тело накатила непривычная слабость. И только когда еда попадает внутрь, наконец-то узнаешь это чувство: голод. Однако Чонин уж точно не хочет есть, от одной мысли только воротит. Не то чтобы он идиот и не понимает, что с ним происходит. Сынмин и Джисон тоже не идиоты. Пока Чонин был без сознания, могли увидеть его руку. Наверное, поэтому в глазах их затаилась подозрительность. Не поверили его словам, и ладно. Должно быть стыдно, наверное, ведь друзья переживают, но сейчас беспокоится об их мнении нет ни сил, ни желания. Чонин, облокотившись руками о бортик черной раковины, в нетерпении стучит босой стопой по гладкой плитке ванной. Надо что-то сделать с этим. С этой нуждой. И поскорее. С каждой минутой хуже не только физически, но и отбиваться от воспоминаний, которые хочется забыть, все сложнее. Хочется смыть их с себя так же легко, как этот бочок унитаза смыл последствия его рвоты. Чонин набирает в руку воды и прополаскивает горло еще раз. Кислый привкус никуда не уходит. Как и слезы — собираются в уголках глаз и текут по щекам так же быстро, как этот шумный поток из-под крана. Их немного, это все рефлекс на рвоту, но все равно. Все происходящее — плохо. Очень плохо. Он не должен этого хотеть. Что бы сказала мама? Обычно ответ на этот вопрос приходит легко, словно она с ним так и не рассталась, несмотря на смерть. Всегда было понятно, какое у нее мнение по тому или иному поводу. Но Чонин старался об этом не думать. Ее замечания шли рука об руку с виной, из предупреждений превращаясь в ненавистные упреки. Теперь на том месте, где она жила, только холодное завывание ветра, будто забыли закрыть окно в промозглую ночь. Но этот скрежет, колючий и ласковый одновременно, умеет говорить. Было же хорошо, согласен? Ты знаешь, что делать. Какая разница, что подумала бы мама. Она всю жизнь врала ему. Притворялась другим человеком. Кто она тогда? Кем действительно была? У Чонина нет ответов на эти вопросы, но… осуждать преступников и покрывать худших из них одновременно — так хороший человек не поступил бы. Так что советы его давно умершей мамы ему больше не нужны. Чонину вообще ничьи советы и ничье мнение не нужно. Ему нужно только убрать боль и вернуть то самое чувство, которое он так долго искал. Это сладкое спокойствие, когда тебя больше ничего в мире не тревожит, когда мир кажется таким хорошим, каким и должен быть. И ты снова ребенок, у которого есть теплый дом. Чонин уже и позабыл, что такое бывает. Когда-то было и с ним. Оказывается, вот оно где пряталось. И теперь без этого так щемит и выворачивает все внутри. Он что, постоянно себя так чувствовал? И жил с этим спокойно все годы? В очередной раз умывшись, Чонин поднимает голову вверх. Под глазами залегла усталость словно не только последних дней, но и последних лет: взбороздила кожу, оставляя глубокий след. На щеке такой же темнеющий синяк поверх предыдущего — у всех преступников только одна рабочая рука, чтобы бить? Почему снова с этой стороны? Даже порез на шее не так сильно привлекает взгляд. Кажется, его снова может стошнить от этой написанной на лице слабости. Неудачник. На глазах пелена, которая делает их какими-то далекими и пустыми даже для него. Будто это не он в зеркале, а кто-то другой. Там, за стеклом, смотрит в ответ, притворяясь им. Как он такой может что-то сделать? Кому-то показаться? Отомстить? Смешно. Стоит друзьям узнать все, что они скажут? Да они не захотят с ним больше разговаривать. Раньше у Чонина был всего лишь один секрет, да и тот, казалось, безопасный. Однако за последние дни этих тайн стало так много… и все они далеки от безобидных. Хенджин обо всем знает, за исключением произошедшего вчера. Как оказалось, он знал даже больше, чем сам Чонин. Но к Хенджину нельзя. Да и какое ему дело до Чонина? Чонин судорожно выдыхает. Слишком много проблем. И решение есть: простое и на блестящем металлическом кончике. От этой картинки на языке возникает слюна, которую Чонин сглатывает. Конечно, он не зависим. Всего две дозы — это не наркомания. Не нужно ему это настолько, чтобы предать Хенджина, угодив их общему врагу. Это же на один раз, только чтобы снять боль. Чтобы не задыхаться от мыслей и воспоминаний о прошедших днях, которые безжалостно атакуют его. А они действительно были одними из самых стремных и отвратительных в его жизни: перестрелки, побои, плен. Живой человек погиб по его вине. Тот, на которого он потратил годы поисков, оказался молодым отморозком, который ради внимания убил его маму. И при встрече с ним Чонин так ничего и не сделал, только расплакался. А мама… впервые в жизни не кажется той надежной опорой, на которую он полагался. Иногда небо затягивают тучи так, что нигде не увидишь звезд ночью — так и его путеводная исчезла из виду. И впереди одни неприятности: надо извиниться перед Сынмином, поговорить с Хенджином, пытаться снова, уже в который раз, найти Сатура. Чонин заслужил немного счастья. Чтобы его тучи потревожило солнце, хотя бы ненадолго. Больше и не надо, всего лишь один раз. И затем Чонин со всем разберется. Как он может что-то сделать в таком поганом состоянии? Правильно, никак. Он не делает ничего такого. Только хочет, чтобы боль ушла. Разве это плохо? Опуская ладонь на кран, Чонин приводит его в исходное положение и прерывает поток воды. Ничего сложного: он сам найдет, где достать товар Сатура. Губы трогает усмешка. Как этот идиот мог подумать, что Чонин пойдет за дозой к нему, а не к какому-нибудь дилеру? Да, ему вкололи что-то другое, но вряд ли ощущения будут сильно различаться. Наркотик уже пошел по дилерам и есть в каких-то клубах. Осталось только узнать, в каких. Голова, которая весь день раскалывалась, будто чувствуя направление его мыслей, сменила гнев на милость. Чонина озаряет догадкой. Джисону же предлагали. Тот отказался, но кто-то другой согласился. Значит, у друга и можно узнать. Либо он расскажет, либо его телефон. Сынмин уже ушел, так что… это не будет сложно. Друг поймет, как ему плохо, и обязательно поможет.

***

Было бы здорово, если бы можно было себя клонировать. Идеально точная копия тебя, которой можно отдать часть дел. Сегодня Джисон хочет именно этого. Зачем изобретать новые наркотики, когда хорошо вставляют старые? Лучше бы ученые работали над тем, чего еще нет, а оно нужно. Клонирование, конечно, было бы роскошью, которая доступная только сказочно богатым, но ради этого Джисон бы легко спустил часть своих сбережений. Когда жизнь словно проверяет на прочность, отбирая там, где казалось, все незыблемо, бывают секунды, когда думаешь только о побеге от ответственности. И о собственном двойнике. Что-то такое о мультивселенной он читал в интернете. Нет, серьезно. Как себя клонировать? Или это, или разорваться между клубом, работой и другом. Выбирать невозможно, а делегировать — важно. Особенно, когда все валится из рук. Открыть двери Star Boy хочется как можно раньше, поэтому Джисон не планировал вылезать из клуба до тех пор, пока они его не восстановят. Конечно, планы пришлось поменять — Чонина бросать нельзя. К счастью, и другие люди, не являющиеся копией Джисона, тоже неплохо справляются. Он хоть и жалуется, но сотрудников выбирать научился (не без ошибок). Его главный помощник по всем делам клуба — взрослый мужчина с мозгами, наличие которых доказывается тем, что он слушает его поручения, не думая о том, что работает на молокососа, который слишком многое о себе возомнил. А люди до него не прошли и месяца испытательного срока именно из-за таких мыслей, которые потом некрасиво выходили наружу. Сложно найти не только того, кто поймет с полуслова, но и того, кто не будет чувствовать себя уязвленным из-за разницы в возрасте, власти и деньгах. Джисон смог, и это его маленькая гордость. Но даже главный помощник не может делать за него абсолютно все. Где-то требуется исключительно личное присутствие. Поэтому Джисон заехал в клуб днем, чтобы договориться о продолжении сотрудничества и разобраться с возникшими вопросами. Три встречи за три часа: поставщик спиртного, дилер и юрист. Джисон в который раз убедился, что с преступниками работать приятнее, чем с юристами. Но от бюрократии и формальностей ради формальностей никуда не сбежать. Вот эту каторгу он бы с радостью отдал клону — пусть жизненные силы эти бумажки высасывают из кого-то другого. Но пока ткань пространства и времени никто не нарушил, и идентичный Хан Джисон не появился на пороге его дома, приходится справляться самому. Вернувшись домой с гудящей головой и адской усталостью, Джисон первым делом зашел к Чонину. Друг, кажется, спал, так что он тихонько закрыл дверь обратно. Сынмин сказал, что ничего необычного не произошло, так что можно было наконец-то распластаться звездочкой на любимой постели. Джисон не собирался спать, но стоило прикрыть глаза, как в следующий раз он их открыл только потому, что Сынмин мягко тряс за плечи: «мне пора». Сынмин ушел, а Чонин все еще спал. Кажется, этим он занимался весь день — Джисон в с радостью присоединился бы к этому пассивному занятию. Хорошо, что друг отдыхает. С его состоянием только и нужно, что много спать. Часы показывали, что Джисон и сам проспал весь вечер, который к его пробуждению перешел в ночь. Однако не было удовлетворения или чувства, что он отдохнул. В сон все еще клонило, и единственный плюс был в том, что в таком состоянии голова не могла усиленно думать. А подумать ему в последнее время есть о чем. Например, о том, что одна из его насущных проблем связана с другом. И дело не в Чонине, а в ебучем Сатуре. Это имя — рефлекторно напряженная челюсть и головная боль. Сколько нервных клеток он сожрал не только Джисону, но и другу за последние… получается, годы, даже считать не стоит, будет какая-то космическая сумма. А после вчерашнего хочется только сжарить этого мудака на вертеле, накормив потом этим деликатесом всех его прихвостней. Все это крутится в голове уже три дня без остановок. Еще чуть-чуть, и голова взорвется. Наверное, в это ситуации единственный плюс, который таковым можно назвать с натяжкой, — Хенджин больше не бесит. Нет, господин Хван в сравнении, оказывается, адекватный чувак, с которым даже можно договориться. Сказал адрес, легко согласился на то, чтобы они забрали Чонина — взамен попросил только отписаться, что Джисон сделал еще утром после разговора с другом. Конечно, он написал, что глобально все в порядке. Чонин сам так сказал, а про слова врача или упоминание наркотиков Хенджину пока что знать не стоит. Главе клана хватит и того, что друг пришел в себя и не умер. Джисон сдержался, чтобы не добавить постскриптум: «и еще сказал, что видеть тебя не желает». Хенджин бы все равно не понял намека. До сих пор удивительно, что друг так выразился про своего… заказчика. У Джисона из возможных объяснений этому необычному явлению всего два варианта: Чонин не хочет показывать себя слабым или все еще злится из-за вскрывшейся правды — Сынмин коротко признался, что произошло, когда Джисон пришел помочь с поисками, ведь контекст пропажи важен. Хенджин сообщение прочитал, но не ответил — большего и не ожидалось. Джисону хватает и других переписок: как бы ни устал, надо проверить отчет по выполненному за день. Клуб полностью убрали, так что теперь надо закупать оборудование и мебель. Рассмотрев присланные варианты и выбрав понравившиеся, которые для него закажут, Джисон только-только отправляет сообщение, когда в дверь кто-то стучит. Вариантов немного. — Йенни? — зовет он, вставая с кровати. Ручка осторожно поворачивается, когда Джисон уже на на полпути к тому, чтобы ее открыть. Комната просторная, так что Чонин успевает показаться раньше. — Йенни? — тише повторяет Джисон, так и замерев на месте. — Что случилось? Друга хочется обнять. Чонин вряд ли оценит этот жест, но Джисон еле сдерживается, чтобы не напоить его горячим шоколадом, закутать в теплое одеяло и уложить в кровать. Смотреть на друга — все равно что над собой издеваться. Разрывает от того, что хочется пустить на фарш Сатура и вернуть другу его здоровый цвет лица, без каких-либо бордовых и темно-фиолетовых дополнений. Чонин не поделился тем, что пережил и, может, где-то это милость. Но уж лучше бы Джисон знал отвратительные и тошнотворные подробности — если не подробности, то хотя бы в общем — чем изнывал от неизвестности. Что произошло? Помимо очевидного, написанного на теле… Джефф Сатур вряд ли из тех, кто выбивает информацию кулаками. Одной физической силы недостаточно, надо давить морально. Не просто давить — уничтожать. Ломать и ждать, когда человек расколется. Так это обычно происходит. И Чонин не выглядит как тот, кто стал исключением. Джисон понимает, что ему могли вколоть. Свои же фото он хорошо помнит. У него нет сомнений, что другу ввели наркотик, вопрос только: какой и сколько. Даже не так: что с этим делать? Пока все выглядит… подозрительно спокойно. Однако бегающий взгляд друга, его постоянно сжимающиеся и разжимающиеся пальцы и нервозная мимика Джисону совсем не нравятся. Он видел наркоманов не единожды и знает их повадки. Но Чонин же не наркоман. — Я… — начинает друг, смотря непривычно большими глазами. Обычно так делает, когда хочет о чем-то попросить. — Я хотел… можешь дать мне свой телефон ненадолго? — спрашивает он и наконец перестает стоять в дверном проеме, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. Джисон не отходит назад — теперь между ними всего пара шагов, но чувствуются они не как небольшое расстояние, а как пространство, заполненное неловкостью и… недосказанностью. А может, Джисон себя накручивает из-за слов врача. — Зачем? — спрашивает он. Конечно, у друга сейчас нет своего, но кто ему может понадобиться? Друзья рядом, а с единственным клиентом Чонин не хочет видеться. — Я забыл сказать Сынмину, чтобы он привез некоторые из моих вещей, — начинает друг, поднимая руку по направлению к мочке уха, но опускает ее. — Мы же останемся тут на несколько дней? — Джисон кивает. — А вещей у меня нет, так что… — Что именно тебе нужно? Из одежды можешь взять любую мою. Чонин обычно не стесняется одолжить его одежду. А у Джисона дома есть в целом все необходимое, чтобы комфортно жить кому-то еще: дополнительная бритва или зубная щетка имеются. Наверное, это издержки профессии или то, что в родительский дом в любой момент мог приехать какой-то родственник, но Джисон всегда покупает дополнительные комплекты, рассчитывая на незваных гостей. Вдруг завтра наступит зомби-апокалипсис? Вдруг кто-то захочет прийти с ночевкой? Надо быть готовым. Тем более, друг и так сейчас стоит в его домашнем теплом комплекте: черной кофте с длинным рукавом и штанах. — Там не только одежда, — коротко мотает головой Чонин, одной рукой проходясь по запястью второй. — Хорошо, тогда скажи что, и я напишу, — отвечает Джисон и, обратно дойдя до кровати, берет телефон в руки и поворачивается обратно к другу. — Сообщение он может не увидеть, — более твердо и при этом немного раздраженно отвечает Чонин, опуская руки в карманы. — Давай я лучше позвоню… — Не беспокойся, я все сделаю, — Джисон приподнимает уголок губы вверх, не отрывая взгляда от друга, который за весь их разговор не перестает менять положение рук и ног, не находя себе места. — Просто скажи, что тебе нужно, и я передам Сынмину, — он демонстративно поднимает телефон на уровень головы. Переводя взгляд в сторону, Чонин выдыхает, недовольно оттягивая уголок губы в сторону. — Мой телефон и ноутбук, — тихо говорит он спустя несколько секунд паузы, смотря куда-то позади Джисона. Обычная техника не звучит, как что-то личное, чтобы Чонину нужно было сказать лично. Тем более, перед уходом Сынмином сказал, что привезет минимум нужного: телефоны, второй ноутбук и свою одежду, в которой ему будет комфортнее. — Сынмин сказал, что привезет его, так что не беспокойся, скоро у тебя все будет, — с небольшой улыбкой и, как он надеется, мягким взглядом обнадеживает Джисон, пока сердце начинает биться быстрее. Все это ему не нравится. Видимо, сыграла истощенность, потому что друг обычно врет лучше, хотя Джисон ни разу не велся. Ему даже нравится то, что Чонин не умеет обманывать друзей: что-то в этой черте характера делает его еще милее. — Мне еще нужно Минхо написать, — вдруг говорит Чонин, пока его уши слегка покраснели, а взгляд уперся в Джисона. — Я говорил ему, что приеду, и должен был сделать это вчера. Он может беспокоиться. Скорее всего, это даже правда. Друг из тех, кто в своем поганом состоянии будет думать о других, но от подозрений внутри Джисона все неприятно скручивается, пока в голове бьет набатом: это все еще не та причина, из-за которой пришел Чонин. Джисон этого не озвучивает, потому что и так подозревает, ради чего пришел друг. Чонин не наркоман, но при этом обычный человек, у которого будет ломка. Тем более, после введения внутривенно. — С моего телефона с ним лучше не связываться, — отвечает Джисон. — Но я могу написать Хенджину, чтобы он передал Минхо, если это срочно. Если нет, то дождись Сынмина. Не волнуйся, думаю, если бы Минхо сильно беспокоился, ему бы уже все объяснили, — Джисон приободряет мягко, стараясь поддерживать улыбку на лице, пока на лице Чонина все больше проявляется разочарование вместе с недовольством, которое засело в его слегка поджатых губах и сузившихся глазах. Его все еще хочется обнять и утешить, но вместе с этим чувствуется, что приблизиться что-то не даст. Поэтому Джисон стоит и ждёт. Чонин не уходит, но помогать другу или говорить за него он не будет. — Джисон, — наконец-то говорит Чонин, подняв на него решительный взгляд. Джисон приподнимает брови в вопросе. — Мне неудобно просить, но… — друг берет паузу, чтобы выдохнуть. — Понимаешь, мне очень плохо… У Джисона сжимается сердце от той тоскливой искренности, с которой сказаны эти слова. Но при этом бдительность и подозрительность не выключаются. — Давай я сейчас вызову врача и дам тебе еще обезбо… — Нет, это не поможет, — обрывает Чонин твердым голосом, однако звучит он при этом натянуто. — Я выпил все, что ты мне дал, но становится только хуже, — Джисону с каждым новым словом тоже становится только хуже. Чонин выпил все? Но там же на три дня. — Мне нужно кое-что другое. Помнишь… тебе недавно предлагали тот новый наркотик? — осторожно, смягчая голос и говоря так, будто боится спугнуть, спрашивает Чонин. — Ты отказался, но… может, ты бы смог его достать? Для меня? Всего… всего одну дозу. Непонятно, от чего тошнота так резко подкатила к горлу: от искрящейся надежды в глазах друга, от того, что он без грамма шутки об этом спрашивает или от всего одновременно. Джисон же знал. Но думать про себя и слышать из уст друга — разница как между игрушечными пулями, от которых максимум почешется место удара, и настоящими. — Йенни… — начинает Джисон самым ласковым тоном, но его быстро прерывают. — Я знаю, о чем ты думаешь, — торопливо заверяет друг, приподнимая руки ладонями вверх. — Но это всего на один раз, мне больше не надо. Когда синяки сойдут, тело восстановится, мне станет получше — я отойду, — продолжает он так уверенно, что хочется поверить. — Но сейчас так тяжело и… — Йенни, нет, — голос Джисона чудом не срывается. В груди все перетянуло невидимыми веревками, а горло сжал обруч из шипов, повернутых вовнутрь. — Джисон, ты же мой лучший друг, — Чонин делает шаг вперед. Его брови приподнялись, а умоляющие глаза расширились и, будто плачуще, сверкают в прикроватном освещении комнаты. Джисон хочет сделать шаг назад, но вместо этого складывает руки на груди. И дело не в раздражении или негодовании. — Пожалуйста, помоги мне, не бросай меня. Джисон не может сделать вдох. Ему хочется помочь Чонину, но не так, как тот желает. Реальная помощь… ее можно оказать, только если человек позволит. Друг не подходил к ним весь день, и не хотелось думать, что он их избегает, ведь ему действительно нужен отдых. Но может, стоило быть понастойчивее и сказать все прямо еще утром. Вот только откровенно не хотелось. И говорить, и думать об этом, и признавать, наверное. Джисон, после того, как заставил Чонина съесть завтрак, подумал, что поступил правильно: когда другу плохо, сверху добавлять не стоит, и давящего разговора с запиханной едой уже хватит. Лучше дождаться врача, профессионала, ведь кто поможет лучше него? А до этого… Джисон сам делает шаг вперед, больше не чувствуя желания отойти. — Я тебя никогда не брошу, — он кладет ладони на плечи Чонина, сжимая. — Своим отказом я тебе как раз и помогаю, понимаешь? — Друг вряд ли его сейчас понимает, но что еще ему сказать? — Через пару дней все пройдет. Тебе сейчас плохо, но так ты сделаешь себе только хуже, — ласково пытается донести Джисон, пока друг все больше хмурится, а его губы поджимаются в одну линию. — Мне уже очень плохо, я не преувеличиваю… — Я понимаю… — Нихрена ты не понимаешь! — друг резко вырывается из слабой хватки Джисона и отходит назад. — Я бы тебе помог с чем угодно, если бы ты попросил! — в его глазах застыли злые слезы, и Джисон знает, что на них вестись нельзя, но сердце его предает. — Разве друзья так поступают?! Тело леденеет от пальцев ног до макушки. Джисон даже сглотнуть не может, пока внутри все разом обрывается так, будто он спрыгнул с огромной высоты. Еще и парашют надеть забыл. В комнате замерли, кажется, даже частицы воздуха. Пока Джисон остолбенел, эмоции на лице Чонина быстро сменяют одна другую: от нахмуренной злости до обессиленного досады. Глаза его на миг светлеют, а лицо расслабляется: — Прости, я не это имел в виду, — хрипло бормочет он. — Джисон, прости, но мне правда нужно. Кажется, это не он говорит, а просто его губы шевелятся. Не сложно, когда можешь только повторять одно и то же, ведь больше тебе сказать нечего: — Нет, тебе это не нужно. Чонин, судя по виду, изо всех сил сдерживается, чтобы не расплакаться. Когда друг только зашел, Джисон думал, что видел худшее, но сейчас с уверенностью можно сказать, что оно было впереди. Если бы Чонин просил о чем угодно другом, хоть о встрече с Хенджином, Джисон бы уже это сделал. — Откуда тебе знать? — огрызается друг. — Я пробовал и знаю… — Но вряд ли тебя избили в тот день, да? — ядовитым голосом чуть ли не выплевывает Чонин. — Вряд ли ты узнал, что твой самый дорогой человек тебе всю жизнь врал, да еще и от непонятно кого! — наверное, это сила децибелов, потому что чем громче говорит друг, тем сильнее на Джисона давит сверху какая-то невидимая плита. — И вряд ли ты узнал, что это сделали ради забавы, и вряд ли ты до этого у… — Чонин осекается, набирая воздух из-за всхлипа. Плечи судорожно поднимаются на попытке глубоко вдохнуть, а по обеим его щекам скатываются первые слезы. — Ты… Не выдерживая давления, кажется, со всех сторон разом и изнутри, и снаружи, Джисон, подбегая к другу, снова обхватывает его за плечи. — Йенни, смотри на меня, — говорит он, пытаясь словить слегка обезумевший взгляд друга, который напоминает сейчас загнанное животное в клетке. — Повторяй за мной. Вдох, — Джисон демонстративно шумно вдыхает через нос, рефлекторно приподнимая подбородок. — И выдох, — Чонин повторяет за ним, выпуская воздух изо рта. — Вот так, все будет хорошо. Джисон никогда не чувствовал себя так ничтожно из-за правильного поступка. По логике все должно быть наоборот, но мир ей не подчиняется. — Н-нет, ничего не х-хорошо, — мотая головой, через всхлипы бормочет Чонин, пока Джисон мысленно соглашается. Друг тоже обхватывает его плечи и с режущей пронзительностью заглядывает в глаза. — Ч-что мне сделать для тебя? Что т-ты хочешь? В этот момент хочется только здорового и счастливого друга. Джисон никогда не считал себя эмпатичным человеком или невероятным альтруистом, но, оказывается, несчастье близкого человека, особенно, когда он стоит рядом, — кулак, который дает тебе под дых каждый раз, когда ты пытаешься вдохнуть. Наверное, верно говорят о том, что доверие — это нож, который ты вкладываешь в ладонь другому, не надевая при этом доспехов. Джисон бы добавил, что любой человек, который смог уместиться где-то внутри грудной клетки, уже сам по себе оружие хаотичного и не зависящего от тебя действия. — Я могу договориться с Хенджином, — упорствует Чонин, усиливая хватку. — Он может помочь тебе встретиться с Феликсом… Нахрен все это. Пытаться справиться самому, ждать результаты — тут и так все очевидно. Надо вызывать врача. Пусть сделает что-нибудь. — Хорошо, я помогу тебе, — твердым голосом, который в любой момент может рассыпаться в труху, прерывает Джисон. — Дай мне минутку, ладно? Я сейчас отойду и позвоню тому человеку, который знает дилера. Тебе ничего не нужно делать взамен, — быстро вставляет он. — Просто присядь пока, ладно? Облегчение и предвкушение на лице Чонина настолько явные. Они в коротком выдохе, разгладившихся линиях на лбу и в трепетном тоне его слов: — Спасибо, Джисон, — слова благодарности же обычно ощущаются как патока или перышко, а не камень на душе, да? — Спасибо тебе огромное, мне правда, правда нужно всего лишь один раз… — Я понимаю, — кивает Джисон, медленно делая шаги назад, чтобы усадить друга на постель. — …и больше мне не понадобится. Сколько раз он слышал эту отговорку? Но то были другие люди, о них Джисон не беспокоился как о самом себе. Из уст друга такие слова никогда не должны были звучать. Но почему-то Джисон заметил странную закономерность: с любой стороны попытайся залезть в наркотики, они увидят тебя и с большой долей вероятности привяжут к себе. Дилеры проходят этот путь, иногда курьеры. Те, у кого друг или партнер подсел, скорее всего, подсядут тоже. Это что-то неизбежное, цепная реакция. Тот самый дурной пример, о котором грозно предупреждают родители. Как только Чонин садится на край кровати, утирая влажные глаза, Джисон спешно выходит в коридор, не теряя драгоценного времени, пока друг еще ничего не понял. Стул с кухни легкий и не вызывает особо шума, когда его спинка подпирает ручку, а ножки хорошо упираются в пол. У друга терпение лопнет быстро. На дворе ночь, и пока Джисон будет ждать, надо сделать так, чтобы Чонин никуда не вышел. Судя по состоянию, он, не найдя помощи в квартире, сорвется на улицу в любой популярный клуб. Слушая гудки в приложенном к уху телефоне Джисон помечает себе, чтобы врач принес седативное. На всякий случай. Чонин как чувствует. Стоит звонку завершиться на «приезжайте как можно скорее», как ручка безуспешно пытается дернуться вниз. — Джисон? — тянет Чонин, но ответ для него — молчание. — Джисон! — тот вздрагивает от внезапного перехода с тихого на громкий звук. — Что ты сделал?! Открой дверь! Джисон, конечно, откроет. Только не сейчас, а минут через десять или пятнадцать. — Прости, Йенни, но тебе нужна помощь врача, — отвечает он на удивление ровным голосом. Будто ситуация обыденная. — Если это шутка, то не смешная! — доносится за дверью. — Открой сейчас же эту чертову дверь! Ты же пообещал мне! — голос Чонина под конец срывается. Почти так же готов сорваться Джисон, но не на друга. — Я не дам тебе никакой дури, даже не думай, — строго и уверенно, хотя непонятно, как удается поддерживать этот тон, когда внутри все зыбкое и потерянное. — И ты решил запереть меня?! Это твоя помощь? Хреновая помощь, Джисон! Открой дверь! Ты совсем из ума выжил?! Кто запирает друзей в собственном доме?!.. Чем больше надрывает голос Чонин, тем больше его слова размываются. Как в голове, так и буквально перед глазами. Джисон — не плакса. Причины для слез появляются у него редко и обычно ограничиваются шикарным аниме и проникновенной музыкой. И он ни разу не заплакал, когда смотрел на обстрелянный клуб. Когда его прекрасные цветы любви утонули в алкоголе и были погребены под подошвой чужой обуви. Когда отец отчитал его, как десятилетнего ребенка. Джисон все подбадривал себя. Клуб можно быстро привести в порядок — урон не критический. Репутацию можно восстановить — учитывая обстоятельства, поработать ему нужно только над тем, чтобы показать обычным гостям, что у него безопасно. Преступников это не беспокоит, но часть клиентов отвалится из-за симпатий к Сатуру: мусор вынес себя сам. Так что проблемы решаемы. Даже не проблемы — задачи. Он все сделает. И не будет пускать нюни. Мебель, стены, оборудование — это же не живые люди. Можно починить или заменить, купив новое. И станет только лучше. Но Чонин — живой. И Джисон видел не одну жизнь, которую разрушили наркотики. Обычные люди даже не представляют, как много его знакомых из высшего света проводили «отпуск» в реабилитационном центре. Как многие потом все равно срывались. Светский вечер без синтетической радуги — это детский утренник, а не элитная вечеринка. Джисон и сам иногда пробует. А потом как минимум неделю подавляет желание повторить. Он не раз слышал рассказы тех, у кого близкие пали под властью зависимости. И каждый раз с облегчением про себя думал: хорошо, что это не про меня и мне не грозит. В семье как-то с этим обошлось. Да и сколько у него по-настоящему близких людей? Раз, два и обчелся. А теперь это все будет его историей? Одинокая первая слеза, заполнив все пространство нижнего века, скатывается по щеке. Джисон моргает — и этим провоцирует вторую, которая оставляет влажную дорожку на другой щеке. Тихий полу-вздох полу-всхлип как-то сам вырывается изо рта. Надо было тогда напугать Чонина посильнее. Отговорить любыми способами от этого тупого, заранее провального дела. Джисон же чувствовал, что исход будет плохим. Он с самого начала предупреждал. Не думал только, что все обернется именно так. А стоило, наверное. Точно стоило. А теперь время вспять не повернуть. Только и остается, что уйти в другую комнату, закрыть уши руками, чтобы больше не слышать, как тебя проклинает лучший друг за то, что ты пытаешься ему помочь. И плакать. Горько и долго плакать, ни капельки не чувствуя облегчения.

***

Спустя пару минут криков, голос срывается и Чонин замолкает. Последний удар ладонью об дерево двери, и тишина. Все равно без толку. Джисон — предатель. Друзья так не поступают. Они должны быть всегда на твоей стороне. Никакой не друг он ему тогда. Никто не понимает. Никто и представить не может, как зудит его кожа, как его внутренности выворачиваются наизнанку, как ему нужно. Еще хотя бы раз, один раз. И все снова будет хорошо. Чонин просто хочет, чтобы боли не было. Разве это плохо? Разве из-за этого стоит его обманывать и закрывать, будто преступника в тюрьме? Он не совершил ничего плохого. Все как раз наоборот. Слезы, внезапные, будто ливень посреди солнечного дня, снова начинают течь по лицу. Вернее было бы сказать, возобновляют свой ход, щеки еще от предыдущих не успели высохнуть. Чонин уже устал плакать и быть слабым. От всего устал. Ладно. Нахрен Джисона. Нахрен всех. Не хотят помочь ему, ладно, он поможет себе сам. На примете есть несколько клубов, в которые можно пойти. Если не найдет то, что нужно, то хотя бы узнает. Или возьмет что-то из опиатов — уже почти без разницы. Не понравится, найдет другое, когда станет легче и спадет острая нужда. При мысли о том, что совсем скоро все снова будет хорошо, за спиной словно крылья расправляются. Становится легче дышать, голова прочищается, фокусируясь на задаче, а по венам течет энергия. Остается только выйти из этой клетки. Но сначала надо самого себя закрыть, чтобы Джисон внезапно не помешал. Грубо вытерев руками глаза, Чонин двигает ближайшую к двери мебель: комод из темного дерева. Теперь можно идти смотреть, что там снаружи. Проходя на балкон, Чонин проверяет окна: открываются легко, а блокировок нет. Конечно, это жилой дом, а не офис какого-то важного старика, но всякое может быть. Полностью распахивая одно из четырех больших окон, Чонин опускает голову вниз, чтобы оценить масштаб: земля далековато. Учитывая приличное расстояние между ним и балконом ниже, этаж точно выше десятого, но ниже двадцатого. Легче всего будет залезть к кому-то и выбежать потом по лестнице, нежели спускаться отсюда и прямо до земли. Хорошо, что повезло с балконом: больше места, чтобы пролезть внутрь, а еще карниз широкий достаточно, чтобы аккуратно на него встать (выдержит ли он его вес?) или зацепиться руками, перелезая с одного этажа на другой. С окном было бы тяжелее — всегда так. Садясь на подоконник, чтобы открыть себе обзор пошире, Чонин проверяет соседей снизу. Окна на балконе на этаж ниже закрыты, а дальше не разглядеть — карниз все загораживает. Черт. На три этажа ниже у кого-то открыто окно и горит свет, но перелезать в эту сторону совсем не вариант, если он не хочет расшибиться в лепешку. Можно еще поискать предмет, которым он выбьет стекло у соседей на этаж ниже… но оно, в свою очередь, еще и ему прилетит непонятно как. Это долго, а главное — шумно. Накроют быстрее, чем успеет что-то сделать. Район не из бедных, тут и сигнализация, и охрана в холле, и пушки у самих жителей наверняка есть. Лишь бы у кого-то был приоткрыт балкон… Легким прыжком опускаясь обратно на пол, Чонин чуть ли не теряет равновесие: голова немного закружилась и накрыла внезапная слабость. Сглатывая кисловатую слюну, Чонин проходит обратно в комнату. Как выбраться теперь понятно, осталось взять с собой все необходимое. Благо он в жилой комнате Джисона, который никогда не стремился к минимализму: у друга даже отдельная гардеробная есть. Как раз она сейчас Чонину и нужна. На орехово-коричневых полках и встроенных настенных вешалках расположилась одежда, а на правой стене наклонные полки, на которых стоит обувь. У них с Джисоном размеры в одежде почти не различаются, а в обуви вообще один и тот же. Чонин помнит, как один раз слишком долго засматривался на интересные кроссовки друга — такие необычные по форме ему всегда нравились. Потом Джисон сам отдал их, сказав, что это подарок. На вопрос по какому поводу лишь пожал плечами: «тебе же понравились». Эти бело-изумрудные кроссовки все еще лежат в одном из ящиков для обуви, но пригождается редко: портить не хочется. Чонин слегка мотает головой из стороны в сторону, рассеивая мысли. Помощь с кроссовками — ничего особенного. То, что Джисон обманул его, когда видел, как ему плохо — вот, что важно. Да и был этот случай давно. На ногах теперь обычные черные кроссовки, поверх футболки — темная толстовка с капюшоном, а в его кармане перчатки. Осталось что-то повязать на лицо. У Джисона наверняка есть какой-то платок, но после коротких поисков в руках оказывается родная балаклава: только не черная, а кирпично-бордовая. Наверное, это для выступлений на сцене, как часть образа. Больше даже вариантов нет, зачем она другу. В целом, сейчас без разницы. Балаклава, это, конечно, странно, хоть и удачно, но оставшееся из мысленного списка Чонина в комнате точно должно быть: пистолет и наличка. Пин-код от карточки друга — препятствие, которое вряд ли можно разрешить, так что вариант со снятием денег у банкомата приходится вычеркнуть. Где в этой совсем немаленькой комнате Джисон бы хранил не одну стопку купюр? Мало того, что Джисон не любит минимализм, так у него еще и бардак: хаотично разбросаны провода по полу, кружки на столе, блокнотные листы валяются на столе и под ним, а несколько футболок, видимо, не добравшихся до гардеробной, висят на стульях рядом с синтезатором и столом. Чонин вздыхает, потирая висок, который прострелило то ли от боли, которая мучает весь день, то ли от беспорядка. В любом случае, действие таблеток снова неумолимо исчезает. Ладно, с деньгами разобраться несложно, можно украсть и позже. А вот какое-то оружие найти нужно, и побыстрее. Где может быть пистолет? В комнате точно не один спрятан. Надо думать как Джисон. Это его личная комната: если кто-то ворвется в дом, то он будет здесь, готовый. Поэтому в сейф лезть нет смысла, как и в нижний ящик тумбочки у кровати, в котором есть отверстие для ключа. Хотя бы один пистолет должен быть в зоне легкой доступности. Чонин, хоть и не собирался пользоваться, один, конечно, хранил всегда рядом — как раз в прикроватном ящике. Но после короткой проверки, приходится признать, что их с Джисоном методы различаются: пусто. Матрас огромный и тяжелый, поэтому приходиться поочередно поднимать его для проверки с каждой из четырех сторон. И… ничего. Чонин срывает одеяло и откидывает подушки. Удача широко улыбается ему: беретта прямо под одной из них. Проверяя поочередно наличие пуль сначала в патроннике, а затем в магазине, Чонин не присоединяет его обратно, а кладет в отсоединенном виде в карман две части пистолета. Чонин оглядывается в поисках сейфа. Интересно, где он спрятан у друга? Кнопок для ввода пин-кода под основанием кровати не было… ай, ладно, нет на это времени. Натянув балаклаву на голову, Чонин с перчатками и двумя частями пистолета в карманах толстовки выходит на балкон. Вытерев вспотевшие, как и все тело, руки, он быстро перелезает через подоконник, а затем опускается вниз — карниз из бежевого камня не издает и звука. А вот его сердце — да. Такой, что стучит в ушах. Руки тоже не могут успокоиться и немного дрожат. Все получится, как получалось всегда. Да, обычно у него чуть больше подстраховки, но бывало всякое, и он справлялся. Земля, когда Чонин снова оглядывается, стала еще дальше, будто он не спустился, а поднялся вверх. Голова снова кружится. Не от высоты, которой он никогда не боялся, но сегодня часто так бывало: сердце подскакивает, озноб мурашками покрывает кожу. Снаружи холоднее обычного. Опускаясь на корточки, он руками хватается за карниз так, что костяшки мгновенно белеют. Резко спрыгивая вниз, он продолжает держаться за выступ. Ноги до следующего карниза не дотягиваются — роста не хватает еще на одну голову. Чонин не низкий, и обычно перелезать вниз получалось легче, но то было жилье в районах победнее — там много лазеек. Не залезать же ему обратно? Выбраться надо. Была не была. Пальцы разжимаются, коротко скользят по стеклу и в последний момент хватаются за выступ шириной в миллиметр прямо напротив закрытых окон. Ногти болят, пальцы белые как мел, сердце бешено бьется. Весь мир на миг темнеет. Теперь он на один этаж ниже, но от этого маленького трюка утренние три ложки рамена и вода за день просятся наружу. Обычно он более ловкий и не чувствует себя так плохо. Аккуратно оглядываясь на следующий балкон, Чонин выдыхает с облегчением: приоткрытое окно. Наверное, проветривают на ночь. За окнами тусклый свет, значит, придется встретиться с хозяевам. Но это не так ужасно, как перспектива лезть еще ниже. Такая удача, словно сама судьба подсказывает, что Чонин на верном пути. Снова опускаясь на корточки и хватаясь руками за карниз, теперь он с большей уверенностью перелезает вниз: достать носками обуви до подоконника роста хватает. Чонин становится ногами на твердую поверхность, отпускает руки и полностью залезает внутрь чужого балкона. Выходит бесшумно, но вряд ли его не заметили снаружи комнаты. Или все же нет: за стеклянной дверью балкона на постели спиной к нему сидит мужчина. Прикроватная лампа тускло освещает его ссутулившуюся спину и согнутые руки, которые, скорее всего, что-то делают с телефоном. И снова удача — Чонин бы порадовался, наверное, если бы снова не накатила слабость, от которой так сильно хочется избавиться. Доставая на ходу пистолет липкими от пота руками, он присоединяет к нему магазин. Направлять пистолет на невинного человека, который, судя по всему, сидит в телефоне — не то, чем он любит заниматься, и обычно обходится без этого: крадешь, когда никого в доме нет, а не наоборот. Но у Чонина нет иного выбора: выйти наружу иначе не получилось бы, а еще нужны деньги и телефон. Если бы Джисон помог… этого не случилось бы. Бесшумно переступая через порог балкона, дверь которого тоже открыта, Чонин быстро доходит до кровати. Мужчина сидит на боковой стороне около края, так что он останавливается у подножия. Ковер смягчил звук его и так тихих шагов, но теперь не время играть в молчанку: щелчок отведенного назад затвора и Чонин холодно приказывает: — Положи телефон, — голос немного приглушается плотной тканью балаклавы. Мужчина столбенеет на несколько секунд, но пальцы его не двигаются. Теряя терпение, Чонин упирается дулом пистолета ему в голову — темная шевелюра и ни намека на залысины. Со стариком было бы попроще, наверное. Холод дула у кожи головы работает: мужчина медленно кладет телефон на кровать, рядом с бедром. Чонин бросает взгляд на экран: что-то искал в интернете. — Руки за голову и медленно вставай. Мужчина поднимает раскрытые ладони на уровень головы и медленно встает. Чонин не разрывает касание пистолета с чужой головой ни на секунду. Может ли этот мужчина почувствовать, что его руки немного дрожат? Это всегда ужасно: направить на кого-то пистолет. Чонин не собирается выстреливать, никогда не собирался, но даже так… не чувствуешь себя хорошим человеком. В этот раз все это делать почему-то легче: в голове почти нет мыслей, кроме как о том, что делать дальше. — Повернись. Чонин отодвигает дуло немного назад, чтобы мужчина мог обернуться к нему лицом. Он и правда средних лет. Крепкие мускулы, которые видны на бицепсах через натянутую шелковую пижаму и ухоженное лицо с широкими глазами, в которых остекленел страх. Было бы странно, если бы в них было что-то другое: обычная реакция, когда на человека смотрит незнакомец, спрятав лицо за балаклавой, и дуло пистолета. Но мужчина молчит, не начинает умолять и не трясется — не из робких. — Поможешь мне, и я тебя не трону. Начнешь дергаться — убью, — лживо обещает Чонин. Убивать не будет, только вырубит потом, чтобы охрана в боевой готовности внизу не поджидала. — Медленно передай мне телефон. Чуть присаживаясь и отводя одну из поднятых рук в сторону, мужчина берет телефон с кровати и протягивает его Чонину. Тот уже готовится взять его, когда вспоминает о перчатках на руках. Но и снимать одну из них, оставляя отпечатки плохо. Тогда придется… — Набирай номер такси и звони, — безэмоциональным голосом приказывает он, делая шаг к мужчине, чтобы видеть, какой номер тот будет набирать. Можно и приложением воспользоваться, но тогда его и отследить потом легко. А телефон этот забирать с собой Чонин не планирует — лучше потом найти другой в клубе. Четыре заветные цифры на экране и нажатие на иконку телефонной трубки, и он вырывает телефон из рук мужчины, который в ответ дергается. Несколько секунд гудков, дежурно приветливый голос девушки и такси скоро приедет по нужному адресу. Удаляя звонок из истории в пару кликов, Чонин кидает телефон на постель. Одно дело сделано, теперь главное: — Показывай, где деньги. Судя по одному размеру плазменного телевизора напротив кровати, нужное количество купюр у этого мужчины точно будет. Вряд ли в этом доме есть те, у кого не спрятана хотя бы пара сотен миллионов вон наличкой. Или не спрятан хотя бы маленький сейф. Мужчина, удерживая пристальный зрительный контакт с Чонином, медленно опускается вниз, присаживаясь на колени около кровати. Пистолет следует за ним и теперь направлен в грудь. Сейф, встроенный в основание кровати: классика. Чонин не удивится, если пароль от него будет «111111» или «123456». Почему-то все думают, что преступники не догадаются попробовать самые простые варианты, но их и надо вводить первыми: срабатывает в четверти случаев. Переводя взгляд на кнопки с цифрами, мужчина, правда, нажимает комбинацию чуть посложнее, хоть и тоже смешную: «143143». Если не по звуку, который у каждой цифры всегда разный, то по движению пальцев всегда легко определить, даже если нет прямого обзора. До того, как мужчина успевает нажать последнюю кнопку, которая бы подтвердила, что комбинация верная, Чонин, одним шагом огибая край кровати, резко садится рядом с ним. И снова в глазах на секунду темнеет. Не сдерживаясь, Чонин немного выдыхает, но звук совсем тихий благодаря балаклаве на лице. Дуло пистолета теперь приставлено к виску: мужчина замирает, не успев нажать последнюю кнопку. — Отодвинься. В сейфе будут не только деньги, но возможно и оружие, а такие сюрпризы Чонину не нужны. Сейчас он возьмет всю наличку и свалит отсюда нахрен. Где-то в задней части головы сидит мысль о Джисоне, который может скоро проверить его и понять, что он задумал. Главное успеть до того, как друг догадается и предупредит кого-то внизу, иначе спокойно выйти будет проблематично. Боковым зрением не сводя глаз с каменной маски на лице мужчины, свободной рукой Чонин нажимает на кнопку: загорается маленький зеленый огонек в левом верхнем углу и металлический звук щелчка оповещает, что небольшой сейф размером с его ладонь разблокирован. Внутри и правда пистолет, который лежит к нему ближе всего, на нижней из двух полок. Снова классика: глок. Чонин не удивится, если этот мужчина топ-менеджер корпорации, отличный юрист или великолепный хирург. А на верхней полке как раз то, что нужно: немного пузатый конверт цвета охры. Чонин хватает его и захлопывает сейф. Кажется, зря он поспешил и так резко встал на ноги: в очередной раз за день тело атакует волна слабости. От неожиданности Чонин шумно выдыхает и, моргая, парой мелких шагов рефлекторно отходит назад. Секундная заминка, но мужчина уже выпрямился, загородив свет. В другой ситуации Чонин бы сделал что-то другое. Обычно его мозг и тело быстро реагируют, причем делают это сообща. Но теперь их связь, видимо, нарушилась. Палец нажимает на спусковой крючок. Скорее даже, испуганно дергается. Как бы там ни было, исход один: мужчина громко вскрикивает. Пуля прошлась по касательной, задев верхнюю часть руки. Блять. Что он наделал? Но если бы не Чонин, то это его бы сейчас завалили, а может, и пулю бы пустили. А так решил проблему сразу, пресек на корню. За последние дни он слишком устал, чтобы сожалеть о незнакомце, который бы его придавил, учитывая объем мускулов. Но тот, схватившись за плечо, вопит так, что сейчас всех в этом доме перебудит. Звукоизоляция здесь наверняка хорошая, но, может, не настолько… Еще и кто-то в других комнатах может быть… Чонин оборачивается, чтобы проверить свою догадку. Сердце опускается вниз. В дверном проеме ребенок. Лет пять-шесть, темные волосы, худощавый и еле достает Чонину до пупка. У него большие глаза, как и у отца, но страха в них нет. Он тоже молчит и лишь пристально смотрит на Чонина. Непонятно, что в этой маленькой голове. Так похож на Хенджина. Не внешне, но Чонина никто не переубедит, что глава клана не повел бы себя так в детстве, если бы в его дом пробрался вор. Не хватает только игрушечного или даже настоящего пистолета в руке. — Вызывай скорую, — бросает Чонин. Обходя ребенка, он выходит в коридор и смотрит по сторонам: прихожая справа. Нажатием кнопки открывая дверь, он выходит наружу. Яркий свет бьет по глазам, которые сразу рефлекторно прикрываются. Но всего на секунду — надо выбираться и побыстрее. По правую сторону через несколько дверей конец светло-бежевого коридора и дверь двух лифтов. Слева, через еще одну жилую гранитно-серую дверь — выход на лестницу. Если выбор между лифтом или лестницей, Чонин в таких ситуациях всегда выберет второе. С конвертом в левой руке и с пистолетом, одна пуля которого теперь израсходована, в правой он минует лестничные пролеты с такой скоростью, будто за ним гонится целый отряд полиции. Сердцу, правда, и так было плохо весь день, так теперь оно отстукивает так, что все тело словно электризуется, вызывая жар. Спустя несколько лестничных клеток накатывает тошнота такой силы, что он пропускает последнюю ступеньку и на подкосившихся ногах падает вниз. Колени больно бьются об пол. Чонин выставляет руки, чтобы не проехаться еще и лицом: пистолет и конверт падают рядом с ним на гладкий белый кафель. Кашель вырывается из горла, кожа на подушечках ладоней нещадно жжет. Колени Чонин видеть не может, но когда с трудом поднимается, чувствует, как быстро течет струйка крови из разбитого колена. Не страшно — главное, не порвал штаны, а значит, не привлечет ненужное внимание. Еще и с одеждой не хватало разбираться. И так все до невозможности зудит, будто под кожей полчище насекомых, которые хотят проесть его кожу, чтобы выбраться наружу. Чонину приходится сменить оголтелый бег на ускоренный шаг. Так, прихрамывая, он наконец-то спускается на первый этаж. В последний момент вспоминая, он снимает балаклаву и пихает ее в карман штанов. Одна рука натягивает капюшон в хрупкой надежде скрыть синеву на лице, вторая — толкает дверь. Главное — ни на кого не смотреть и делать вид, что все в порядке. Даже если тебе так плохо, что хочется раскинуться прямо на этом гладком полу, главное, выглядеть уверенно — не зададут ни одного вопроса. Да и кто его задаст в просторном светлом холле? В зоне ожидания на просторном диванчике слишком близко друг к другу сидит какая-то молодая парочка, поглощенная только тем, что в экране одного телефона на двоих. Консьерж рядом с выходом молчит — Чонин даже не смотрит на него, чтобы не вызвать подозрений. Охраны нет, наверное, у них отдельная комната безопасности неподалеку. Да и Джисон не выскакивает вдруг из-за огромного зеленого растения в высокой серой плошке. Никому нет до Чонина дела, когда он наконец-то доходит до стеклянных дверей На улице не только прохлада и темное небо, но и единственное оранжевое такси, которое ожидает за шлагбаумом. Это точно для него. Охранник, сидящий в кабинке контрольно-пропускного пункта тоже не выходит, чтобы внезапно объявить, что Чонин никуда не поедет. В машину Чонин не садится, а нескладно залезает: колени так щиплет от боли, что приходится прикусить нижнюю губу, чтобы не издать звука, а только выдохнуть через нос. Ничего страшного. Еще чуть-чуть потерпеть, и о боли он забудет так, будто ее никогда и не было. — Клуб «Dark Blood», — бросает он водителю на выдохе. Говорить место около клуба, выходить за несколько метров или менять машину — только время терять, учитывая его состояние. Водитель молча кивает, и машина трогается. ** «Выспись сегодня хорошенько, а завтра я приеду на ночевку с клубникой в шоколаде» Посреди темно-фиолетового танцпола печатать сообщение другу, который вчера пережил нервный срыв на фоне пропажи своего парня, — не то, чем Хисын собирался заниматься сегодня ночью. Он давно купил билет на сегодняшнюю вечеринку в честь скорого Нового Года и планировал без задней мысли отрываться, напиваться и курить.Но у жизни свои планы. Хисын говорил другу, что парень из синдиката не то что помотает, а оборвет все его нервы. Может, его призывы и сработали бы, если бы Чонвон и Ники познакомились после того, как второй вступил в клан. Школьная любовь иногда такая сука. Чонвон должен был веселиться сейчас рядом, но… он будет спать, и это лучше. Потому что вчера такая роскошь ни ему, ни Хисыну была недоступна. Разбуженный посреди ночью истерикой, что Ники не отвечает на звонки, хотя они договорились урвать для себя темное время суток, Хисын срочно приехал к другу, чтобы помочь ему не сойти с ума за те часы, пока парень не выходил на связь. Сердце кровью обливалось за Чонвона, и оставалось только надеяться, что Ники, если и пролил ее, то либо чужую, либо своей столько, что летальный исход не грозит. Кроме как сидеть в волнительном ожидании, делать что-то еще они не могли. Друг пока не рассказал, что случилось, но Ники явно за что-то досталось. Хисын, хоть и до сих пор зол на этого парня по куче разных причин, с облегчением выдохнул, когда узнал, что тот не погиб. Чонвон мог бы снова сорваться. Ладно, он подумает об этом завтра. Хисын и сам переволновался, так что первая помощь в виде заранее купленного билета на вечеринку в любимый клуб как раз кстати. Погасив телефон и убрав его в задний карман джинсов, Хисын с тяжелым выдохом проводит рукой по волосам. И сразу, благодаря нетипичной мягкости волос, вспоминает, что недавно перекрасился в холодный блонд. Хотя прошло три дня, после салона волосы все еще мягкие и шелковистые. А когда он смотрится в зеркало, то они будто светятся, добавляя ему воздушности, делают похожим на мифическое существо. Блонд раньше его не особо интересовал, но в последние дни все резко изменилось. Накатила душевная изжога, которая спровоцировала смелое (по оценке Хисына) изменение во внешности. Тем более, это все не просто так, а на волне нового тренда. Откуда и как он так резко пришел — неизвестно. Судя по тому, что за полчаса нахождения в клубе он насчитал минимум десять светлых макушек, а раньше было бы максимум две, это и правда очередное течение, которое, скорее всего, скоро сойдет на нет. Не страшно, Хисын задерживаться в этом цвете не планирует, но ему нравится. Особенно то, что он привлекает внимание. Поэтому никакого удивления не возникает, когда уже второй раз за эту пока недолгую ночь кто-то подходит к нему вплотную. И хотя на этом танцполе, как обычно, яблоку негде упасть и стоит поднять локоть — уже кого-то заденешь, это присутствие другое, не случайное и неловкое, а целенаправленное и уверенное. Этот человек, взгляд которого греет ему теперь светлую макушку (к этому факту еще надо привыкнуть), так близко подошел только из-за Хисына. Оборачиваясь, он наконец-то его видит. Точнее, видит малиновыми всполохами, которые через пол секунды уже прячутся в фиолетовую темноту. Темное пятно на щеке — первое, что привлекает внимание. И почему Хисыну так везет на людей, похожих на преступников или тех, кто стал их жертвой? Но даже с темными следами, парень красивый. На пару сантиметров ниже, и одет во все черное и спортивное, будто собирался в спортивный зал, но дверью ошибся. Или вернулся с какого-то своего преступного дела. Кажется, Хисын совсем с ума сошел либо от тревог, либо от того, чем пытался их забыть, но парень не вызывает у него отторжения. Хотя в лисьих глазах есть что-то странное, будто не от мира сего. Может, он тоже пришел сюда забыться из-за своих проблем с преступным миром? Хисын, наверное, эгоистично перекладывает свои чувства и мысли на чужого человека, так что надо признать, что все дело в том, что никто не будет выглядеть адекватным в розовом неоне, который иногда моргает так быстро, будто у владельцев клуба исследование на тему эпилепсии. Ладони аккуратно ложатся Хисыну на бедра. В ответ он обвивает своими руками шею парня, ощущая в его мышцах твердость от напряжения. Ему некомфортно? Чужое лицо в сантиметрах от его, взгляд опущен вниз, так что непонятно. Парень же первый подошел, значит, все в порядке. Тем более, Хисыну сейчас нет до этого дела. Купаясь в пурпурных оттенках прожекторов он продолжает танцевать, покачиваясь из стороны в стороны. Приятно вот так раствориться в музыке и в плавных движениях рядом с кем-то. Хисын не всегда такой расслабленный с незнакомцами, но обычно он обходится выпивкой, а не косячком. Но сегодня… сегодня ему позарез надо снять все скопившееся напряжение. У Чонвона есть Хисын и Ники, а у Хисына есть только он сам. Чужие руки скользят в стороны, задевая ремень. Это нагло, но уголки губ Хисына приподнимаются сами собой. Этот клуб ему всегда нравился, но сегодня — особенно. Все переливается, стены будто дышат, а эти руки… их тяжесть он теперь чувствует прямо на заднице. Так что Хисын, хоть и «знаком» с этим парнем всего две песни, не думает, когда наклоняет лицо еще ближе, стирая последние сантиметры между их губами. Целовать человека, даже имени которого не знаешь, — приятно. Может, дело в том, что Хисыну сейчас все приятно, но это неважно, и он углубляет поцелуй. То, что инициатор их встречи отвечает не так напористо, заставляет уголки губ дрогнуть. Все они такие. Пальцы Хисына уже сами тянутся, чтобы вплестись в волосы парня, как вдруг вместо наверняка мягких прядей их встречает пустота. Губы холодит воздух, а на бедрах больше нет тяжести. Испугавшись, что все понял неправильно, Хисын резко открывает глаза и рефлекторно делает маленький шажок назад, наталкиваясь на чью-то спину. Рот приоткрывается в попытке сгладить ситуацию, хотя в клубах это обычно происходит само по себе. Громкой музыки, темноты и чувства, будто ты снял с себя всякую ответственность на этом танцполе, всегда достаточно, чтобы все уладить. Хисын все равно собирается что-то сказать, даже сам не зная, что: в голове дым такой же, какой недавно шел из его рта. Но думать ему и не надо, потому что парень убирает руки с его бедер так резко, будто обжегся, и убегает. Он серьезно разворачивается и убегает. Настолько быстро, насколько это возможно, когда во все стороны на каждом шагу только двигающиеся тела. В помощь ему, конечно, локти. Наверное, кому-то и пальцы на ногах отдавил или испортил светлую обувь. В любом случае, через пару ярких розовых вспышек этих лисьих глаз больше нет. Будто и не было, а Хисын все себе вообразил. Но вряд ли — парень не его типаж. Хисын хмурится. Что это вообще было? Наверняка тоже обкуренный, но из тех, кто перебрал или пробует впервые. В первый раз можно много херни натворить. И хорошо тогда, что свалил. Только спустя три песни дурман из мозгов выветривается достаточно, чтобы Хисын задумался и понял, что легкость он чувствует не из-за того, что на его бедрах больше нет тяжести рук, а из-за того, что на нем больше нет ремня. И телефона в заднем кармане джинсов. Все внутри обрывается. Догнать и найти этого парня уже из разряда фантастики. Полиция тоже вряд ли поможет. Теперь понятно, почему все это было. В груди давит — его кто-то использовал, а потом взял и убежал. Чего тогда сразу ключи от квартиры не забрал, они же как раз в переднем кармане? Блядство. Надо еще накуриться. ** В конце концов, не нужен ему новый наркотик. Ему не нужен Сатур и то, что породило это чудовище. Существуют и другие опиаты. Лишь бы дрожь, нужда и боль прекратились — сил терпеть и шататься от одного клуба к другому больше нет. Чонин, конечно, ставил на «Dark Blood» как на один из лучших клубов, но не так уж и важно. Вряд ли героин справится хуже. Бармен принял его наличку, а через десять минут металлическая черная коробочка легко уместилась на одной ладони. Меньше телефона — положишь в карман, и со стороны никто не заподозрит, что в ней пакетик с белым рассыпчатым веществом и небольшой стерильный шприц. Купив небольшую бутылку воды по совету бармена, которая уместилась в карман толстовки, для Чонина оставалось два пункта: зажигалка и ложка. Видимо, те, кому продают эти металлические коробочки, уже должны иметь их при себе, потому что в мини-комплект они не входили. Стоило ему перевести взгляд на людей и их словно сверкающую в меняющемся свете прожекторов одежду, в список необходимого добавились еще два предмета: жгут и телефон. Чонин не настолько профессионал, чтобы успешно попасть в свою же вену без дополнительной помощи хотя бы ремня — до ближайшей аптеки неблизко. А иметь какое-то средство связи с собой было бы здорово. С одной стороны, чтобы потом вызвать такси, с другой… так безопаснее. Не удается выкинуть из головы то, что произошло вчера, не покидает ощущение, что на него нападут в любой момент. Следит ли кто-то сейчас? Все возможно. Думать об этом не хочется. Чонин и не будет, но тут от его воли мало что зависит. В своей же голове не получалось скрыться от взгляда Сатура, который сидел перед ним, приставив шприц к коже. Чонин тогда и не знал, что его ждет укол истинного наслаждения, но теперь… Может, с этой коробочкой получится все заглушить. Хотелось бы и вовсе исчезнуть. Стать легким, как воздушный шарик или перышко, чтобы поток воздуха подхватил вместе с собой. Но перед тем, как раствориться, нужно было найти все необходимое. И обязательно — правильное место. В клубе принимать нельзя, нужно уединение, где нет шума и людей рядом. С этим планом в голове, Чонин, подгоняемый и одновременно замедляемый резко накатывающей болью в голове, в мышцах, в каждой гребаной конечности, принялся действовать. Взял чистую десертную ложку с чьего-то столика, пока хозяева ушли танцевать, затем он переключился на поиски жгута: ремень, которых вокруг в избытке, сойдет (надо было взять у Джисона из гардеробной). Можно было убить двух зайцев разом: телефонов в задних карманах или легко расстегивающихся сумочках тоже полно, а вокруг достаточно темно, чтобы кто-то ввел пароль — надо было только подгадать момент, ведь даже на танцполе люди не перестают писать сообщения, искать что-то в интернете или снимать. Красть под громкую музыку, где легко слиться с толпой — нет задачи проще, несмотря на то, что все тело покрывалось потом, будто он заболел, а разум то заострялся, подсказывая, что делать, то затуманивался, оставляя его неспособным достать из себя полноценную мысль. Чонин не собирался задерживаться. Первый попавшийся человек, который опрометчиво ввел пароль, и он уходит. Сначала он думал забрать у кого-нибудь ремень, потому что, украв телефон, надо будет бежать, но на его удачу случился джекпот: парень, на талии которого красовался широкий ремень, а в руках загорелся экран телефона. Внимание еще до этого привлекла светлая макушка — Чонин немного завис без причины. Пальцы по клавиатуре для ввода пароля бегали быстро, но он запомнил. Все было просто. Поцелуй стал небольшой неожиданностью, хотя Чонин сейчас даже не может вспомнить это ощущение. Может, сыграло его состояние, а может, что-то другое. Когда дело было сделано, у входа в клуб, в противоположной стороне от очереди, где курили, не составило труда обменять зажигалку на несколько купюр, сильно завысив рыночную стоимость. Так весь заветный комплект оказался у него. Было в этом что-то будоражащее кровь: будто он играет в квест, поочередно добывая артефакты, чтобы найти сундук с золотом. Сундук у него и правда есть: маленький и черный. Хоть и не с золотом, но тоже с драгоценностью. Теперь Чонин, завершив игру, может его открыть. Здесь, на бетонном полу лестничной клетки какой-то явно не новой многоэтажки. Стертая краска от многократных нажатий на нужный код выдавала проход с потрохами. Это не бедный район, но Чонин давно не удивляется тому, как рядом с новенькими и опрятными жилыми комплексами могут соседствовать те, что уже давно устали от поколений сменяющихся жителей. Краска на стенах подъезда в некоторых местах облупилась, на лестнице мелкая грязь — не самая миловидная обстановка, но Чонину сейчас здесь комфортнее всего: вряд ли кто-то будет о нем беспокоиться. Стоило добраться до последнего этажа или даже забраться на крышу, чтобы снизить вероятность с кем-то столкнуться, однако лифт не работает и Чонин бы уже не дотянул. Третий этаж сойдет. Со стороны он, наверное, покажется, ненормальным: сидит на лестнице, согнувшись над открытой коробочкой, постоянно зевает, а все тело мелко содрогается то ли от холода, который за эти дни будто осел в костях, то ли от отходняка. Эта оценка внезапно мелькает в голове, но так же быстро исчезает в темноте насущной задачи. Он все подготовил. Дело за малым. Чонин кладет толстовку на ступеньки рядом. Холод воздуха неприятно проходится по коже. Взгляд падает на часы, теперь не прикрытые рукавом. Чонин замирает, задерживая дыхание. Одна секунда, две… Он же не делает что-то ужасное. Он не зависимый. Ему только вчера впервые вкололи две дозы. Какая тут зависимость? Она развивается если не неделями, то днями точно. Сегодня будет еще одна доза, единственная за весь этот дерьмовый день, просто чтобы снять боль. А завтра ему уже и не понадобится. Сначала две, потом одна и в конце ноль. Так все и закончится. Нельзя же резко прерывать, надо постепенно. Конечно, он может прожить и без этого, как жил всегда. Но сегодня не хочет. Сейчас боль ненадолго уйдет, все мысли и чувства исчезнут, а потом он будет готов двигаться дальше. Жизнь не обещает ему ничего хорошего. А вот белое рассыпчатое вещество — да. Так что… Сначала затянуть жгут или нагреть порошок? Чонин не то чтобы сильно в курсе, как все правильно делать, поэтому действует по наитию и из того, что подсказал бармен. Напоминает священный ритуал. Сначала надо высыпать порошок на ложку. Чонин просыпает немного драгоценных миллиграммов на ступеньку: и руки трясутся, и ловкость мелкой моторики всегда не была его сильной стороной (те же часы Хенджина он чуть ли не уронил, когда аккуратно достал из выдвижного ящика, запертого на ключ). Жалко, надо впредь быть аккуратнее. Затем щелчок зажигалки, дающий огонь, который нагревает вещество, смешанное с небольшим количеством воды в ложке, преобразуя его из рассыпчатого состояния в жидкое. Волшебное превращение. Чонин немного боится перегреть смесь и все испортить, но вроде выходит правильно, раз все растворилось в нескольких каплях, которые он осторожно добавил с помощью шприца. И, наконец все приготовив, можно затягивать жгут на предплечье. Затянутый ремень на предплечье и сильно сжатый кулак справляются со своей задачей, помогая сделать вену на сгибе руки более явной. Свет в этом подъезде не самый яркий, но жесткий, чтобы контур был хорошо очерчен для глаза. В эту крупную, темно-бирюзовую, идущую от запястья и до сгиба руки, Чонин и будет целиться. Остается под углом ввести иглу в вену и нажать на поршень. Но вдруг что-то идет не так. С первого раза попасть не получается — Чонин поспешил и не подумал, что стоило затягивать жгут на левую руку, чтобы удерживать шприц в правой, его рабочей. Сатур и его прихвостень кололи в правую — и использовать ее снова чувствовалось правильным. Оставляя мелкую точку на коже, из которой мгновенно течет кровь, Чонин пробует снова. Не выходит: рука дрожит, и он снова промахивается. Вена крупная и заметная, кончик иглы крохотный, так что единственная проблема здесь — Чонин. Сам шприц, к сожалению, не такой большой, как был у Сатура — иначе бы не поместился в коробочку. Неприятно, но потом можно догнаться. Стиснув зубы от злости, он напрягает обе руки на пределе своих возможностей, чтобы они хотя бы на несколько секунд остановились. Еще чуть-чуть, осталось совсем немного, он почти… Все. Игла вошла в вену — прозрачная жидкость в шприце окрашивается рубиновым цветом, а по коже вниз стекает еще одна мелкая струйка крови. Чонин не смеет даже дышать. Медленно нажимая на поршень, он подает вещество внутрь. То, как жидкость с легким желтоватым оттенком постепенно исчезает, проходя деление за делением, завораживает. Пустой шприц падает на ступеньки, скатываясь на несколько вниз. Ремень так же оказывается на лестнице. Действует почти мгновенно. Чонин глубоко выдыхает, скидывая с себя весь груз, и прикрывает глаза в безмятежном блаженстве. Его выпустили из клетки собственного тела, и теперь нет никаких ограничений. Нежный ток течет по венам, покалывает на кончиках пальцев и языке. Трепет проникает в каждую клеточку тела. Жар волнами распространяется от живота и вверх. Спина ложится на ступеньки, Чонин опускает голову на мягкий бетон, вытягивает ноги и растворяется. Глаза закатываются, веки закрываются, и времени больше не существует. Ничего вокруг не существует. И его тоже. А еще воздуха в легких, мыслей в голове, боли в мышцах. Все это давно в прошлом. Чонин может лежать так вечность. И пальцем не пошевелит, чтобы встать. Но умиротворенная немота покидает его. Слишком быстро, хотя непонятно, сколько времени прошло. Секунды, минуты, часы? Меньше, чем вечность, значит, мало. Глаза открываются, и Чонина встречает совсем иной мир: красочные серые стены, яркий теплый свет, похожий на солнечный. Все слишком контрастное. Все еще лежа, он дотягивается до своей открытой руки и начинает ее чесать в месте укола, тихо постанывая от удовольствия. Все равно что раздражать пальцами место комариного укуса — так хорошо, что не хочешь и не можешь остановиться. Голова была пустая, а теперь мысли хлынули в нее непрерывным потоком, который при этом не раздражает. Подобно многополосной магистрали, они мчатся параллельно друг другу, не мешая и не создавая пробок или аварий. В следующую секунду Чонин уже и не помнит то, о чем думал в предыдущую. Ему хорошо, и этого достаточно. Ничто в голове теперь не заставляет его чувствовать себя плохо. Постепенно мысли уплотняются. И каждая из них такая правильная, словно ответ, который он давно искал на мучивший его вопрос. Все так просто, а Чонин раньше и не понимал. Жизнь — такая легкая. И все люди — такие хорошие. И он тоже. Он — хороший человек. Это осознание так бодрит, что Чонин резко поднимается, принимая сидячее положение. Ему надо выговориться. Надо позвонить Хенджину. Прямо сейчас. Чонин не стерпит. Ему надо признаться во всем: рассказать про Минхо и про то, чего хочет Сатур. Хенджин его поймет, если все узнает. Они поговорят, и в ответ Чонин узнает все о своей маме. Все так просто. Как он сразу не догадался? Почему он сомневался? Чонин спешит взять в руки худи, лежащее рядом с бедром. Открывая карман, он достает телефон. Номер Хенджина он помнит наизусть. Берет ли господин Хван незнакомые номера? Уж лучше бы взял. Чонин будет пытаться столько раз, сколько нужно, чтобы ему ответили. Гудки идут и идут. Чонин дергает ногой в нетерпении. Стоит ему поднять голову вверх, как внимание переходит на красное пятно на потолке. Как оно появилось там? Это кровь или краска? Может, кетчуп? Но как он мог оставить след прямо на потолке? Значит, кто-то сделал это специально. Да, какой-то парень решил измазать кетчупом потолок. Может, у него были остатки или это была новая упаковка и он хотел проверить, насколько далеко при сильном нажатии кетчуп может выстрелить? Это забавно — Чонин тихо смеется. Был бы у него сейчас кетчуп, он бы выдавил его на хлеб дугой в виде улыбки, а еще по капле на два пирожных сверху, и так бы создал лицо. Картина в стиле современного искусства. А кетчуп со сладким — это вообще гениально, почему никто так не делает? Надо будет всем рассказать, запатентовать идею или… — Или это что-то очень важное, или завтра ты останешься без руки, которой позвонил, — цедит немного хриплый голос. От неожиданности Чонин дергается всем телом, чуть ли не роняя телефон. — Х-хенджин, — озвучивает он вслух первую мысль. На удивление Чонина, выходит заторможено. Да, это Хенджин. Это же Чонин позвонил, да? — Чонин? — голос из динамика теперь бодрее и не такой грубый. — Что случилось? Почему ты звонишь? По телу проходится приятное тепло от услышанного. У Хенджина всегда был красивый, бархатный голос, и сам он… Чонин хмурится, когда до него доходит смысл сказанного. И правда, почему он позвонил? А разве нужен повод? Но, кажется, он хотел поговорить о чем-то. Признаться. Вспомнить бы только… Мысль как будто здесь, уже сформирована в голове и лежит на кончике языка, только вытащить ее не получается. Не то чтобы рот сложно открыть, но все растекается внутри подобно густой патоке, сложно преодолеть этот внутренний барьер. — Я… хотел кое-что сказать, — моргая в беспомощности, заторможенно тянет Чонин. Что он хотел сказать? Это было что-то важное. Вообще, он может многое сейчас сказать. Все так странно бурлит внутри, что хочется это куда-то наружу вывалить. Мыслей не было секунду назад, а сейчас они так нахлынули, что сложно ухватиться только за одну. Но одна среди них такая яркая, словно умирающая звезда, что все внутри Чонина жжет, чтобы озвучить именно ее. Да, это точно самая важная, он чувствует это всем своим существом. — Хенджин, ты мне нравишься, — его голос — мягче пуха и тише речной воды. Если у его собеседника вокруг шумно, то тот может и не услышать. — С тобой я чувствую, что могу быть собой. Чонин еще столько хочет сказать о том, как важно было для него все то, что сделал Хенджин, но мысли из головы выходят тягуче, будто все вокруг него размывается от замедления, и только он сам работает на привычной скорости. В динамике потрескивает тишина, которая нисколько не смущает. — Я бы хотел тебя сейчас увидеть, — с внезапной тоской добавляет Чонин. Мысль о том, что Хенджин сейчас не здесь, опускает уголки губ. — Хотел бы поцеловать. — Кто сейчас с тобой рядом? — спрашивает Хенджин так резко, что звучит это в ушах Чонина как удар хлыста. — Дай им телефон. — Никого нет, — растерянно отвечает Чонин и одновременно оглядывается по сторонам. — Джисон? — еще строже. Напоминание о друге вызывает жгучее раздражение, концентрирующееся жаром в груди. Чонин отмахивается от него, но настроение уже немного подпорчено. — Нет, — все еще тихо отвечает Чонин. — Я один. — С тобой все в порядке? — кажется, Хенджин теперь одновременно идет и что-то делает, звук в динамике неровный. — Да, все отлично, — искренне растягивает губы в улыбке Чонин. Сейчас и правда жить так приятно. — Даже лучше. Просто замечательно, — воодушевленный, что может с кем-то поделиться, Чонин не может не продолжить. — Знаешь, это чувство, когда ты хочешь обнять весь мир и… — Где ты? — прерывает его Хенджин. Его голос ровный, но в нем есть злые вкрапления. Почему Хенджин на него злится? Он же признался ему и делится своим счастьем… Настроение резко падает вниз будто камень с высокой горы. Но теперь в груди не жар раздражения, а тяжесть печали. — Почему ты не хочешь со мной разговаривать? — обиженно спрашивает Чонин, автоматически выпячивая нижнюю губу, пока глаза начинают слезиться. — Как раз наоборот, очень хочу, — заверяет его Хенджин более мягким голосом. — Скажи адрес, я приеду и мы поговорим. Это звучит гораздо лучше. Чонин не хочет говорить по телефону, но здесь, сидя бок о бок в этом прекрасном месте, — да. Можно подняться на крышу и там полежать, разглядывая ночное небо. Звучит словно мечта. — Правда? — с надеждой уточняет Чонин. — Конечно. Поцеловаться тоже можем. Последнее, сказанное не без улыбки, заставляет оглядеться еще раз. Но… — Честно говоря, я не знаю, где я, — расстроенно отвечает Чонин. Если он сейчас не узнает, то Хенджин не приедет и они не заберутся на крышу. — Никаких опознавательных признаков? Помнишь, как пришел? — задает вопросы Хенджин, все еще что-то делая одновременно. Чонин хочет верить, что он уже выходит из своего дома, где бы он там ни жил. — Я сижу на лестнице, это какая-то старая многоэтажка. Я зашел сюда… как-то, — Чонин хмурится, пытаясь припомнить детали маршрута, но в голове пусто. — Не знаю, просто искал и нашел. — Прислать локацию можешь? Или посмотри по картам и скажи адрес. О, это хорошая идея. Отнимая телефон от уха, Чонин пялится в экран. Обводя взглядом непривычное расположение тучи иконок аж на двух страницах — Чонину всегда хватало половинки одной — он пытается найти нужное приложение. Как же сложно. Честно концентрируясь на задаче, спустя какое-то долгое время он пальцем тыкает на картинку, на которой нарисована перевернутая капля с вырезанным кругом в центре. Приложение открывается, и он тыкает на маркер местоположения. Полный довольства от того, что справился, Чонин сообщает адрес Хенджину. — Буду через двенадцать минут, не смей уходить, — предупреждает он, пока Чонин все больше расстраивается: ждать долго. — Может, еще что-то хочешь сказать? — задает очередной вопрос Хенджин, пока хлопает чем-то на фоне. Чонин вдруг теряется. Ему как-то и нечего сейчас сказать. Хенджин на что-то намекает? Но если Чонин не додумается до ответа, то звонок оборвется, и от этой мысли неуютно: стены вокруг больше не кажутся такими согревающими, как раньше. В итоге он выдает первое, что приходит на ум: — Тебе надо завязать с криминалом, — со всей серьезностью заявляет Чонин. Наверное, вырвалось, потому что эта мысль уже давно сидела в голове. Был бы Хенджин кем-то другим — было бы легче. Но был бы он тогда тем же Хенджином, от которого так щемит сердце? — Потому что твоя мать не одобрила бы? — риторически уточняет тот. Звук его голоса отдалился, будто Хенджин не говорит прямо в динамик, как раньше. Чонин уверен, что он еще и в привычной манере вздернул бровью. Наверное дело в руке, которая уже затекла из-за телефона, хоть он и поставил локоть на колено, пока сидит на лестнице. Либо это, либо что-то еще вызывает тяжесть усталости. И… чего-то еще странного, что не получается выразить словом. — Потому что я так хочу, — настаивает он с нотками в голосе, которые напоминают детей, которые топают ногой. — Весомая причина, — с саркастичной серьезностью отвечает Хенджин. — А сам так и останешься преступником? — Нет, я тоже скоро завяжу, — уверенно повторяет Чонин то, что говорит себе каждый день на протяжении нескольких лет. — Немного осталось, — выдыхает он, чувствуя все большую усталость. — И чем тогда предлагаешь нам заняться? — с веселостью в голосе спрашивает Хенджин. Вопрос такой неожиданный, что Чонин теряется: — Не знаю. — Это не ответ. Раз не нравится, то предлагай что-то свое, жить же на что-то надо. Чонин не уверен, что обеспокоенность деньгами хоть когда-то мелькала в жизни Хенджина. А говорит так, будто стоит ему покинуть клан, никаких накоплений за душой не останется. Но Чонин не озвучивает это. Вопрос ему нравится, поэтому он начинает размышлять вслух: — Ты бы мог… быть моделью, с такой-то внешностью, — Хенджин только фыркает, а Чонин, даже не придавая значения его реакции, сглатывает, хмурясь от какой-то нарастающей тяжести в груди и слабости в голове, но продолжает. — Может, бизнес открыть, только легальный? Или… точно, полицейским! — эта мысль так приободряет, что Чонин не сдерживает свой громкий возглас, отбивающийся от стен и эхом разносящийся по ближайшим этажам. — И правда, — усмехается Хенджин. — Где-то в параллельной реальности я бы себя арестовал. — Я серьезно. — На полицейского учиться долго, так что не в этой жизни, — отметает Хенджин эту идею, но Чонин с ним мысленно соглашается, хоть и не без укола разочарования к и так ухудшающемуся настроению. — А сам чем займешься? Или собираешься за мой счет жить? — Еще чего, — бормочет Чонин, снова нуждаясь в глотке воздуха. — Нет, я что-нибудь сейчас приду… В следующую секунду одновременно телефон падает из ослабевшей руки и раздается заливистый смех — будто колокольчики звенят на ветру. Чонин хорошо знает этот легкий переливающийся звук. Мимо пробегают пухлые ножки, обутые в зеленые кроссовки. Шаги такие громкие, глухие, будто стократное эхо волной оббегает все этажи здания — наверняка еще и жильцов разбудит. Со всей силы опираясь на руку, Чонин поднимается на ноги, чтобы побежать вслед за самим собой. Детей обычно догнать несложно, но почему-то маленький Чонин бежит гораздо быстрее взрослого. Дыхания еле хватает, но он не останавливается, а ребенок продолжает смеяться, будто знает, что происходит, и победа в этой маленькой игре его веселит. Хотя вряд ли, ведь он ни разу не обернулся. — Молоко! — кричит его маленькая копия, которая не знает, что такое одышка. — Мам, пожалуйста! Чонин ненадолго останавливается, опираясь руками о колени. Сколько сейчас времени? Пять утра? В детстве он не мог спать долго: просыпался рано утром. Затем бежал к маме, умолял ее открыть глаза, тряс за плечи и безустанно просил шоколадное молоко. Эта привычка, как и любовь к напитку, прошла, когда ушла мама. Пролет за пролетом, тяжелое дыхание за еще более тяжелым дыханием, и он достигает последнего этажа, догоняя самого себя. Ребенок бежит к двери, толкает ее без сомнений, будто делал так не раз, и проваливается в темноту. Чонин следует за ним, открывая дверь, которая уже почти захлопнулась обратно. Знакомые стены со сложными росписями, изображающие буддийские символы и мифологических существ. Обычно они ярких цветов — синий, красный, зеленый, желтый — но сейчас все приглушено из-за небольших свечей, хаотично расположенных по всему периметру. Даже если бы светило яркое солнце, Чонин бы не обратил внимания ни на цвет, ни на рисунки. Мама стоит в углу зала, который Чонин облюбовал для себя с первого знакомства с храмом. Она такая же, как и всегда: с самыми добрыми глазами и улыбкой на свете. Все дыхание в легких, что не смогла израсходовать лестница, сейчас резко его покинуло. Приподнимая плечи из-за судорожного вдоха, Чонин отчего-то медленно идет к ней. Шаги неровные, немного прихрамывающие. Хочется одновременно и добраться побыстрее, и сковывает страх: он не видел ее столько лет, с тех пор как… Свет двоится, мир немного плывет. Моргая, чтобы убрать слезы, которые могут скрыть его маму (вдруг снова навсегда), Чонин, поджимая губы и сжимая руки, с колотящимся сердцем, делает еще пару шагов вперед. И падает в ее раскрытые руки. Объятия не изменились: самые теплые, которые когда-либо он чувствовал. Как солнце, которое не сжигает, а мягко растапливает любой холод. Как летний день, в который кажется, что никаких проблем не существует и все всегда будет хорошо. Чонин не любит объятия, но в этих хочет утонуть навечно. В ответ он покрепче сжимает руки вокруг ее талии, опускает голову ей на плечо, чуть сгибая колени, потому что успел вырасти, и мгновенно расслабляется. Как дома. Чонин уже ничего не видит от скопившихся слез. Ему и не надо — хватает мягкого дыхания у себя в волосах. Одна проводит по его спине: вверх, вниз, и снова вверх. Медленно, нежно, с любовью. А другая ложится сверху на голову, пальцы вплетаются в волосы. Чонин чувствует себя так хорошо и так плохо одновременно. — Прости меня, — шепчет он, сильно зажмуривая глаза, пока слезы падают с век, делая щеки влажными. Так давно хотел сказать. Спустя семь лет Чонин все еще не может принять внезапность произошедшего. День, когда все безвозвратно изменилось, был самым обычным днем. И дни до этого до смешного такие же обыденные. Никто не предупреждает, что случится дальше, не оставляет подсказки в переулках и не прячет закладку с номером нужной страницы книги, которая предскажет будущее. Жизнь идет, как шла всегда. А потом она вдруг меняется, и ничего больше не становится прежним. К этому нужно привыкнуть, не просто привыкнуть — принять, но Чонин все еще не нашел в себе силы, чтобы сделать это. Чонин не помнит, что сказал маме в последний раз. Это точно было что-то обычное. Потому что не было чего-то вроде: надо сказать все самое важное, потому что у меня дурное предчувствие. Нет, ничего такого. Кажется, он хотел спать, не хотел идти в ненавистную школу и не обращал на маму внимания, как не обращают внимания все дети, которые встали слишком рано ради того, что кажется им бессмысленным. Чонин что-то пробурчал ей, наверное, лениво махнул рукой на прощание и… все. Разве так можно? Почему никто не предупреждает тебя? Почему все может так резко оборваться? Будто пропущенная по невнимательности ступенька, из-за которой ты резко падаешь с лестницы. Как урок, на который ты не пришел, и после него так и не смог спустя года нагнать материал. Всего лишь одна ступенька, один урок, один день: и все меняется безвозвратно и навсегда. — Простить? — недоумевает она так же тихо. — За что? Всхлип вырывается сам по себе — звук ее голоса, оказывается, он забыл, хоть и слышит в голове каждый день. Память жестокая. Забирает у тебя воспоминания, сжимает их в качестве. Они блекнут, словно выжженная на солнце трава, а боль при этом не тускнеет в той же пропорции. И ты остаешься только с ней. — За то, что… — Чонин сильнее сжимает руки на ее талии, немного мнет ткань платья пальцами. — Я подвел тебя. Я не хороший человек. Признаться вслух **именно ей — это все равно, что содрать с себя кожу. Но вряд ли мама уже не знала. Чонин только хочет, чтобы она его за это простила. И пока ее голос все еще ласковый, будто он снова ее малыш, пока ее рука не останавливает свой ход, а другая тоже стала медленно, успокаивающе поглаживать по голове, Чонин все еще надеется. — Это не так. — Нет, — все тело сотрясается, и Чонин немного мотает головой. — Это так. Ты больше не знаешь меня. Ты уже давно, — всхлип, — не знаешь меня. — Чонин-а, — более оживленно тянет она, ероша ему волосы. — Конечно, я знаю тебя. Как я могу не знать собственного сына? — судя по голосу, ей даже забавно от этой мысли. — Я же всегда рядом. Я всегда с тобой, — произносит она так легко, словно говорит, что солнце встает утром, а скрывается ночью. Что небо голубое, а два плюс два — это четыре. Все внутри Чонина будто расцветает и погибает одновременно. Он задыхается от слез, от той жажды, с которой льнет к ней. Лишь бы это не исчезало. — Мне тебя не хватает. Я так по тебе скучаю, м-мам. В следующую секунду блаженство прикосновений исчезает — кто-то хватает его за руку так сильно, будто хочет вывихнуть ее. Чонин делает шаг вниз и еще два назад. Сквозь радугу слез он успевает заметить только то, что свечи храма сменились на огоньки высоток посреди темного неба. Затем его снова резко разворачивают и… — Ты… совсем спятил? — обхватив за плечи, встряхивают. Поднимая дрожащие руки, Чонин, как может, вытирает рукой слезы, чтобы хорошо видеть Хенджина. Это он, но какой-то другой. Его лицо лишено привычной маски надменности — дыхание сбито, брови заломлены, а между бровей морщинка. Он молчит, а не говорит что-то заумное или саркастичное. Смотрит не него так, будто не понимает, перед ним реальный Чонин или вымысел воспаленного сознания — взгляд его бегает по всему телу, пытаясь что-то понять. Но есть еще кое-что необычное. Хенджина обрамляют снежинки. Они спускаются сверху, растворяясь в его привычных светлых волосах и на ткани его плотного пальто. Чонин в неверии поднимает взгляд вверх, чтобы убедиться. Снег. Мама рассказывала, что на его первый день рождения выпадал снег, да такой, что мело несколько дней — подарок природы, чтобы получить его яркую улыбку. Настолько маленьким он себя не помнит, но… наверное, он был счастлив. Чонин не знает, счастлив ли он сейчас, и что вообще чувствует. Хочется только одного. Опуская ладони на руки Хенджина, которые все еще зачем-то его держат, он медленно убирает их от себя, чтобы затем обнять. Одна рука чуть ниже плеч, а за ней и другая. Голова опускается на напряженное плечо замершего Хенджина. Теперь виден каждый узор снежинки, которая за пару секунд исчезает на темном пальто. Но рядом появляются новые. Их все больше с каждой секундой. Первый снег. Их с Хенджином первый снег. Говорят, что человек, с которым ты встретишь первый снег, будет с тобой еще целый год вместе. Чонин, как и Хенджин, не полагается на суеверия. Он любит думать, что все в его жизни решает только он сам. Но в этот миг хочется верить, что эта примета, ради которой парочки собираются вместе — правда. Чонин не знает этого, но Хенджин думает так же, когда аккуратно обнимает его в ответ.