Wires

Yes, I'll admit that

I'm a fool for you

Because you're mine,

I walk the line

***

— Всем встать! — командует зычный и строгий голос. Не в первый раз Чонин отмечает: Хенджин бы нашел, чему поучиться. Хорошо, что его здесь нет — дурной пример заразителен. Шорох одежд, легкий деревянный скрип — Чонин поднимается вслед за всеми: от прокурора и адвоката до журналистов, которые вот-вот защелкают камерой и вспышками на миг осветят строгий зал. Не поднимается только обвиняемый. Приставы, наученные опытом, готовы к этому. Не сговариваясь, они поднимают его в две пары крепких рук и заставляют держать вертикальное положение. Дверь в дальнем конце зала открывается. Черная мантия плавно колышется, пока женщина, приподняв острый подбородок, проходит к своему центральному месту у стола, расположенного на ступеньку выше, чем весь зал. Позади нее — две тени помощников, незаметных и бесстрастных, в таких же темных мантиях. Сжимая челюсть от напряжения, Чонин заставляет себя выдохнуть. По крайней мере, ждали они всего лишь два часа. — Если они будут делать вид, что думают, больше пяти часов… Чонин даже слушать не хотел. — То я буду ждать больше пяти часов, — отрезал он. — Дни, если понадобится. Хенджин замер со слегка приоткрытым ртом. — Я хотел сказать, чтобы ты тогда написал мне. Вам отдадут телефоны, когда будет перерыв. — спустя некоторую паузу сказал он. — У них еда в кафе отвратительная — кто-нибудь тебе нормальную передаст. Неизвестно, откуда у Хенджина такие глубокие познания о Центральном окружном суде Пусана, но он оказался прав. Еда была… слегка сносной. Правда, писать Хенджину о длительном перерыве перед финальным решением было бы бессмысленно. Он и так с точностью до минуты знал бы, когда ожидание перевалило бы за три часа. Как знали бы это тысячи других людей, прилипших к экранам телевизоров или телефонов. Для Чонина, впрочем, неважно: два часа или двое суток (предупреждали, что это вполне реальный сценарий). Он и так ждал восемь месяцев, а если полноценно оглядеться на прошлое — восемь лет. Что такое несколько дней в сравнении с этим сроком? Главное, чтобы тот срок, который получит Сатур, был минимум в пять раз больше всех ожиданий Чонина — тогда каждый день его поисков будет того стоить и будет в полной мере возмещен. — Можете сесть, — говорит пристав после того, как судья села. Зачем-то резко выдыхая, Чонин садится на деревянную скамью, опуская на колени клипборд с листами. Лучше бы остался стоять — нервы разыгрались. Сбоку садится такой же журналист, как и он — только настоящий. Прессу пустили только благодаря тому, что есть небольшой верхний балкон, который умещает два ряда по пять скамей в каждом. Но даже с жесткими ограничениями на вход, зал еле выдерживает: внизу несколько десятков свидетелей и работников полиции. Обычно дела такой важности ведутся в закрытую, но с этим процессом власти сделали исключение, потому что публичная огласка задолго до ареста вышла из-под контроля и затронула внимание всей страны. Чонину нравится чувствовать себя одним из многих в большой толпе, однако сейчас, несмотря на позднюю осень, витает такая духота, что он поправляет воротник рубашки раз в двадцатый, не меньше. На бумаге, где он для виду ведет заметки, остались влажные следы от пальцев. Но особенно неприятно волосам: из-за парика воздух до них не доходит. Голова вспотела, но без головного убора его бы развернули на входе. Да и самому не хотелось привлекать лишнее внимание своим видом. Впрочем, о цвете его волос посудачили бы не дольше секунды — если бы вообще обратили внимание. Чонин важен здесь примерно так же, как важна муха, пролетающая мимо в жаркий летний день. Всё внимание — и его, и зала — сосредоточено только на двух людях в центре: судья и обвиняемый. Сатур сидит лицом лишь к судье, а ко всем остальным повернут спиной. По правилам, обвиняемый должен смотреть прямо только на того, кто будет озвучивать ему волю Закона. Судья же сначала проходится взглядом по всем присутствующим — даже наверх. Чонин каждый раз засматривается в сторону, чтобы не пересечься с ней. Судья — женщина лет пятидесяти с длинными темными волосами, убранными в хвост. Строгая, часто поджимающая губы и хмурящая брови. Чонин щипал себя пару раз, чтобы опомнится, где он и какой сейчас год. Однако воспоминания все равно захватывали его заставляли думать о прошлом, не внимая настоящему. Это происходит и вновь, но лишь на секунду — настоящий момент нельзя пропустить. Его надо вобрать в себя полностью, сделав одним из самых ярких воспоминаний. Запомнить до мельчайших деталей: давящий воздух, скрип скамьи и черные прямоугольники камер по бокам. Влажные ладони, тяжелый пиджак и скручивающий живот. Окинув всех взглядом, женщина только сейчас обращает свой холодный взгляд на обвиняемого. Она прочищает горло и объявляет: — Суд вынес приговор, — четкий и ровный голос, срезающий все ненужное и переходящий к сути. — Обвиняемый признан виновным в совершении следующих преступлений… — У меня есть идея, — сказал Чонин, когда зашел в кабинет Хенджина. Нервно было, думал об этом столько дней — еще с тех пор, как признался Хенджину, что обязательно убьет Сатура. Он сказал это, и в ту же ночь… не то чтобы передумал, но задумался, насколько ему на самом деле нравится этот исход. Такой… простой. — Но? — Хенджин, до этого читавший содержимое какой-то папки, остановился и, не поднимая головы, взглянул на него исподлобья, но всего на секунду — затем снова вернулся к своим бумагам. — Тебе она не понравится, — слегка стушевался Чонин, сердце которого в тот миг билось особенно быстро. И сразу же решил добавить: — Хотя я считаю ее неплохой… — Кто бы сомневался… Чонин раздраженно цокнул, и это заткнуло Хенджина. Или он и не собирался продолжать. — Я знаю, что сам говорил, что хочу его убить… — наигранно уверенно, совсем не беспокоясь, начал Чонин. Эти слова уже заставили Хенджина приподнять голову и обратить на него свой взор, отчего неловкость все же прокралась в голос: — Но может это… не совсем… честно? Справедливо? Не знаю, — Чонин увел взгляд в сторону, пытаясь понять, как объяснить свою мысль. Речь он не готовил. Почему-то думал, что Хенджин поймет его и без объяснений, так что не утруждался. — Человек умирает так быстро… — он сделал жест пистолета ладонью и приставил указательный палец к своему виску. — Пуф! — Чонин нажал на вымышленный спусковой крючок. Взгляд Хенджина потяжелел. — И его больше нет. Тебе не кажется, что этого недостаточно? — искренний вопрос. — Ты заблуждаешься. Одного выстрела часто и не будет достаточно для быстрой смерти. Но если хочется продлить мучения, то… — Нет, я понимаю, о чем ты. Ладно, пару минут он помучается. Ну, максимум час. Два! И что, это все?! — возмущенно воскликнул Чонин. — А чего еще ты хочешь? — прагматично поинтересовался Хенджин. Он поставил локти на стол, скрестив ладони, и опустил подбородок на внешнюю их часть. Затем слегка нахмурился, задумавшись над вопросом всерьез. — Пытки?.. — Нет, — Чонин мотнул головой прежде, чем Хенджин продолжил бы. Голос обрел уверенность: — Я хочу, чтобы он за все ответил. Перед всеми. Перед судом. Чонин, конечно, понимал, чем это чревато. И что его затея — это ходьба по тонкому льду ранней весной, когда тебе нравится заигрывать со смертью. Но также он понимал, что они могут от этого выиграть не только в эмоциональном плане, но и в практическом. Не было бы второго пункта, так рисковать бы он не предложил. А может, и предложил бы. В любом случае, перестрелка в порту или где-либо в городе (что еще хуже) оставила бы след, который затем пришлось бы подчищать. Нужен был виновный, а Сатур — идеальная кандидатура. Даже не кандидатура, он все и заварил. Полиция так и так охотилась за преступником, который делал улицы города небезопасными в дневное и ночное время, нарушая покой мирных граждан разборками с бандами, которые пытался перевести на свою сторону — вне зависимости от результата, итогом была кровь на асфальте. Поэтому для репортеров и мирных граждан Джефф Сатур — лидер террористической группировки. Для закрытых дверей нескольких кабинетов — лидер организованной преступной группировки. Синдикат, который все это время тек по венам города, звучит страшнее, чем недавно появившийся террорист, поэтому остановились на этом варианте. Не стоило пугать людей, которые и так успели испугаться от увиденного, а затем и услышанного в порту. Да и второй крупный скандал на всю страну так скоро — не лучший вариант, поэтому даже психушку на Сатура не повесили, оставив в главных виновниках Шин Хагюна. Тот уже пол года как почил — почему-то у важных преступников есть привычка убивать себя прямо в тюремной камере. Так что Сатура обвиняют не за реальный список его преступлений, но и того ограниченного количества, который выносят на публику достаточно, чтобы упечь его за решетку на всю жизнь. В новостях только и разговору, как доблестная полиция поймала опасного преступника прямо в Пусанском порту. Конечно, без упоминаний о том, что поймали его с помощью другого, такого же опасного преступника — это уже детали. Насколько знает Чонин, таких теневых договоренностей в истории наберется не один десяток. Однако, что он до сих пор не знает, так это то, в какой оттенок серого окрасить такую ситуацию: ближе к черному или все же к белому? Впрочем, эти полутона ему больше не интересны. Главное, что теперь граждане могут спать спокойно, а власть в который раз доказала свою состоятельность, ликвидировав угрозу. И раз на поверхности дело с мафией не связано, проверки к другим кланам больше не нагрянут — об этом позаботился Хенджин, договорившись передать Сатура в обмен на то, что им не мешают как во время разборок, так и после, когда все уляжется. Благодаря этому, огонь на него, а заодно и на Сеул, который очень доволен своим выбором на собрании, не перекинулся. Все сложилось воедино, и к какой-то момент Чонин даже подумал, что Хенджин бы сам предложил вариант с судом, но позже. Судья продолжает: — Действия обвиняемого привели к невосполнимому ущербу для общества, причинили страдания множеству людей и демонстрируют высокую степень общественной опасности. Суд внимательно рассмотрел все представленные доказательства, доводы обвинения и защиты, а также учёл характер преступлений, их тяжесть и последствия. И это заняло прилично так времени. Хенджин предупреждал, что процесс будет тщательным и займет не меньше полугода. Основная причина — долгий сбор всех доказательств. Реальных, которые потом надо разделить на две категории: для всех и для немногих. Грехов у Сатура накопилось на несколько архивных коробок. Так что Чонин был предупрежден. Хенджин несколько раз уточнил, а Чонин на каждый из них уверенно кивнул. Он думал, что согласился, в полной мере понимая, сколько придется ждать — что такое пол года в сравнении с годами? Однако вскоре, когда началось расследование и каждый объект Хянкум Па тщательно проверялся, выяснилось, что Чонин ничего не понимал. Как же он был наивен. Эти месяцы были отдельной жизнью, отдельной вечностью — круг ада, если бы им было ожидание. Впрочем, зачем нужны эти религиозные конструкции, когда спустить на себя терновый венец страданий Чонин выбрал по собственной свободной воле. Но это казалось правильным. И все еще кажется. А правильные решения не всегда легки. От сожалений, впрочем, не уберегло. Ни раз Чонин сокрушался, что не убил Сатура на месте, когда была возможность. Ни раз представлял перед сном, как он стреляет прямо в грудь, а не в ногу. Хенджин все равно больше бы злился из-за его «своевольной глупости», коей он окрестил «бесполезный» побег к Сатуру, когда и так пришла подмога от Чанбина (не только на вертолете), а еще через пару минут — Чан со своими парнями. Кажется, на контрасте с этим, нарушение договоренности как-то бы замяли. Сатура приняли бы и мертвым. Но эти влажные мечты преследовали Чонина недолго — затем он мучился от кошмаров, в которых Сатур сбегает и они снова должны его искать, что добавит пару лет дополнительной мигрени. И пару лет — это еще не в худшем случае. Эти мысли разъедали Чонина, раздражали его кожу как кислота. Однако, как и многие кислоты в воде, они были способны раствориться в потоке жизни. Чонин занимал себя, как мог и чем мог: с раннего утра, ведь просыпался он с той же панической мыслью, что и засыпал, и до поздней ночи, чтобы усталость превалировала над электрошоком паники. В особо тяжелые дни, когда паника побеждала, он приходил в зал еще раз поздней ночью, чтобы выбить из себя всю злость и сожаление. Позже к нему часто присоединялся Хенджин. И тогда эмоции перетекали совсем в другое русло. В итоге, Чонину повезло: дело закрыли быстрее, чем за изначально прогнозируемый год. — Обвиняемый не выразил раскаяния и на протяжении судебного разбирательства не продемонстрировал признаков исправления, — продолжает судья. Смешок сам срывается с губ. Если буквальные плевки слюной и обещания, что их всех здесь перестреляют, можно охарактеризовать как «не продемонстрировал признаков исправления». Чонин опускает взгляд на виновника торжества. Рука крепче сжимается на ручке, будто это оружие, которое он может в него метнуть — прямо в шею. Сатур сидит напротив судьи за специальным столом, рядом с ним — адвокат. За все это время Чонин научился считывать его настроение по одной спине, по степени ее сутулости, но и как выглядит его лицо он прекрасно помнит. Каждый раз, когда Сатура уводили, разворачивая лицом к выходу, а значит, и к залу, удавалось украсть эти секунды, ястребом всматриваясь в него и отмечая изменения. Одиночная камера следственного изолятора наложила на него отпечаток: глубокие коричневые тени под глазами, угрюмо-тухлый взгляд. Лицо осунулось, а силуэт стал худощавее. В его теле меньше сил — результат похлебки, от которой организм уж точно не в восторге. Хенджин рассказывал об этом, добавляя, что власти таким образом делают его слабее, а значит, безопаснее. На первых слушаниях было иначе. Сатур был привычным собой: острым, ядовитым и самоуверенным. Вальяжная поза, словно он хозяин процесса и его вот-вот придут, и освободят. Конечно же, заседания шли вместе с меткими остротами то тут, то там. Однако самоубийство Шин Хагюна резко их стерло. Так, после пятого заседания он больше не проронил ни слова. Ни то что ни одного едкого замечания — ни одного звука, даже усмешки. С каждым слушанием его плечи все больше заворачивались внутрь, а позвоночник — округлялся. Чонин был на каждом из двенадцати заседаний и следить за этим превращением было самой сладкой их частью. Сатур притух, замолчал, однако взгляд его скорее сделался более тяжелым и мрачным, нежели провалился в страх или слабость. Как и раньше, он источает что-то безумное и безжалостное, но все это закупорилось, перестав получать прямой выход — тени блуждают в его глазах, ожидая, когда им можно будет вырваться наружу. Может, сейчас Сатур надеется, что здание взорвется. Может, он сам это подстроил, как-то договорился, несмотря на строгую охрану, которая словно живыми наручниками следует за ним по пятам. Пусть надеется. Чонин хочет увидеть, как его надежды разрушатся. И все же, отчасти он переживает за то, что-то произойдет, ведь Сатур может как-то выкрутиться. Но вокруг полно охраны, и не только полицейской. И осталось совсем чуть-чуть. — Исходя из изложенного, суд постановляет… Дыхание Чонина обрывается. Все равно что стоять в шаге от обрыва огромного каньона и всматриваться в его затягивающую бездну. Каждый миг кажется острее и длиннее. Чонин знает, каким будет исход. Иного и быть не может. И все равно — нервно до жути. Судья берет паузу не больше, чем в пять секунд, а Чонин уже сходит с ума. Она вряд ли подозревает, что ее слова — финальная подпись не только для судебного разбирательства и расследования, но и финальная линия многих лет работы Чонина. Наклоняясь чуть ближе к микрофону, она заключает: — Приговорить обвиняемого к пожизненному лишению свободы без возможности досрочного освобождения. Чонин не воспринимает и не различает, что происходит. В зале, кажется, шум, но шум внутри него все внешние звуки перекрывает. На руках — крупные мурашки, которые дошли, кажется, и до шеи. По всему телу словно пустили мягкий ток — колется, но при этом после него чувствуешь себя… непривычно воздушным. Это действительно… произошло. Чонин ведь знал, что так будет. Все эти месяцы знал, нужно было только подождать. Теперь не верится, что дождался. Это тот момент, когда Чонин признает — ожидание того стоило. Не тихая смерть для узких кругов преступного Пусана, а громкое заключение на всю страну. Приставы что-то говорят насчет порядка, предупредительно поднимая голос. Судья, дождавшись тишины, добавляет завершающий аккорд: — Обвиняемый будет содержаться в исправительном учреждении строгого режима. Суд считает, что данное наказание является единственной справедливой мерой в данной ситуации. Слушание окончено. Стук молотка оглушает зал, словно ошпаривая всех присутствующих кипятком. Журналисты подскакивают с мест быстрее, чем пристав командует: — Всем встать! Зал поднимается единым строем. Судья встает, поправляет мантию и уходит, не оглядываясь. Дверь за ней закрывается с глухим хлопком. Напряжение, до этого сдерживаемое, выходит наружу — кто-то шумно выдыхает, кто-то начинает переговариваться вполголоса. Приставы рядом с Сатуром защелкивают наручники на его запястьях — металлический лязг, который Чонин слышал не раз в этом зале за последние месяцы. Но в этот раз даже он звучит холоднее и строже. Звучит, как окончание. Чонин не может увидеть все так хорошо, как это видит сейчас тот же Сынмин. Но это и неважно. Однако журналисты все равно мешают, когда толпятся у перил, щелкая со скоростью сто кадров в секунду, как будто у них нет записи видео и им нужно будет позже собрать покадровую анимацию. Чонин, толкнув пару человек, подходит к перилам. Сатура разворачивают лицом к двери, а значит, и к остальным людям в зале. Кажется, он скорее ослепнет, чем доберется до своего нового места постоянного пребывания — эти вспышки на глазах живого места не оставят. При этом уходить он не спешит — уперся, и не позволяет себя увести. Впервые. Прищуриваясь от вспышек, он поднимает взгляд наверх. Взгляд мечется из стороны в сторону несколько секунд, а затем останавливается, фокусируясь. Хорошие, конечно, выйдут кадры. Даже отличные. Чонин не будет брать за них процент, ведь Сатур, не отводя взгляд, смотрит только на него. Чонин, не мигая, смотрит в ответ. — Не думай, что мы закончили, — говорит Сатур немного хрипло, но лишь из-за того, что долго не использовал голосовые связки. Прозвучало вполне угрожающе. Без былой задорности в голосе. — Еще увидимся. И только после этого дает себя увести. Чонин не шевелится. Движутся только его глаза, которые провожают Сатура до тех пор, пока он не исчезает за дверью.

***

— Нет, ты видел его лицо?! — восклицает Джисон, пытаясь перекричать громкую музыку. — Я думал, он в тебя плюнет! — его глаза округляются так, будто в Чонина и правда плюнули. Только что. — Точно, — саркастично вставляет Сынмин, кивая. — Ведь слюна способна улететь на пару метров вверх. — Но его лицо! — Джисон разворачивается к нему всем телом. — Ты же сам все видел. Еще скажи, что не подумал также, — шутливо упрекает он. Сынмин до сих пор не понимает, как Джисон не утомляет его своей активностью и громким голосом, который при любом разговоре ярко окрашен эмоциями. Не говоря уже о том, с какой скоростью они меняются от одного полюса к другому. Сынмин всегда считал, что с Чонином они дружат с естественной легкостью именно потому, что оба имеют спокойный темперамент. Друг, конечно, будет поэмоциональнее, однако в сравнении с Джисоном — застенчивый интроверт. И Сынмин был убежден, что общий язык сможет найти только с таким же взвешенным человеком. Что сказать… иногда он бывает не прав. Но только не сейчас. Они с Джисоном смотрели это юридическое шоу вместе — он не мог увидеть того, чего не увидел Сынмин. — Как и любой человек в его ситуации, он был крайне недоволен… — Да он чуть не взорвался! — возмущенно перебивает Джисон, который, кажется, и сам сейчас взорвется. — Еще чуть-чуть, и голова бы задымилась, а лицо стало бы красным, как помидор! Прикусывая щеки, Сынмин сдерживает улыбку, чтобы не проиграть. А вот Чонин свои уголки губ совсем не сдерживает и поэтому смеется: — Ага, — его голос полон сарказма. — И дым повалил бы из его ноздрей, как у дракона! — он заливается еще более громким смехом. — Эй! — полу смеясь, полу возмущаясь, Джисон дотягивается через весь столик, чтобы шлепнуть Чонина по ладони. Сынмин больше не может. С губ непроизвольно срывается легкий смешок, и он прекращает эти дурацкие попытки оставаться единственным адекватным человеком за этим столиком. Теперь они втроем смеются так, что у Сынмина болят щеки, когда он старается успокоиться. Чонин приходит в себя первым: — На это я бы посмотрел, — все еще с улыбкой говорил он. — Но больше никакого Джеффа Сатура в моей жизни. С этим все. — Что, даже навестить теперь нельзя? — уточняет Джисон, якобы расстроившись. — Нет, — отвечает Чонин, мотнув головой. — Никаких посетителей. — А жаль, — вздыхает Джисон, опуская плечи и поджимая губы в наигранном сожалении. — Я бы пришел и сказал ему пару ласковых… — это уже звучит с затаенной угрозой, однако в следующий миг он повышает голос. — Но! Предлагаю еще раз за это выпить! — пока у Сынмина звенит в ушах, Джисон торжественно приподнимает свой бокал. — За то, что Джеффа Сатура мы теперь встретим только в воспоминаниях! Сынмин и Чонин вторят ему, поднимая свои бокалы. Вместе, их бокалы встречаются с нестройным, мягким звоном, который быстро тонет в шуме клуба. Джисон хорош в тостах — даже слишком. Они сели за столик минут десять назад, а Сынмин опустошает уже второй бокал… свежевыжатого яблочного сока. Сегодня встреча с Чонином, поэтому алкоголя на столе нет, но в противном случае пришлось бы за собой следить. И хотя пить с Джисоном почему-то очень комфортно — с ним в целом приятно находиться рядом и делать, что угодно — Сынмин не перебарщивает. Как и к наркотикам, к алкоголю у него несколько предвзятое отношение, хоть и более… лояльное. Может, потому что выпивка, в отличие от веществ, широко распространена, социально одобряема, от нее не сходишь с ума при небольшом регулярном употреблении. А может, Сынмин ничем не лучше родителей и себя оправдывает. Но старается не думать об этом, когда пьет. В любом случае, сегодня беспокоиться не о чем. Чонин, как всегда, выбрал колу, а они с Джисоном за компанию пьют сок. В одну из встреч Чонин, смотря на свои руки, что-то пробормотал про то, что им не стоит утруждаться и ограничиваться себя из-за него, но Сынмин с Джисоном, посмотрев друг на друга лишь на секунду, безмолвно согласились, что менять свое решение не будут. Тем более, когда твой сок украшен долькой того фрукта, из которого выжат, с пенкой сверху и в широком бокале на длинной ножке, легко вообразить, что пьешь коктейль. На самом деле, их Сынмин признает слабо, но украшение ему нравится. У Джисона в клубе, как всегда, все на уровне. Это место стало отчасти родным для Сынмина — почти так же, как новая квартира. Может, потому что технологичный интерьер созвучен его душевному увлечению, а может, потому что он появляется здесь чаще, чем где-либо еще — не считая своего жилья, конечно. Несмотря на вечное обилие людей, здесь Сынмин всегда чувствует себя уютно и в безопасности. Может, потому что обычно они закрываются с Джисоном либо в его кабинете, либо в VIP комнате. И, конечно, не последнюю роль сыграл владелец этого заведения — точнее, первую. Сынмин все еще не любит выходить из дома, но теперь у этого правила есть исключение. Тем более, это самое удобное место, чтобы собраться втроем — вечная классика, где нужный столик всегда свободен, охрана пропустит без очереди, а напитки за счет заведения. Выдумывать для встреч что-то новое не хочется. Зачем, когда все и так удобно? Тем более, смена привычного места встречи повлечет головную боль для Чонина. В лице Хенджина, конечно. Причем, как понял Сынмин со слов друга, дело не во внешней опасности — по крайней мере, это не первостепенный фактор. Дело в том, что Чонин любит сначала делать, а потом думать. И с этим… Сынмин не может не согласиться. И все же, он подозревает, что дело в том, что мистер я-контролирую-всех взорвется, если нарушится привычный ход событий. Хохоча, Джисон с ним согласился. Это их первая встреча после финального заседания по делу Сатура — оно было всего лишь два дня назад. Однако совсем не первая втроем: они собираются вместе каждую неделю. С тех пор, как Сынмин полностью поправился — это заняло почти два месяца. Первые два дня он практически не помнит. В голове лишь обломки мутных воспоминаний, где фигурирует белый потолок без единой трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом, и такое же белое одеяло, под которым он лежал. Оно было таким тяжелым, что казалось ему железным пластом, который придавил тело. Крышка гроба, если бы существовала традиция не закрывать ее полностью, оставляя лицо на виду. Однако эту мысль быстро пришлось отбросить — под землей было бы холодно, но его изводил жар. Сынмин не понимал, умирает он или уже умер: сильная боль стреляла в тело при самом небольшом движении. Даже при дыхании, когда поднималась и опускалась верхняя часть тела, куда и угодила пуля. Ассоциациям с загробным миром Сынмин обязан антибиотикам, обезболивающим и тому виду слабости, когда собственные кости кажутся неподъемными, а голова — чугунной. Он примерно помнит, что с ним что-то делали, но что — загадка. Скорее всего, проверяли состояние, пичкали таблетками и перевязывали рану, потому что это продлилось и после. На третий день он пришел в себя настолько, что наконец-то смог различить очертания окружающего мира: просторная комната со светло-серыми стенами — как потом оказалось, одна из гостевых спален Хенджина — темная мебель, телевизор и… заснувший на изумрудном кресле Чонин. Живой, но не то чтобы невредимый, судя по темным отметинам на лице и шее, которые не скрывала объемная домашняя футболка. В тот момент вся боль отошла назад, на задворки сознания, и Сынмин вспомнил, как он здесь оказался и что его пригвоздило к этой постели. Он сам. Чонин тогда выбежал так резко и внезапно, что секунд пять не получалось прийти в себя от изумления — хотя, казалось бы, полностью в стиле друга. Стоило отойти от потрясения, и в салоне машины Сынмин просидел недолго. Около пары минут, чтобы Чонин не заметил «хвост» и чтобы мысленно накидать маршрут, как добежать до склада. Сынмин даже не задавался вопросом, что ему делать дальше. И хотя свои действия после того, как он добежит до Чонина, понимал смутно, одно знал точно: оставаться в машине не будет. Это даже не было выбором, каким-то взвешиванием рисков. Сынмин бы не простил себе, если бы оставил друга одного в такой ситуации. Сколько раз он так делал, и к чему это привело? В чем тогда смысл его нахождения в порту? Поиск Джеффа Сатура все равно был второстепенной задачей, связанной с основной — не дать Чонину совершить смертельную глупость. И Сынмин отлично справился со своей задачей. По крайней мере, он так считает и ни о чем не жалеет. Боль проходит, а смерть — нет. Вот только, когда тот грозный парень повернулся к нему, а пуля начала лететь так стремительно, что тело и мозг предательски замерли, словно не желали себя спасти… эти чувства Сынмин может пожелать только тому, кто в него выстрелил. И Сатуру, конечно. Вспоминая об этом, Сынмин неосознанно пошевелился и зашипел от резкой боли, которая ударила по нему, как разряд тока. Чонин сразу же встрепенулся и приоткрыл затуманенные от сна глаза. Если бы Сынмин и был эмоционально невежественным настолько, чтобы обвинять в своем решении друга, который выбежал против плана в самое пекло ради своего — конечно, не парня — хорошего знакомого и отличного работодателя (таким преданным сотрудникам нужно выдавать премию), то таить злобу Сынмин бы смог недолго. Вина и сожаление блестели в его глазах, грозясь в любой момент пролиться слезами. Пару раз это все же произошло — это только те случаи, свидетелем которых был Сынмин. Наверное, их было больше. Чонин извинился за свой необдуманный поступок с десяток раз. Правда, пару раз он еще повозмущался, что Сынмин тоже оставил мозги дома и выбежал за ним, но это было не столько укором, сколько беспокойным бурчанием. Друг караулил его постель чуть ли не круглосуточно, не желая оставлять одного — Сынмин почти его прогнал. Почти, потому что Чонин был ему нужен. Может, в нем говорила физическая слабость, а может, ему было тяжело и хотелось, чтобы близкий человек был рядом. Он часто напоминал себе о том, что все было не зря. Что он если не спас Чонина, то уберег его от тяжелых последствий. Это было необходимо, чтобы справляться с болью. Любое движение давало острый, ломкий отклик — будто кто-то загнал под кожу гвоздь и слегка шевелил им при каждом вдохе. Сынмин и не подозревал, как много двигается человек, когда просто лежит. Он боялся пошевелиться и от этого чувствовал себя инвалидом: хочешь сделать хоть что-то, но не можешь. Даже смеяться было адски больно, хоть и стоило того. Правую руку как отрезали. В первое время Сынмин мог лишь с чужой помощью аккуратно приподняться и присесть на кровати, потому что спина становилась каменной от положения лежа двадцать четыре часа в сутки. На этом его способности заканчивались. Вставать он мог, опять же, с чужой помощью — друга или врача, а вот когда лежал сам, даже неосторожный поворот головы мог потянуть повязку так, что в глазах темнело. Еда тоже вызывала затруднения: сначала не было аппетита, а когда он появился, приборы приходилось держать в левой руке. Первое время нужно было еще привыкнуть и наловчиться, чтобы двигать только левой рукой, и ничем больше. К сожалению, организм устроен так, что одна часть тела всегда связана с другой. Сынмин это хорошо понял. Врач, который за ним наблюдал, сказал, что рана будет заживать два-три месяца, и столько же больную руку нельзя будет тревожить. При этом сам он тревожил ее каждый день. Конечно, только чтобы поменять повязку, но боль не то чтобы отличается умом и может затихнуть на период перевязки. Сынмин благодарен Чонсоку за помощь, но в минуты смены бинта думал, что тот мог быть и поаккуратнее, хоть и знал, что парень делает все настолько мягко, насколько это возможно. Не болело, точнее, болело слабо лишь тогда, когда Сынмин спал. Однако надолго отключиться, как в первые дни, больше не получалось — если сон и был, то только беспокойный. Организм активно работал над заживлением раны, которую не зашили и оставили на его попечение. Поэтому и разум расслабиться не мог. Чему Сынмин и мог немного порадоваться в этой ситуации, так это тому, что пуля прошла насквозь. Не великий повод для счастья, но все познается в сравнении. Если бы она застряла в теле, все было бы сложнее. Как в восстановлении, так и в том, что с ней делать дальше. И все же, боль была и, что самое ужасное, была постоянной. Ноющая, тупая, она не замолкала ни на секунду. Обезболивающее помогало, но это был не то чтобы морфин или лидокаин, которые полностью отключили бы ему мозг или нерв. Таблетки помогали снять остроту и напряжение, но не убирали ее полностью. Чонсок сказал, так будет еще пару месяцев, с постепенным снижением. Сынмин уже научился переводить на человеческий: мучаться придется долго, потому что боль будет уходить медленно. Никогда не испытывавший таких затруднений, даже в детстве падавший всего пару раз, Сынмин нашел себя в непривычно тоскливом состоянии. Новые жесткие ограничения давили на него чувством бессилия — а он только-только избавился от него, когда выскочил из машины, чтобы помочь другу. Все равно настигло. Сынмин, конечно, любил свою тихую домашнюю жизнь, но не двигаться совсем, застряв в чужом доме и чужой постели — печаль со злостью не обошли его стороной, а сменяли друг друга, как караульные. Чонин старался, как мог, подсластить его горькую пилюлю. Включал фильмы или приносил ноутбук, болтал больше обычного, обедал и ужинал вместе с ним, всегда готовый помочь. Это здорово отвлекало, хоть и смириться, особенно в первую неделю, Сынмину было не под силу. У него и так их хватало только на первую половину дня — утомление было даже от мелких усилий. Но, пока друг был рядом, удавалось не уходить глубоко в свои безрадостные мысли. На вторую неделю, когда самый острый период был позади, стало легче. Еще и потому, что к ним смог присоединиться Джисон — раньше его не пускали. По словам друга, дело в предписаниях Чонсока, по логике Сынмина — в упрямости Хенджина. Или в обоих сразу, потому что в запрет Чонсока, учитывая положение, верилось. В любом случае, теперь Джисон мог свободно приходить, и по началу навещал каждый день. Заживление раны шло активно, и на десятый день Сынмин даже смог аккуратно подвигать плечом и самой рукой, не поднимая ее. Боль становилась тише, хоть и оставалось постоянной. К концу второй недели Сынмин получил добро на более активное движение и «тренировки»: с чужой помощью вставал и ходил по комнате, а после даже по коридору, сам держась за стену здоровой рукой. Правая же висела, как тяжелый ненужный аксессуар. В порыве злости иногда хотелось просто оторвать ее, чтобы не мешала. Казалось бы, при ходьбе нужны только ноги — здоровые, конечно. Но стоило получить выстрел в грудь, и Сынмин узнал, что это неправда. К тому моменту сил было достаточно, чтобы словесно негодовать в полную силу. Джисон смеялся с него, называя ворчливым дедушкой. В таких ситуациях с ним было немного легче — Чонин бы замолчал, почувствовав укол вины и постарался бы как-то сгладить ситуацию. Сынмин же просто хотел выпустить пар, пожаловавшись. Но не сделал этого, если бы рядом был Чонин — им обоим было бы не по себе. Так что… хорошо, что появился Джисон. К концу первого месяца повязку сняли. Кто-то называет выход из комы своим вторым днем рождения, а Сынмин бы назвал им тот день, когда руку наконец-то освободили от бинтов и ее можно было почесать. Толстая полоска шрама не смущала его. Ранение все еще отзывалось пульсацией при спокойном положении, особенно под конец дня. Как будто напоминало: не расслабляйся, еще не время. И это было действительно так: пришла пора реабилитации, которая заняла еще три недели, за которые он разрабатывал плечо и грудь под руководством Чонсока. В этом процессе спешить было нельзя, но очень хотелось — Сынмин не мог дождаться, когда вернется домой. Однако, стоило вернуться по завершению реабилитации, и Сынмин быстро вспомнил, что… это не его дом. Чонин сказал, что останется жить с Хенджином, поэтому задерживаться в этой огромной пустой квартире он не планировал. К тому моменту боли он почти не чувствовал, если не считать странную стянутость под ключицей — как будто кожа стала чуть короче. Правда, стоило резко повернуться или чихнуть, и рана спешила напомнить о себе. Поэтому переезжать так сразу он не смог бы — это было ему не под силу. Сынмин решил дать себе на восстановление еще максимум месяц, на что Джисон удивился: — Зачем ждать? Ты можешь нанять людей, которые соберут твои вещи и все перевезут за тебя. Сынмин взглянул на него исподлобья: — Я похож на человека, который позволит незнакомцам рыться в своих вещах? Сынмин ожидал, что Джисон начнет его отговаривать. Что посоветует каких-то проверенных ребят, к которым обращался сам. Но он, немного подумав, ответил иначе: — А знакомым можно? Чонин и Джисон собрали десять коробок за него. Упрямо и глупо, но с одной решил справиться Сынмин, который в очередной раз недоумевал, откуда у него столько вещей. Когда живешь, кажется, что их совсем чуть-чуть. Так, друзья помогли ему с переездом в новую квартиру, которая понравилась Сынмину еще с первого взгляда на объявление. Благодаря этому они и собрались втроем в первый раз: отпраздновать новоселье, прямо посреди коробок. Под конец Джисон уверенно заявил, что им надо встречаться чаще. О своем обещании он не забыл, через неделю заставив их прийти в клуб. К тому моменту шрам уже побледнел, а боль в руке, если ее не перетруждать, почти не беспокоила. Можно было одеваться, чистить зубы и есть правой рукой — настоящая роскошь. Постепенно, Сынмин наладил быт в новом месте — нашел лучший рамен в ближайших окрестностях, самые удобные магазины и свыкся с новыми стенами. Сделать это было легко. Настолько, что он быстро пришел к выводу, что жить с кем-то больше не будет — одному слишком хорошо. К счастью, волноваться, что Чонина бросит парень, не приходится. Сынмин больше беспокоиться, что Чонин в драматичном порыве захочет пожить какое-то время у него. Придется перенаправить друга, сказав, что гостить у него — слишком предсказуемый выбор, на который Хенджин подумает в первую очередь. Но пока его домашний покой никто не беспокоил, а напоминание о ране осталось лишь бледным шрамом, про который он вспоминал лишь при походе в душ, можно было подумать о том, чтобы вернуться к работе. Чуть больше двух месяцев отпуска по неволе Сынмину хватило на всю оставшуюся жизнь — скучно так, что физически чувствуешь, как в черепной коробке вянут мозги. Поэтому он сразу предупредил Джисона, что можно не бояться завалить его работой — тот был рад услужить. Сынмин не заметил, как стал приходить к Джисону в клуб чаще раза в неделю. Сначала по рабочим вопросам, затем… по привычке. С ним было приятно проводить время. Чонин больше не был рядом так, как раньше, а прийти к нему… не чтобы нельзя, не сильно хотелось: пентхаус ассоциировался с тяжелым периодом, с травмой. Не только физической, но и эмоциональной: один раз Сынмин случайно застал Чонина за поцелуем с Хенджином. Таким, довольно… активным и глубоким, чтобы быть просто поцелуем. Прямо на кухонном столе. А положение рук Хенджина… В общем, в этот злосчастный пентхаус Сынмин больше ни ногой. Второй раз он это не переживет — два дня потом было неловко на друга смотреть. Даже подколоть язык не повернулся. Но теперь… — Теперь можно пожить спокойно. — вздыхает Сынмин, откидываясь на спинку диванчика. — Да, — кивает Джисон. И, допив остатки сока в стакане, добавляет: — До тех пор пока не объявится следующий ублюдок, который будет портить нам жизнь. — Не думаю, что найдется кто-то хуже, — хмыкает Чонин, помотав головой из стороны в сторону. — Да уж, — тянет Джисон, приподняв брови. — Первая ненависть она как первая любовь — никогда не забывается. — И никто с ней не сравнится, — добавляет Сынмин. — С Сатуром уж точно, — вздыхает Чонин. И они снова смеются. Чонин наконец завершил свой крестовый поход — сложно описать, как рад за него Сынмин. Правда, решение довести дело до суда удивило его. Это было неожиданно, но скорее потому, что Чонин не говорил о своих планах. Сынмин узнал о них, только когда включил телевизор на четвертый день в постели. Ни один канал не замолкал о новостях о поимке особо опасного преступника. Сынмин даже глаза захотел протереть или уши промыть, но движение даже здоровой рукой вызывало резкую боль. Стоило повернуться и взглянуть на Чонина, тот уже смотрел в сторону, втянув голову в плечи и неловко поджав губы. Сказал, что не хотел ничего испортить, да и договоренность была в строгом секрете, потому что была связана с властью. Хенджин попросил никому не говорить — даже им с Джисоном. Точнее, особенно им, потому что больше и сказать некому, кроме Минхо. Сынмин слушал все эти сбивчивые оправдания, но они словно омывали его, обходя стороной. Не ему что-то говорить, и все же… было неприятно. Не столько из-за того, что у Чонина был секретный план — почему стоило держать его в тайне вопросов не вызывало — сколько из-за того, что план этот был у него с Хенджином. Раньше… все было не так. Все операции они продумывали и проходили вместе, как команда. В тот день Сынмин будто физически почувствовал, что ее больше нет — словно расстояние между ними стало шире. Дружба осталась, но… стала немного другой, лишившись своей важной части. Все еще здесь, но уже не такая, как раньше. И, скорее всего, больше такой никогда не будет. Это нормально — так Сынмин себя убеждал. Он не обвинял и не осуждал, не надумывал что-то плохое про себя или друга, просто… надо было это переварить. Свыкнуться с небольшой пустотой внутри. И это заняло больше времени, чем хотелось бы. Иногда этот отголосок все еще чувствуется, прямо как сейчас: Джисон продолжает что-то громко говорить, но его слова доходят словно через мутную завесу. Их суть ясна, но Сынмин словно пересел за соседний столик, хотя остался на месте. Несколько секунд, и это пройдет. Он стряхнет головой, в который раз отмечая, как все поменялось. Джисон, с которым раньше они виделись максимум пару раз в год, теперь постоянный гость в его доме. С ним Сынмин общается больше, чем с Чонином, с которым раньше ел за одним столом каждый день. Джисон был рядом, когда Чонин пропал без вести, а затем, когда пропал у Хенджина. Он был рядом, когда Сынмин столкнулся с одиночеством и когда не знал, как жизнь пойдет дальше. Джисон подхватил его, и теперь это они работают вместе. Сынмин может не переживать за него на вылазках. Впрочем, как и за Чонина — есть человек, который об этом позаботится. Возможно, даже лучше, чем Сынмин. Куда ему одному до главы клана с кучей ресурсов. Так что… все не так плохо. На этой мысли Сынмин всегда и заканчивает, обязательно напоминая себе о позитивном итоге. Все могло быть гораздо хуже — это не какая-то отдаленная реальность, а та, которую он успел увидеть одним глазком. И этого вполне хватило. Вот и все. Сынмин все так же любит Чонина, но теперь он любит и Джисона. Правда, немного иначе. Не только, как друга.

***

Ночь — лучшее время для преступления. Подошвы кроссовок бесшумно скользят по линолеуму коридора. Свет тусклый — такой же сонный, как и обитатели этого места. Вдоль стен ровными рядами стоят одинаковые двери: тяжелые и запертые, до жути молчаливые. Немного впереди идет охранник. Его шаги тяжелые, а ботинки гулко отбивает по полу. Он ни разу не оглянулся, хотя знает, что за ним следуют. Единственный способ пробраться в строго охраняемое место — стать частью этого места. Не взломать дверь, но получить от нее ключ. Обычно это автоматически значит, что нужно стать частью системы, но временной и мнимой. Не будь Хенджина, Чонин бы поступил именно так. Позволил бы надеть на себя наручники на несколько суток. Организованная кража, за которую его наконец-то арестовывают и отправляют в тюрьму. После — инсценировка собственной смерти и побег в карете скорой помощи. Примерный план такой, но и с ним много сложностей. Все та же поддельная личность, временная передержка в полицейском участке, да и кража должна быть не просто жвачкой в ларьке, а чем-то гораздо внушительнее. Но не слишком серьезная, чтобы потом, если план с самоубийством провалится, взятка бы его вытащила — Джисон знает парочку коррумпированных людей в этой системе. К тому же, проблемы с охраной и камерами наблюдения остались бы. Чонин никогда не проникал в тюрьму, но из профессионального интереса пару раз размышлял, как бы это сделал — некое ментальное упражнение. На самом деле, если брать уровень еще сложнее, то можно было бы поменяться с кем-то из реальных заключенных во время якобы визита. Но тут… — Тебе нечем заняться? — перебил Хенджин и взглянул на него исподлобья, как на идиота. В общем, он не одобрил. Чонин не расстроился и не то чтобы настаивал. План Хенджина был лучше: быстро зайти и быстро выйти, не беспокоясь о третьих лицах или камерах. И это не сладкий сон, остатки которого дурманят еще после пробуждения, а реальность, если знать нужных людей. Чонину хватило знакомства всего с одним нужным человеком. Правда, знакомство это… весьма близкое. Качество компенсировало количество. Так что идея с рядовым заключенным провалилась еще до того, как у нее появился хоть какой-то фундамент. Но, может быть, когда-нибудь… Посмотреть на тюремную флору и фауну было бы… занятным опытом. Наверное. Позже можно будет снова протолкнуть Хенджину эту мысль — как идею романтического свидания. Десять квадратных метров только для них двоих, старый жесткий матрас и никакого внешнего мира — Хенджин никуда не уйдет, сказав, что у него дела. Но в этот раз все иначе. Чонин ступает по слабо освещенному коридору один. Он — не часть системы, даже не запасной ее болтик, а что-то третье, всего лишь внешнее. Сегодня он — врач (правда, без халата), приехавший ночью, чтобы удостовериться в состоянии важного заключённого, который снова подает признаки нестабильного состояния. По крайней мере, так будет написано в его отчете, и так было написано в отчетах до него. Врачи от Министерства юстиции постоянно меняются с целью безопасности. Ну, или не только с этой целью. Чонин прошел через КПП без лишних вопросов. Суровый взгляд охранников прошелся по его лицу мельком, всего на секунду: приказ сверху, не наше дело. Также просто, как и с настоящими врачами до него — между ними для охраны нет разницы. В журнале посещений он уже поставил подпись, которую никогда ранее не оставлял и не оставит в будущем. Затем он оставит ее на выходе в отчете, который давно подготовлен и написан за него — надо лишь достать из кейса. Текст вполне убедительный: базовые измерения вроде давления и реакции зрачков, затем врачебный взгляд со стороны о том, что заключенный проявлял заторможенность и эмоциональную нестабильность, признаки депрессии и суицидальных мыслей. А в конце понятная рекомендация: постоянное наблюдение за состоянием и осмотр психиатра. И это не будет чем-то новым или бросающимся в глаза, если эти отчеты потом кто-то захочет посмотреть. В показаниях ранее уже были нюансы, которые затем по цепочке выстроятся в убедительную историю о том, как Джефф Сатур медленно, но верно сходил с ума — поэтому к нему и приходили врачи. Складной текст, который можно показать общественности, сказав: смотрите, заключенный был под бдительным наблюдением и заботливым контролем. Однако обстоятельства тюремного заключения надавили так, что психика не выдержала. Всякое бывает, люди — хрупкие существа. И того, кто ломает других, может сломать кто-то другой . Когда у журналистов появятся вопросы, то найти на них ответы будет трудно: имена врачей не раскроются из соображений безопасности и конфиденциальности. Даже если у особо любопытных получится что-то разузнать, это будет один человек, который либо не согласится побеседовать, либо будет знать лишь часть большой цепочки. Так что отчетную макулатуру даже не придется уничтожать. Как и врать, что бумажки вдруг пропали и поэтому не будут показаны. Будут, но лишь часть. Общественное любопытство будет удовлетворенно в полной мере — раз дело вышло публичным, ему лучше быть таким до конца. Официальные комментарии лягут на начальника тюрьмы. Он к ним давно готов. Конечно, всем было бы легче, если бы финальную проверку делал не врач, а охрана. Всем, кроме Чонина. Но любого договора есть своя цена. И она не может быть маленькой за передачу главы синдиката и преступника, который портит жизнь всей стране. Пришлось соглашаться на некоторые неудобства. Так что Чонина впустили и выпустят без лишних вопросов, а после… нужные люди сделают все, что нужно. Охранник поворачивает еще раз направо, а затем проходит всего пару шагов и останавливается у одной из дверей — в этом крыле их совсем мало, каждая на приличном расстояния от соседей. Чонин тоже останавливается. Все еще не поворачиваясь к нему, охранник вплотную подходит к двери, чтобы ее открыть. В его руке тяжелый металлический ключ — не тот, что прячут в кармане, а тот, который носишь на поясе. На Чонина обращают внимание разве что камеры в углу потолка. И то номинально — их стеклянный взгляд слеп. Завтра администрация тюрьмы сообщит о техническом сбое в системе видеонаблюдения. Несчастная случайность. Данные с камер за вчерашнюю ночь оказались испорчены и восстановлению не подлежат. А проверяющий охранник не заметил ничего необычного. Ночной визит врача останется в памяти только как сухая строчка в отчете, который аккуратно уберут из архива. Никто даже не увидит написанного, но грязные политические схемы должны быть «чистыми»: то есть, горой из бумаг. Там, где есть ограничения закона, честно обойти их поможет только бюрократия. Может, это подстраховка на крайний случай. Чонин не беспокоится, если через несколько лет что-то всплывет. Очень вряд ли. История знает немало случаев, когда важные заключенные погибали при загадочных обстоятельствах прямо в своих камерах. Сегодня в копилку этих «загадок» добавится еще одна. Массивный ключ тяжело звенит в замке, туго проворачиваясь. Еще немного, и дверь откроется. Даже взламывать не пришлось — настоящая роскошь. Дверь тяжелая и железная, на ней механический сувальдный замок. С такой пришлось бы прилично покорпеть, чтобы открыть. Замок щелкает, оповещая об открытии механизма. Охранник отступает в сторону и наконец-то смотрит на него. Одним коротким кивком он разрешает Чонину войти, а сам немного отходит в сторону, пропуская — останется ждать снаружи, прямо у двери. Он не говорит, что у Чонина есть не больше тридцати минут — тот и так это знает. Хотелось бы управиться за двадцать. Делая пару шагов вперед, Чонин наклоняется, чтобы оставить кейс у стены — в нем только отчет, так что внутри не понадобится. Выпрямляясь, он проходится пальцами по прохладному железу ручки. Короткий вдох, и дверь полностью открывается. Он заходит внутрь. Эта камера — одиночная, изолированная. Именно в нее Сатура перевели неделю назад, после окончательного заседания. Отличие от предыдущего изолятора — отсутствие камер наблюдения. Их убрали из «соображений гуманности», ведь его вина уже была доказана и суд вынес свой приговор. Как и у каждой камеры этого крыла, стены ее настолько толстые, что можно не беспокоиться о шумных соседях — ты их никогда не услышишь. Если эти соседи вообще есть, ведь попадают сюда только за особые заслуги перед государством. Когда дверь за Чонином тяжело закрывается, наступает густая, как болотистый ил, тишина. В ней слышен только сбитый ритм его сердца. Руки в медицинских перчатках начинают потеть. Если в коридоре был хотя бы тусклый свет, то здесь такая темнота, как будто глаз выкололи — таким Чонин заниматься не будет, а Сатур теперь и подавно. Единственное, что помогает сориентироваться, пока глаза не привыкли, — бледная полоска лунного света, пробивающаяся сквозь крошечное зарешеченное окно наверху. Ее хватает, чтобы различить очертания стен, кровати и… человека на ней. Чонин не знает, спит ли он. В любом случае, придется проснуться. — Ты хотел увидеться. Я пришел. Хенджин сказал не выделываться. Сказал сразу же приступать к делу: «Если он просидел там почти год, это не значит, что он крайне ослаб». Чонин и не хочет выделываться. Никаких длинных речей или изливаний души о том долгом пути, который он преодолел, чтобы прийти в эту точку. Никакого триумфа — только завывание ветра, когда оборачиваешься, чтобы окинуть взглядом дорогу и найти то место, откуда начинал. Но ветер поднимает столько пыли, что ничего больше не видно. Уже неважно и не хочется что-либо говорить. Ни трубить на весь мир, ни гордо бить себя в грудь перед зеркалом или друзьями. Сынмину и Джисону он как не рассказывал о своем плане, так и не расскажет, если не спросят. Они не дураки, догадаются. Вместо громкой радости в голове у Чонина безэмоциональная тишина. Тяжелая и холодная, как глубока зима, она лишает желания открыть рот — впустишь ледяной воздух, и все равно ничего не скажешь. А если захочется заплакать, холод заморозит слезы. — Действительно, пришел, — скрипит из темноты сухой язвительный голос. Такой, словно наждачка проходится по коже. — Я всю неделю гадал, когда же ты зайдешь в гости. Ты ведь не мог не прийти. Такой ты предсказуемый, — усмехается Сатур. Он подается вперед, и лунный свет прорисовывает очертания лица: острые скулы, сухие губы и глубокие впадины под глазами. А сами глаза блестят, как при лихорадке. Чонин продолжает стоять на месте, но кулаки сжимаются крепче. Внутренняя тишина сменяется нарастающим гневом, который растекается по груди и рукам. Он обещал себе, что не поддастся на провокации. А для этого нужно сделать одно простое действие: держать рот на замке. Сатур и сам знает, что смерть дышит ему в спину — ее ледяное дыхание сложно не почувствовать. Он уже давно проиграл, но как не укусить напоследок? — Ах, Чонин… — Чонин приподнимает брови. Сатур никогда не называл его по имени. — Мой самый верный последователь, — голос становится тягучим, но каждое слово звучит так отчетливо, что стучит по вискам. — Искал меня столько лет. Приходил на каждое слушание. Остался, когда все ушли. Выстроил всю свою жизнь вокруг меня, сделал центром своего мира. Не скрою, это приятно, — он усмехается, продолжая смотреть на него так пристально, будто боится, что Чонин прям в этот миг исчезнет, будто это сон. — Как же ты будешь жить, когда меня не станет? Как-нибудь, да справлюсь. Чонин молчит. Ни один мускул на лице не двигается, как будто слова прошли мимо. Сатур говорит правду, но добавляет в нее искажение — детский трюк. Чонин на него не клюнет. — Думаешь, тебе станет легче? Смерть одного не вернет жизнь другого. Думаешь, если убьешь меня, все закончится? Нет. Я с тобой на-все-гда. Чонин продолжает молчать. Дыхание становится короче и тише. Конечно, теперь Сатур ненавидит его по-настоящему. Взгляд его казался острым на слушаниях, но, оказывается, тогда он был саркастичным. Теперь же он как лезвие ножа. И тон его, и слова звучат не для того, чтобы поиграть с ним, как раньше, а чтобы вывести из себя. Впрочем, теперь их чувства наконец-то взаимны. Чонин лишил его всего, но это был ответный жест — долг, который давно ждал своего часа. Сатур склоняет голову вбок, его голос становится ниже: — На твоем месте, мне было бы жалко тратить столько лет своей жизни на одного человека. Но в этом и разница между нами — я не жалкий. — Сказал человек, который гниет в тюрьме и которого бросил собственный клан, — не выдерживает Чонин. — Что-то не очень получилось стать влиятельным господином, да? Чонин мог бы поиздеваться над Сатуром. Мог бы рассказать, как его клан рассыпался, будто песочный замок, построенный неумелой рукой ребенка — первый же прилив волны разрушил постройку. Как Чонин сам этому помог. Но он этого не говорит. Сатур и так все знает. Его лицо, которое будто постарело на десять лет за этот неполный год, говорит громче любых слов. Он уже получил свое истинное наказание. Брошенный, одинокий и никому не нужный. Осужденный по всем заслугам. У него ничего не осталось. Смерть — всего лишь финальная точка, чтобы он больше не доставлял проблем. В этом заинтересован не только Чонин или Хенджин, поэтому идея с суровым пожизненным заключением всерьез даже не рассматривалась. Сатура так и так убили бы. Тот коротко прыскает, усмешка звучит почти живо. Медленно поднимаясь с кровати, он подходит ближе — старается сделать это расслабленно, но выходит со скрипом. Чонин не делает ни шагу назад. — Думаешь, что победил меня, если засадил за решетку? Посмотри на себя, — презрительно говорит он, кивая подбородком в сторону Чонина. — Ты стал тем, кем стал, только благодаря мне. А я даже не старался и не знал о твоем существовании. Едва успев выплюнуть последнее слово, он бросается на Чонина так, будто срывается с цепи. До этого напряженный и готовый к атаке, Чонин лишь делает короткий шаг в сторону и выставляет плечо вперед, когда Сатур врезается в него грудью, толкая в стену. Воздух вылетает из легких со свистом, затылок бьется о бетонную стену, но локоть бьет по чужим ребрам в ответ. Сатур пытается сбить его с равновесия и повалить на пол. Колено Чонина получает удар, плечо вжимается в стену. Он наносит ответные движения по верхней части тела, скользя по стене, в какой-то момент почти падая, но все равно удерживается. Сатур не слишком ослаб — тело, конечно, исхудало, но гнев подпитывает его, даруя грубую силу. Он дерется хаотично, короткими ударами и с близкой дистанции — впрочем, отойти в этой камере особо некуда. Каждое его движение острое, как заточенный нож, но спешное, будто он куда-то опаздывает. Чонин не торопится отвечать с той же интенсивностью, поэтому только блокирует атаки, оставаясь в защитной позиции. Резкие выбросы энергии исчезают так же быстро, как и появляются. Они сцепляются почти в удушающих объятиях. Сатур дерется не чтобы убить, а чтобы оставить как можно больше болезненных следов. Он делает все, что может, все, куда дотягиваются его руки: цепляется за шею, тянет за волосы, царапает лицо. Каждый удар отдается глухим эхо в узких стенах и на каждый удар Чонин отвечает своим. Чужие отросшие ногти цепляются за его щеку с такой силой, будто хотят вырвать кожу. Вспышка боли ослепляет Чонина. На мгновение он теряется, но уже в следующее отвечает с удвоенным запалом. Он бьет коленом в живот Сатура — так сильно, что тот сгибается пополам. И все же, он не падает и бросается на него в ответ с глазами, полными остервенелого безумия. Кулак движется к челюсти Чонина, но он успевает увернуться, минуя основную часть удара, и костяшки лишь проходятся по коже. Чонин тут же разворачивается обратно и рывком тянет Сатура вниз — на этот раз удачно. Они тяжело падают на пол. Чонин сразу тянется к его шее. Пальцы скользят, почти нащупывают, но Сатур вбивает ладонь между своим горлом и его рукой и жестко ее отталкивает. Удар, снова удар — грязные и нечеткие. С каждым Чонин теряет свое хладнокровие, распаляясь все больше. Внутри что-то просыпается и вся ответная злость, накопленная годами, выходит наружу: он пропускает ее через себя и больше не сдерживает, вкладывая в каждый удар. На лице Сатура теперь тоже остаются болезненные следы. Чонин удерживает свою позицию сверху, но добраться до шеи никак не может. Как вдруг Сатур резко бьет локтем вбок под его ребра, а коленом снизу пытается достать то ли до живота, то ли до паха. Чонин защищается: рывком сгибает локоть и вжимает предплечье в бок, закрывая уязвимое место, одновременно смещая таз — уходит от следующего удара коленом, чуть развернув корпус в сторону. Но Сатур использует момент: вцепляется в его одежду, резко дергает на себя и старается сместить вес, сбросив его вниз. На мгновение Чонин теряет баланс и его корпус смещается, но немного. Сатур пытается дожать: просовывает руку под его подмышку, захватывает руку и резко тянет, выкручивая ее в локте. Чонин сдавленно стонет, но второй, свободной рукой хватается за голову Сатура — толкает, цепляется за ухо, за затылок, за что придется, чтобы не дать ему себя свалить. Если уйдет в положение снизу, выбраться из него будет сложно. В крайней ситуации можно закричать и ворвется охрана, но для Чонина это ознаменует полный провал. Сатур извивается, уходит корпусом вбок, пытаясь выскользнуть из-под него и у него почти получается. Почти. Чонин перехватывает его бедро ногой, цепляется пяткой под колено и, подтягивая ее, смещает вес и валит его, возвращая обратно под себя. Чувствуется, что силы Сатура быстро утекают: на тюремной похлебке мышцы только сдуваются. А свои Чонин за это время, наоборот, нарастил. Ему теперь нравится отражение в зеркале. Вернув положение сверху, Чонин больше не тянется к чужой шее. Вместо этого он расставляет ноги по обе стороны от таза Сатура, намертво фиксируя позицию. Одновременно с этим Чонин смещает вес тела вперед и немного вниз — создает себе рычаг. Сатур дергается, пытаясь скользнуть в сторону, но Чонин коленями сжимает его бока и упирается стопами в пол, контролируя его положение. Чонин давит плечами вниз, перенося центр тяжести на руки, и вес падает на грудную клетку Сатура. Тот еще держится — локти дрожат, руки пытаются оттолкнуть, но дыхание становится еще более рваным. Секунда, и он не выдерживает. Локти подгибаются, он вжимается в пол. Идеальный, но короткий момент — Чонин бросает руку вперед в резком движении. Просовывая предплечье под подбородок Сатура, он наконец ловит его шею. Большой палец упирается в челюсть, а вторая рука сверху накрывает первую. Захват замкнут. Чонин мог выбрать: шприц с ядом для остановки сердца, «случайная» передозировка или удушение. Пистолет не рассматривался — как потом объяснишь самоубийство? Даже если это будет выстрел в висок, откуда оружие у строго охраняемого заключенного? Звучит скверно и безответственно. Поэтому только такие варианты. Одна мысль о том, что эту смерть он отдаст веществам, и внутри все покорежилось. Простой укол, минута — сердце замирает. И какой смысл? Тем более, ввести шприц — тонкая работа, которая потребовала бы как-то зафиксировать Сатура с чужой помощью. Так что приемлемый вариант оставался один — сделать все собственными руками. Он Чонину понравился. Он спрятал ножик в ботинок, ведь готовится надо к худшему, но рассчитывал только на собственные руки. Их следы можно будет скрыть через имитацию повешения, а отпечатков пальцев не останется благодаря перчаткам. Сатур захлебывается вдохом. Звук — почти стон. Пространство кончилось — дыхание отрезано, гортань пережата. Его лицо искажается от неудачных попыток удовлетворить потребность в дыхании. Растрескавшиеся губы приподнимаются, обнажая зубы, которые он сжал от напряжения в челюсти. Увидев это, Чонин сжимает руки еще сильнее, надавливая так, будто хочет сломать его гортань, проткнуть сами мышцы. Сам он дышит, но коротко и прерывисто. Все тело саднит, ободранная щека горит, а губа, оказывается, разбита. Он понимает это только сейчас, когда различает вкус крови на нёбе. Но все это меркнет, все это неважно. Сатур выгибается, пытаясь вслепую ударить его ладонью. Попадает сначала по больной щеке, затем по уху, пытается вцепиться в волосы, в глаза — все, что угодно, лишь бы оттолкнуть. Но попытки его бесцельные и тщетные, как у бьющей плавником рыбы, которую выбросили на берег. И хотя ногти проходятся по уже изодранной щеке, заходя глубже в то же место, Чонин не дает себе сбиться и сбавить нажим. Это пройдет, это временно — он знает, он изучал как делать захват и сколько времени нужно. Чонин упорно продолжает. Сатур обеими руками тянется к запястьям Чонина, вцепляется, пытается отодвинуть, разжать хватку. Пальцы царапают, тянут, выкручивают. Глаза расширены и наполнены ужасом, рот широко открыт в попытке схватить воздух. Ему удается просипеть: — Я в-всегда буду в твоей голове. Всег… да. — Ты слишком высокого о себе мнения, — ледяным тоном отрезает Чонин. И давит ему на гортань еще сильнее. Сквозь боль в руках, когда Сатур вжимает ногти в его кожу, Чонин продолжает давить. Он должен. Горло пережато, воздух не проходит. Как назойливое насекомое, пойманное и придавленное пальцем. Горло Сатура разрывают хрипы, а его широко распахнутые глаза неотрывно смотрят на Чонина, но взгляд становится расфокусированным. Не уставая, Чонин давит дальше, и тело Сатура начинает дрожать, биться в мелких судорогах. С каждой секундой взгляд становится более отрешенным. В уголках глаз образуются слезы — не эмоциональные, а физиологические. Его покрасневшее лицо начинает синеть. Это заметно даже в темноте, нарушаемой полоской лунного света. Глаза уже успели привыкнуть. Пальцы Сатура все еще судорожно сжимаются на руках Чонина, цепляются за запястье, но хватка теряется, ослабевая. Так же ослабевает и движение под руками Чонина — гортань сокращается все реже, амплитуда ее уменьшается, остаются едва заметные подергивания. Сатур выгибается, почти незаметно и вдруг оседает — как будто что-то в нем отключилось. Его взгляд остекленел. Смотрит, но не видит. Глаза пустые, как и он сам — жизнь его покинула. Чонин продолжает давить, потому что такая реакция не означает смерть. Нужно еще буквально минуту додержать. Но даже если бы он этого не знал, то все равно не смог бы отпустить. Его руки припаяны к чужой шее, будто они с ней стали единым целым, как отлитая сталь. Взгляд тоже: так прикован, что отвести его в сторону — немыслимо. Просто давит — не для того, чтобы убить, а потому что не знает, как отпустить. Чонин и не думает, только смотрит. Смотрит и смотрит на лицо, застывшее в гримасе паники и не издающее ни единого звука. Руки застывают в сжатом положении еще несколько секунд. Может быть, дольше. Чонин не считает. Он не знает, сколько времени проводит в этом состоянии, когда что-то в голове щелкает и он немного расслабляет нажим. Чуть-чуть, чтобы проверить: вдруг это обман, вдруг притворство. Секунда за секундой, он медленно отпускает тяжесть своей ненависти, которая… непонятно. Она тоже ушла, вслед за Сатуром? Пока сложно сказать. Напряжение в руках все такое же. Все это… нереально. Руки расслабляются, опускаются вниз и больше не давят на шею. Ничего не меняется. Никакого движения. Сатур лежит точно так же, как секунду назад. Как минуту назад. Абсолютно не двигается. Не моргает и не дышит. Легкие Чонина почему-то тоже отказываются работать. Не получается набрать в них воздух. Чонин не мертв, а вдохнуть почему-то не может. Они оба не дышат и кажется, что весь мир тоже остановился. Время замерло и не движется вперед. Но секунды капают по капле, как мелкий дождь — только на голову Чонина. Легкие вдруг судорожно раскрываются, и он вдыхает. Заторможенно, приподнимает руки, рассматривая свои ладони. Чистые. Никакой крови. И никакого облегчения.

***

Хенджин знал, что так будет. Вот он, блять, знал. Конечно же, его никто не послушал. И для чего тогда он попросил: «Когда закончишь, напиши»? Для чего Чонин кивнул и агакнул? Конечно же, чтобы нихрена не сделать. Хенджин готов поставить свой фамильный перстень на то, что Чонин и не планировал его слушать: убить, сесть в нужную машину и спокойно уехать домой. Почему? Потому что он «не его подчиненный». Да таких подчиненных, если бы они у него были, Хенджин бы уже давно кинул в море. К тому же, когда это Чонин выбирал пойти по простому пути и не ебать мозги себе и другим? Хенджин что-то не припомнит. С ним с самого начала было только так. Впрочем, настоящий вопрос возникает у Хенджина только к себе — почему он это терпит? Почему эта черта привлекла и до сих пор привлекает его, когда никогда не привлекала в других? Она не единственная, но в верхних строчках списка. Так что… его все устраивает. Просто от вспышек раздражения не уберегает. Поэтому, наученный опытом, Хенджин подготовился к самому вероятному — единственному из возможных — исходу. Пусть Чонин пеняет на себя. Сам не заметил пришитый маячок внутри куртки, прямо на спине: между подкладкой и внешней тканью. Точнее… внутри всех трех своих курток. Ведь кто знает, какую он выберет, чтобы отправиться на ночное рандеву к своей жертве? Чонину стоило это предусмотреть, если хотел остаться один. Стоило предупредить и просто, блять, написать сообщение в одно предложение или передать его через водителя. Сам виноват, что его меланхоличную идиллию вот-вот разрушат. Вот только одна мысль не покидает: Чонин все прекрасно заметил. Он хотел, чтобы его потом нашли. Хенджин бы в любом случае нашел, но с курткой, оставленной на случайной скамейке или прямо в мусорке, понадобилось бы чуть больше времени. Засранец любит, чтобы за ним сначала побегали. Удивительно, как в этот раз он милосердно облегчил Хенджину работу. Возможно, через пару минут Чонин об этом пожалеет. Время на удовлетворение своей потребности в недоступности закончилось, пора столкнуться с последствиями. Еще три ступеньки, и все. Снова эта гребаная крыша — у парня какой-то фетиш. Почему нельзя завалиться в бар к своему дружку-клоуну? Зачем напрягаться и вламываться в чужие подъезды? Стоит открыть тяжелую дверь, как лицо обжигает прохлада осенней ночи. — Вот неужели так сложно сделать хоть раз так, как я сказал, и… С той же скоростью, с которой он зашел, Хенджин замолкает и останавливается, успев пройти всего пару злых шагов. Чонин обернулся на него еще раньше, чем он зашел. Испугался на мгновение, но скорее от неожиданной громкости, чем от чего-то еще. И ни разу не удивился. Наоборот, смотрит сейчас, словно с облегчением. Словно ждал. Глаза, кажется, блестят, но это точно обман зрения. Вся злость вмиг улетучивается — как бумажка, которую подхватил ветер. А ветер здесь не из слабых. Застрял у Чонина в волосах, которые липнут ко лбу и глазам. Темнота ночи красит их почти обратно в черный, лишая синевы, и это немного странно. Хенджин, когда сам перекрасился, смеялся над реакцией Чонина, но… привыкнуть получилось действительно не сразу. Может, дело не только в отсутствии света, но и в расстоянии. Чонин кажется далеким, несмотря на близость — в его взгляде не только ожидание, но и отрешенность. Один на вершине ночного города, чьи огни обрамляют его светом. Стоит ветру немного сбавить силу, и на щеке становятся видны полосы — явно от ногтей. Злость возвращается с полной силой, но уже не на Чонина. Хенджин тихо выдыхает. К счастью, хватило ума не сесть на край, свесив ноги. Спасибо, блять, за парочку сохраненных нервных клеток. Обещания самому себе и план… к черту. Хенджин неспешно подходит, а Чонин все это время не отрывает от него взгляда. Уводит вниз на город только тогда, когда Хенджин становится бок о бок рядом, тоже разворачиваясь к панорамному виду. Город, как город. Сто раз видел. Сейчас интересует другое. Хенджин поворачивает голову в сторону Чонина и спрашивает: — Как ощущения? — Не знаю, — шепчет Чонин, а ветер еще больше съедает его громкость. — Как будто… — он останавливает себя, сильно нахмурив брови. — Сначала стало легче, а потом… сильно тяжелее. Наверное, я еще не привык к мысли, что это… это все, — говорит он с откровенным неверием в голосе, расширив глаза от удивления. Хенджин тоже не привык. И питает надежду, что это «все» — лишь в отношениях Сатура и Чонина. Нет веского повода сомневаться в обратном, но… Чонин перебивает его мысль: — И есть такое чувство, будто эту тяжесть я буду носить с собой всегда. Я… с тем мужчиной, самым первым, до сих пор себя так чувствую. Мне кажется, это из меня никогда не выветрится. Против утихомирившегося ветра, Чонин поворачивает голову к Хенджину, заглядывая в глаза, ища в них ответ. Хенджин не знает, находит ли. Любой ярко запомнит свои первые убийства. Они оставят след даже на самых черствых людях. И Хенджин тогда тоже хотел как-то… возместить, вернуть баланс. Это было странно, ведь того парня он даже не знал, но так и было. — Нет, не выветрится, — тихо, но твердо говорит Хенджин. — Я не жалею, — говорит Чонин, с тяжелой задумчивостью переводя взгляд вперед. — Просто… я думал, что стану счастливее, когда все решится, — его голос слегка надламывается. — Если отсутствие главной проблемы не делает меня счастливым, то что тогда сделает? — глаза Чонина блестят ярче. — Не знаю… — обреченно выдыхает он. — Как будто… дыра в груди вообще никуда не делась. Даже не затянулась хоть чуть-чуть. А… только расширилась, — совсем тихо заканчивает он. У Хенджина давно есть подозрение, что Чонин не совсем правильно определил свою «главную» проблему. Следствие часто путают с причиной. Хенджин не любил уроки логики, но позже они возвращались к нему каждый день, помогая в принятии решений. — Просто… — начинает Чонин. — После собраний становилось легче. После них я чувствовал, что могу вдохнуть больше, чем раньше. Этого же я ждал… сегодня. Даже после суда было больше удовлетворения. А сейчас… ничего, — с сожалением поджав губы, он ведет головой из стороны в сторону. Хенджин опускает руки в карманы пальто и поворачивается обратно к городу, прищуриваясь от ветра, который мягко треплет волосы. — Я удивился, когда умер отец, — говорит Хенджин то, что никому никогда раньше не говорил. — Его присутствие в жизни казалось незыблемым. Несмотря на то, что почти всю жизнь меня готовили именно к моменту его глубокой старости или смерти, я был… растерян. Казалось бы, столько подготовки, я сам много раз обдумывал, как это будет и по какому плану я буду двигаться, но… только на похоронах я понял, что ни к чему на самом деле не готов. Что все это время я лишь копался в песочнице, — он невесело усмехается себе и своей прошлой наивности. По меркам жизни это было совсем недавно — полтора года. Но за это время она разделилась, как литосферная плита, которая образует два разных континента. — Не сказать, что он был хорошим отцом. Уж точно не тем, по кому стоит лить ведра слез, — все еще с легкой усмешкой продолжает Хенджин, на секунду взглянув на Чонина, который замер со слегка приоткрытым ртом. Смотрит, как на приведение, но с интересом. — Первые дни после его смерти были тяжелыми, и не только из-за свалившихся дел. А я ждал эти дела. Столько лет мне хотелось взять все в свои руки, доказать, что я лучше, что он не зря дал мне шанс… И когда это действительно случилось, мне вдруг перехотелось, — Хенджин громко фыркает. — Я даже паниковал немного. Только начинал понимать, что мне досталось и сколько всего надо успевать, за кем следить, что держать в голове. Тогда я впервые подумал, что мне не помешал бы его совет. Он много советов давал, на целую книгу хватит, но вдруг мне нужен был еще один, новый. Тогда я впервые признал, что эта пустота… она все же есть. Хенджин медленно выдыхает. Нужна сигарета. Каждый раз, когда он об этом думает в присутствии Чонина, в голове всплывает Минхо. Но с ним было легко договориться. Стоило один раз застукать двух голубков в рабочее время за совсем не рабочими делами — все наладилось. Пачка во внутреннем кармане, зажигалка во внешнем справа. Сухая бумага на языке и легкий табачный привкус — одно нажатие, и вкус только усиливается, становистя терпким. То, что нужно. Хенджин быстро докурит и выкинет. Такие разговоры без сигареты не вывезти, а разговор этот полезнее, чем не напоминать о том, что наркотики существуют. Как будто Чонин не видит их каждый день у кого-то другого. А завязать в его присутствии должен, конечно же, Хенджин. — Думаю, это нормально, — спустя затяжку говорит он. — Если человек долго был рядом, то странно не чувствовать его отсутствие. Хоть это и паршивое чувство, но оно есть. Я для себя решил, что это плата за хороших людей, — Хенджин пожимает плечами. — Ничего не длится вечно, и все когда-то уходят. Так что… честно говоря, Чонин, не думаю, что твоя дыра когда-нибудь полностью затянется, — Хенджин переводит взгляд на него. — Но ты сделал все, что мог. Ну, не совсем все. Предлагать другие варианты Хенджин не будет, зачем играть против себя же? Чонин уводит взгляд в сторону. Сглатывает так, что дергается кадык. — Может быть. Какое-то время вокруг слышен лишь ветер, далекий шум машин внизу и выдох никотинового дыма. И то, как активно у Чонина крутятся шестеренки в голове. Выкурив из себя липкие воспоминания, Хенджин бросает тлеющую сигарету под ноги, чтобы затушить ее ботинком. Чонин вдруг оживляется: — Но ожидание меня все равно бесило, — более бодрым голосом жалуется он. — Я даже понять не могу: так жгло, потому что действительно хотелось или потому что хотелось уже с этим закончить, — искренне недоумевает он. — Ты мог нажать хоть тогда, — напоминает Хенджин. — Я бы договорился. Его и мертвого сожрали бы с потрохами. — Я бы договорился, — повторяет Чонин карикатурно серьезным голосом. Прищурившись, Хенджин кидает в него острый взгляд. Чонин успокаивается. — Я знаю, что мог. Но… нет. Это стоило того. — Хотел бы я посмотреть… тебе надо было заснять. Такое можно пересматривать вечно, — хмыкает Хенджин. Чонин кивает, молча соглашаясь с ним. Кажется, они все обсудили. По крайней мере, все из ментального списка Хенджина. Делиться мыслями об отце он не планировал, но как уж вышло. Хватит на сегодня. На улице глубокая прохладная ночь, и адреналин от этого насыщенного дня скоро покинет как Хенджина, так и Чонина. Хотя он, наверное, думает, что сможет простоять здесь всю ночь, но нет. Пора возвращаться домой. — Точно, — вдруг невпопад говорит Чонин. — Продать тебе запись за кучу бабла, чтобы потом ни дня не думать о работе. Залом на лбу Хенджина появляется всего на секунду и затем разглаживается. — Ты и так можешь не работать, если никуда от меня не улизнешь, — отвечает он, подозрительно оглядываясь на Чонина. — Только имей ввиду, что я так просто не отпущу. — Правда? Я все еще тебе нужен?— в глазах Чонина блестит какое-то детское удивление. Он высоко и как-то наивно приподнимает брови, пока Хенджин хмурит свои. Направление разговора ему не нравится. — Мы ведь все сделали, так что… даже не знаю, — пожимая плечами, очень бодро и совсем без сожалений продолжает Чонин. — Не знаю, хочу ли я заниматься тем же… вроде да, а вроде и нет, — он задумчиво поджимает губы, хмуря лоб. — Я подумал так: уйду обратно, подниму старые связи, подзаработаю и в процессе поищу себя, — перечисляет он, активно кивая каждому пункту своего недо плана. — Может, куда-нибудь заграницу впервые слетаю. После работы с тобой чек можно повышать раз в пять, так что… — Если так хочется, работа и у меня найдется, — вставляет Хенджин, вроде бы, угадав, в чем дело. — С чеком повыше. Чонин поворачивается к нему всем телом. — А если я все еще не хочу официального трудоустройства? Возьмешь? Угадал, но не все. Как же он мог забыть об этой маленькой детали… — Тебя — да, — ровно отвечает Хенджин. Брови Чонина взлетают вверх. — Что, неожиданно? — Да, неожиданно, — Чонин слегка тушуется. — Потому что… я был готов уступить, — тихо говорит он, но скорее от легкой неуверенности, сквозящей в голосе. Хенджин окончательно путается. — Подумал недавно, что хотел бы остаться с тобой более… официально. Глаза Хенджина расширяются. И это называется… как там было? «Не знаю, нужен ли я тебе»? «Я планировал поискать себя, подзаработать и куда-нибудь слетать»? Вот же ж засра… — Ты про… — начинает Хенджин. — Я про вступить в клан, — перебивая, спешит ответить Чонин. — Когда там даты следующего набора? — с наигранным энтузиазмом спрашивает он, поворачивая голову немного вбок. Нет, Хенджин не угадал. Но одно знает точно: Чонин начал все это внезапно и говорил сбивчиво — его голос скачет, не говоря уже о мимике. — Не говори на эмоциях, — мягко, но твердо отвечает он. — Обсудим чуть позже. Ошеломленный, Чонин приоткрывает рот и не находится с ответом несколько секунд. — Знаешь, я разные варианты предполагал. Но уж точно не тот, где ты меня отговариваешь. Отговаривает? Хенджин бы отдал парочке киллеров имена каждого, кто попытался бы отговорить Чонина от этого решения. У себя же он склонности к суициду не замечал. — Это важное решение. То, после которого обратного пути нет. Так что лучше озвучь его, когда голова будет холодной. С первой встречи было очевидно, что Чонин из тех, на кого давить — только себе мешать. По крайней мере, в большинстве случаев. Каким-то людям нужные четкие инструкции без потенциала для разночтений. А каких-то нужно мягко направлять, давая иллюзию выбора. Это важно для людей — чтобы был выбор, и чтобы они думали, что сделали его сами. Сложно тогда взбунтовать. Пойти против кого? Себя? — Моя голова холодная и давно трезвая, — тверже отвечает Чонин. — Я долго думал об этом, правда долго. Еще с того момента, как ты все рассказал о маме, — на этих словах он резко переводит взгляд на город. — Это не из-за нее, если что, но… тяжело объяснить. Даже для самого себя, — говорит он и шумно вздыхает, будто все внутри потяжелело от попытки подобрать слова. — Поэтому я решил подождать. Решил, если не передумаю после того, как закончу с Сатуром, значит, так тому и быть. Я не передумал, — с решительным спокойствием заканчивает он, пристало смотря на Хенджина. Чонин добавляет: — Ду… уверен, я был бы тебе полезен. Честно говоря, на какую-то деловую пользу Хенджину плевать. Он берет небольшую паузу, а затем негромко, вкрадчиво говорит: — Тогда тебе не отвертеться от меня до конца жизни. И в ответ ожидает что-то саркастичное: «Да уж, это проблема, и как я не подумал?». Или шутливо обвиняющее: «Подожди, а не ты ли говорил, что никуда меня не отпустишь?». Но получает другое — гораздо хуже. — Хенджин, — прозвучало хрипло и поэтому Чонин прочищает горло. Его взгляд становится более… осторожным. — Может, не только ты становишься дураком рядом со мной. Может, с тобой я… — не выдерживая, он уводит взгляд вбок, — еще больший дурак. — Чонин закусывает щеку изнутри. Все еще смотрит куда-то вниз и слегка качает головой, будто и не может поверить в сказанное им самим. Хенджин тоже не может поверить. Примерно также, как не смог бы он поверить в грамм героина за пятьдесят баксов — низкосортное дерьмо из чьей-то домашней лаборатории. Мышцы на лице не двигаются. Со стороны он выглядит также уверенно и невозмутимо. Однако… С того возраста, как себя помнит, Хенджин всегда держал рядом оружие. В детстве это была вилка (нож быстро спрятали), которую он прятал под подушку и не выпускал даже во сне. С появлением отца появился и первый настоящий пистолет, с которым Хенджин не расставался долгие годы. Пока его не выбили из рук в разгаре стычки прямо на набережной. Когда бескрайнее темное море поглотило тот единственный предмет, который давал ему чувство надежности, Хенджина тоже что-то поглотило — безысходность. Но, как высокая волна, это чувство быстро пришло и так же быстро ушло. Тогда до него в полной мере дошло отцовское: «Оружие всегда рядом, если правильно смотреть. Но главное — это ты сам». С тех пор Хенджин никогда не чувствовал себя безоружным, потерянным или неспособным себя защитить. Спустя столько лет Хенджин впервые потерял всю свою амуницию. Тотально обезоружен. Чонин не приставил к его виску дуло, не вспорол ножом горло, не уложил на землю прикладом по голове. Он сказал несколько слов — простых, понятных и абсолютно не угрожающих. Что с этим делать? Привычной ухмылкой ответить не хочется. Бросить что-то резкое или замять — тоже. — Ты мне даже нравишься, — с полуулыбкой добавляет Чонин. Точнее — добивает. Подняв ладонь на уровень лица, он соединяет большой и указательный пальцы практически вместе, оставляя крохотное местечко для воздуха. — Немного. Чонин смотрит на эту маленькую щелочку и коротко смеется. Хенджин же никуда взгляд не опускает — не может оторвать от его лица. Опуская руку, Чонин обращает к нему свой взор. Его улыбка спадает, губы поджимаются. Глаза становятся серьезными и словно бездонными. Хенджин не романтик, но сейчас действительно кажется, что в них отражаются звезды всего неба. Звезды, которых нихрена не видно из-за поллюции, но… Хенджин не врет. В глазах Чонина они сейчас сверкают ярко-ярко. Наверное, поэтому на небе их и нет — все забрал Чонин. Так даже лучше. — Хоть и немного, — притворно печально вздыхает Чонин. — Но достаточно, чтобы остаться. В один шаг сокращая и без того небольшое расстояние между ними, Хенджин проводит рукой по челюсти Чонина, наклоняя его к себе. Выдохнув прямо Хенджину в губы, Чонин подается вперед одновременно с ним, прикрывая глаза. Их губы встречаются, и поцелуй быстро становится глубоким, голодным. Холодные пальцы проходятся по шее Хенджина и идут выше, зарываясь в волосы. А он проводит ладонью от угла челюсти к шее, чтобы прижать Чонина как можно ближе. Тот сильнее притягивает его в ответ, ногтями проходясь по коже головы. Хорошо, что вокруг прохлада — хоть какая-то надежда не сгореть заживо. — Так это да? — зачем-то отстраняясь, спрашивает Чонин, а в его поволокой затянутых глазах проблескивает озорство. — Возьмешь меня к себе? Хенджин не понимает, зачем им эти слова. Но отвечает: — Конечно, да. И сразу же наклоняется к Чонину обратно.

***

Комната — не больше двадцати квадратных метров. Ночь и небольшие квадратные лампы из традиционной бумаги окрашивает ее белые стены в полумрак. Свет за окном, точнее, его отсутствие тоже не помогает: стоит отъехать за город на пару десятков километров, и поздний вечер превращается в темную ночь. Никакого светового загрязнения, которое создает серое небо ночного города. Как и никакого уличного освещения, ведь дом стоит на отшибе. Правда, окна его выходят на собственный сад, но и он не купается в подсветке. Может, потому что кто-то посещает это место довольно редко. Этот кто-то — Хенджин. Он единственный, у кого есть ключи, да и причины сюда возвращаться, ведь это его дом. Еще один. Чонин закатил глаза, когда узнал — конечно, трех этажей пентхауса недостаточно, чтобы вместить настолько раздутое эго. Наверняка еще не последняя его недвижимость, ведь это выгодная инвестиция и удобный способ отмывать деньги. Когда Чонин узнал, куда они поедут, то остро ощутил свою бездомность — квартира мамы отошла государству, потому что на бумаге наследников у нее не осталось. Не то чтобы он смог жить в той квартире снова, но… никакой памяти. У Хенджина же она сохранилась. Традиционное поместье, которое старше своего владельца раз в пять, не меньше. Дом принадлежал его семье и раньше был резиденцией клана — здесь проходили важные собрания и посвящения. Мир быстро меняется, и теперь это место, которое одиноко пустует за городом, редко принимая к себе гостей. Хенджин не настолько приверженец традициям, чтобы по два часа добираться на работу. Но, несмотря на весомую разницу в возрасте, Чонин отметил, что общая черта у дома и его владельца есть: пафос. Как и в случае с Хенджином, он бросается в глаза первым. Особняк стоит высоко над дорогой, как бы наблюдая за ней сверху. Однако расположен так, что любопытным зевакам удалось бы рассмотреть только часть черной черепичной крыши и резные ворота из темного дерева. Стоит им открыться, и перед взором предстанет фасад из теплого дерева и беленой штукатурки, а вокруг него — дорожки из гладкого белого гранита и аккуратный сад. Низкие сосны, по округлой форме подстриженные кусты и ровная трава, которая больше напоминает ковер, чем землю. За садом явно ухаживают, как и за домом: внутри и снаружи. Это становилось ясно, стоило зайти внутрь. Не то чтобы Чонину устраивали экскурсию, однако деревянный пол в коридоре не скрипел и не цеплял к носкам клочки пыли. Бумажные перегородки были целыми, без малейших повреждений. Внутри пахло деревом — теплый, чуть терпкий аромат, с легким горьковатым оттенком. Дом одноэтажный, но свое берет шириной. Чонин не знает точно, сколько здесь комнат, но подозревает, что не меньше десяти. Они с Хенджином, стоило приехать, целенаправленно прошли только к одной из них. Как и сам дом, комната была аккуратной и минималистичной: чистое пространство, где из предметов лишь тумбочка и свиток-картина на стене. Ни одной лишней черты, ни одного украшения, только горизонтальные линии, ведущие взгляд к центру. Стены, отделанные светлым деревом, дышали маслом и терпким старым лаком. На деревянном полу в самом центре — ровные маты татами, которые давали ногам тепло. В углу невысокий комод — старый, но ухоженный, с латунной фурнитурой. На нем — сложенная белая ткань и коробка из черного дерева, в которой лежал кинжал. Теперь он в руках Чонина. Слегка переминаясь с ноги на ногу, тот старается сбить тонкое сакральное чувство, которое поселилось в нем еще в машине, когда Хенджин открывал тяжелые ворота. Тишина и полумрак не пугали, а успокаивали, но дело было не в них. Чонин ожидал другую обстановку. Более… простую и приземленную. Максимум — торжественную, и это были худшие опасения. Реальность его уделала: атмосфера вокруг… интимная. Даже как-то слишком. Хенджин бы еще вместо фонариков зажег свечи и раскидал по полу лепестки роз — пришлось бы уточнить, точно ли у них ритуальное посвящение, а не приторное свидание. Чонин надеется, что Хенджин… не из этих. Ничего сладкого, милого и романтичного. Во-первых, это будет значить, что Чонин плохо его знает, а во-вторых, придется все мечты парня разбить. Чонин не фанат этой… атмосферы. И был уверен, что Хенджин далек от нее точно так же. Может, Чонину все это мерещится. Он все-таки не глава клана и не был на чужих посвящениях. Правда, Минхо описывал происходящее иначе, а у него тоже все прошло не как у обычных рекрутов. Впрочем, и те теперь вступают в клан в других местах. Похожих на прошлый центр, но не таких масштабных — здания одиночные, раскиданные по разным частям города. Малоэтажки, которые вмещает человек пятьдесят, не больше, и это включая парочку тренеров. Жилые комнаты на верхних этажах и огромный тренировочный зал на первом или цокольном. В основном, бывшие спортивные клубы. А прошлые корпуса у моря сейчас пустуют. Пройдет время, и, как сказал Хенджин, он что-то с ними сделает. Но пока оставил так. Что старые, что новые, все эти здания и в подметки не годятся этому старинному дому, пропитанному духом традиций. Чонин, правда, задается вопросом, что здесь забыл он. И почему Хенджин не предупредил его, рассказав чуть больше о том, куда они поедут. Так он быть хоть оделся поприличнее, а не в черную толстовку с черными джинсами. Этот ритуал же — всего лишь формальность. Небольшое закрепление, и даже не на бумаге, того, что произошло гораздо раньше… После того, как Сатура забрала полиция и начался длительный судебный процесс, после того, как Сынмин восстановился и уехал, Чонин обнаружил себя в непривычном положении: он не знал, что делать. В дне оставалось слишком много часов. Проблема, с которой он никогда не сталкивался, да и не подозревал, что она может существовать. Кто жалуется на обилие свободного времени? Обычно жалуются на его отсутствие. Чонин… потерялся. С Сатуром ситуация была как бы решенной, но как бы и нет — требовалось подождать и потерпеть. А для этого надо было убить время. Хотелось себя занять, чтобы не гонять шарик одних и тех же мыслей сотый раз по кругу. До слушаний было не близко, собрания в церкви оставались еженедельными, тренировки с Ускоком занимали два-три часа в день — интенсивный период «успеть все» закончился и началась более «умная» и спокойная программа, нацеленная на долгосрочный результат. Сынмин еще раньше начал работать с Джисоном, и… Чонин соврет, если скажет, что ни разу не тосковал, но та часть, которая была рада за друга, перевешивала. А после пулевого ранения уж тем более не хотелось впутывать его в свои проблемы. В общем, просто класс. Все проблемы решены — даже бытовые, потому что за домом, разумеется, следил не Хенджин. Казалось бы — живи да радуйся. Но Чонин не мог. Он с детства не знал, как это — сидеть на месте, и всегда рвался на улицу, играть там до глубокой ночи. А затем появилась то, что стало смыслом его существования, заставляя двигаться. И что со всем этим делать? Ответ Чонин нашел случайно. Вернее сказать, это случайность нашла его. Во время завтрака, когда Хенджин отвлекся на звонок. Ранним утром ему звонили редко. Значит, было что-то важное. Хенджин долго слушал собеседника, а затем вздохнул и ответил: — Ясно. Мог бы и не портить мне завтрак. И завершил звонок. Судя по саркастичной, но не ядовитой фразе в конце, это был Чан. Чонин спросил: — Что случилось? Хенджин вернулся к палочкам и, не взглянув на него, ответил: — Очередной скользкий человек ушел прямо из-под носа. Хенджин редко делился с Чонином делами клана, а уж тем более его новостями. Он говорил ровно столько, сколько ему «можно было знать». Не то чтобы это останавливало Чонина от вопросов, ведь ему и правда было интересно. Поэтому он начал спрашивать Усока. Конечно, тот мог говорить только про систему, которая выстроена в клане — больше он не знал — но и этого хватало, чтобы утолить любопытство. На первое время. Когда хватать перестало, Чонин упомянул об этих разговорах в диалоге с Хенджином. Тот сразу стал более открыт и начал рассказывать общее. Что-то общее, но не деловое — новости клана Чонина касались только тогда, когда они касались Сатура и его судебного процесса. Но в тот день, стоило Чонину уточнить, что же это был за скользкий человек, Хенджин ответил. Может, потому что это было связано с Сатуром. Точнее, остатками его клана, которые Хенджин пытался вычислить, чтобы потом зачистить. Ему в этом помогала полиция, но усилия они делили между собой: нужно было ликвидировать оставшуюся угрозу, чтобы Хянкум Па точно не смог восстановиться. В общем, утилизировать несколько десятков высокопоставленных людей, ведь остальные разбегутся без лишних усилий — что и происходило. Однако сначала нужно было найти верхушку — всех, кто хоть как-то удерживал власть. Поиск шел, но не всегда заканчивался успешно. Как и в то утро. Бухгалтер оказался настолько преданным, что капсула с цианидом сработала быстрее, чем люди Хенджина. И это значило, что лакомый кусочек с информацией об офшорах и фиктивных фирмах в виде человека, был утерян. И это значило, что лакомый кусок — человек, который знал все об офшорах, фиктивных фирмах, и знал, где хранятся подтверждающие документы — был безвозвратно утерян. Человек, но не сами документы. И хотя поиск документов через поиск человека работал лучше, убивая двух зайцев одним выстрелом, в этот раз стрелять пришлось дважды. Для этого нужно было охватить весь возможный круг: где и что могло остаться, кому передано, в каком виде. Часть, скорее всего, уже была уничтожена. Но, судя по акту суицида, точно не все. Осталось только это найти. С поисками Чонин был знаком — часть его работы, ведь точные координаты ему давали нечасто. Обычно задания звучали как: «Пойди примерно туда и найди примерно это». Хенджин тоже говорил что-то похожее, когда они только начали работать вместе. Кажется, он вспомнил об этом вместе с Чонином. Лицо Хенджина переменилось, глаза нашли Чонина, который в тот момент решил озвучить их общую мысль: — Я мог бы помочь. Хотя бы на первое время — так он решил. Чтобы не думать о Сынмине, о Сатуре, в конце концов, об отце так часто. И… это сработало. То самое чувство — приятное, щекочущее нервы волнение — вернулось. Веселье, замешанное на адреналине, оказалось даже чище, чем раньше. Потому что теперь можно было сосредоточиться только на процессе, не оглядываясь на возможную подставу или ловушку от заказчика. Как и раньше, Чонин все делал не один. Крупные задачи требуют не менее крупной команды. У него не было напарника — по крайней мере, постоянного — но были люди, которые вводили его в курс дела, проверяли другие объекты и подкидывали найденные зацепки. Командная работа оказалась не такой плохой, как Чонин боялся раньше. Возможно, потому что с полной командой он и не знаком. Система была выстроена так, что никто не знал всю схему и всех лиц, которые в ней участвовали. На самом деле, Чонину понравилось больше, чем он рассчитывал. Особенно, когда у него получилось найти часть документов. Он и забыл, какое это крутое чувство. И… так все окончательно встало на свои места. Осталось лишь закрепить это более официально. Хенджин стоит напротив него. Его скулы вычерчиваются еще острее в мягком полумраке комнаты. Его взгляд тверд и спокоен. Чонин не может похвастаться тем же. Все внутри ходит ходуном, несмотря на то, что это простая формальность. Точнее, она казалась такой все это время до, однако сейчас ощущения иные. Такие, будто Чонин ставит печать на договор, подписанный собственной кровью. И это одновременно волнует его, и успокаивает. Все дело в этом дурацком доме. Как это часто бывает с постройками прошлого, в них чувствуется что-то необычное, некая сила. Зачем Хенджин позвал его сюда? Что мешало сделать все… да даже у них в спальне? Спрашивать и возмущаться уже поздно. Чонин опускает взгляд на кинжал в руке и поворачивает его из стороны в сторону. Полоска света перемещается по лезвию. Хенджин не произносит ни слова — строит из себя терпеливого. Раздражает. Вокруг так тихо, что Хенджин наверняка может услышать, как быстро бьется сердце Чонина. Ладно. Перед смертью все равно не надышишься. Прочистив горло, Чонин поднимает голову и смотрит на Хенджина. Слова клятвы он узнал пару месяцев назад — спросил у Хенджина из… делового любопытства. С тех пор Чонин повторял их мысленно так часто, что сейчас они с легкостью слетают с губ, давно заготовленные и надежно сохраненные на ближайшей полочке памяти. — Надо мной нет большей власти, чем власть моего господина. Что-то во взгляде Хенджина меняется. Он словно оживает, вспыхивая на мгновение. Может, он до конца и не верил, что Чонин это скажет, даже когда они уже приехали в его фамильный особняк. Честно говоря, Чонин и сам до конца не верит. — Я клянусь быть верным братом и быть на страже Осонг Па до последнего вздоха. Я вступаю в Осонг Па кровью. И выйду только с последней каплей крови. Посвящение устроено таким образом, что сначала говорит тот, кто принимает тебя в клан, а потом уже ты показываешь, что достоин. Первый этап — ознакомление со сводом основных правил при брате, который привел в клан. Некое приветствие. Хенджин по памяти озвучил этот свод: всего семь пунктов. И если бы прямо сейчас попросил Чонина повторить, то ответом ему были бы только последние слова: один раз зайдя, выйти ты уже не сможешь. А остальное… слова в одно ухо входили, а из другого выходили. Чонин слышал Хенджина, но от волнения осмыслить его речь не мог. Какую-то общую суть про быть преданным уловил — должно хватить. Второй этап — клятва. С этим он только что справился. Осталось… Третий этап — надрез ладони, кровь из которого добавляется в общую чашу. — И что вы… потом делаете со всей этой кровью? — глубоко нахмурив брови, спросил Чонин еще пару месяцев назад, когда расспрашивал Хенджина о ритуале. Ответ пришел незамедлительно: — Выпиваем. Чонин сморщился: — Фу. Это… негигиенично. — мягко говоря. Хенджин рассмеялся. — Я бы сказал, тупо. — У Чонина отлегло от сердца. Это была шутка, а он сразу поверил. — Мы же не в Средневековье. Ритуал не должен идти во вред здоровью. Поэтому каждый капает из чаши на свое оружие, как на продолжение себя. И таким образом связывает себя со всеми остальными. Да, так лучше. — А ты? Тоже делаешь надрез? Хенджин мотнул головой: — Нет. Чонин понимающе кивнул. В целом, все просто. Ритуал посвящения — тайна каждой группировки, от маленькой до большой. Но Чонин слышал от Джисона, что многие, особенно небольшие по численности, любят усложнять: дают заведомо невыполнимые или связанные с твоей «биологической» семьей задания, чтобы проверить, готов ли ты сделать все ради «новой» семьи. Многим дают поручение кого-то убить. В Осонг Па же, из-за сформировавшегося костяка и масштаба, всего лишь театральщина с клятвой, которая есть у любой группировки, и… бои. Чонин был готов с ними справиться, но не пришлось. — Я — единственный человек, которому рекрут должен что-то доказывать, — сказал Хенджин. — Ты мне уже все доказал, так что… Чонин демонстративно возмутился, приподняв брови: — Ты что, не веришь, что я могу… — …обойдемся ритуалом, — поверх его слов закончил Хенджин. И добавил: — Только мы двое. Чонин постарался сдержать уголки губ, чтобы не улыбнуться и сохранить фальшиво серьезный вид: — Вот он, блат в чистом виде, — цокнул он, осуждающе помотав головой. Хенджин наклонил голову в бок: — Ты заслужил, не думаешь? Кто же на такое ответит «нет»? Вот и Чонин не ответил. Но вспомнил, как его жизнь вообще дошла до такого диалога. Хенджин умел уговаривать, склоняя к определенному выбору. Не то чтобы Чонин думает, что у него нет свободы воли. Он ни в чем не обвиняет Хенджина, и уже давно. И все же, все события, которые случились за последний год, и все изменения, которые они повлекли — во многом заслуга знакомства с Хенджином. И Чонин… в конце концов, рад, что все так вышло. Лезвие оставляет тонкую полосу на ладони, которая быстро начинает кровоточить. За поясом — глок, с которым Чонин теперь практически не расстается. Вошло в привычку. Чаши рядом нет — для одного она избыточна. Все еще кажется глупым капать кровью на собственный пистолет — теряется суть этого действия, которая как раз в кровосмешении. Чонин говорил об этом Хенджину. Тот сказал не заморачиваться. Чонин передает кинжал Хенджину, чтобы освободить руку, и тянется за пистолетом. Однако, стоит ощутить прохладную тяжесть оружия, Чонин застывает. Взяв кинжал, Хенджин проводит им по собственной ладони. Кожа раскрывается и появляется первая кровь. Он берет Чонина за правое запястье и подносит его пистолет ближе к себе. Сгибая ладонь в кулаке, Хенджин оставляет пару капель на стволе. Чонин стоит, приоткрыв рот от удивления и не в силах оторвать взгляд. Этого в сценарии не было. По крайней мере, в сценарии Чонина. Хенджин не останавливается. Отпустив руку Чонина, он достает из-за пояса свой пистолет. Его пальцы снова обхватывают запястье Чонина, но на этот раз левое. Все еще ошеломленный, Чонин понимает его намек и сжимает свой кулак. Капли крови из надреза срываются и падают на оружие. Чонин сглатывает. Сердце громко бьется в груди. Он поднимает взгляд на Хенджина, а тот пристально смотрит на него в ответ. Его глаза словно затуманились — Чонин чувствует себя точно так же. Будто его окутал дурман. Хенджин делает шаг ближе. Его пальцы все еще держат запястье Чонина, но теперь перемещаются вверх. Большой раскрывает его кулак и проходится по надрезу — медленно, с нажимом. Собрав выступившую кровь, Хенджин отпускает запястье и подносит пальцы к своим губам. Не торопясь, глядя только на Чонина, он приоткрывает рот и проходится пальцем от середины языка до его кончика, пробуя его кровь на вкус. — Теперь ты — мой, — твердо произносит Хенджин. От макушки до пят, по телу Чонина проходит жар. Голова немного кружится. Вот это точно было негигиенично. Но Чонину плевать. Он хватается за ладонь Хенджина. Его пальцы уже раскрыты. Чонин проводит указательным, который почему-то дрожит, по надрезу и, взяв немного крови, подносит его к своим сомкнутым губам. Секундная пауза, пристальный взгляд на Хенджина, и губы раскрываются достаточно, чтобы он провел пальцем по языку, оставив на нем кровь. На вкус горькая и теплая. — А ты — мой, — хрипло отвечает Чонин. И чувствует, как что-то ломается внутри. Их пистолеты падают на пол одновременно. Хенджин сбивает его с ног, с силой прижимая к стене. Чонин почти спотыкается, падая назад, словно в омут. Удара спиной он не чувствует — все внимание забирают губы, которые он целует в ответ с таким голодом, будто прежде между ними не было ни одного поцелуя. Хватаясь за плечи Хенджина, как за спасательный круг, Чонин каждый раз готов поклясться, что ощущает татуировки кончиками пальцев. Кожа гладкая, но он помнит, где начинается и заканчивается каждая: обвивающая руку от плеча до локтя змея, которую сменяет прямо до запястья композиция из ветвей пионов и чернильных хризантемам с крупными лепестками и изогнутыми линиями. Воздуха не хватает, но он и не нужен. Хочется захлебнуться. Хочется выпить Хенджина до дна. Он целует так, будто тоже хочет поглотить его, съесть без остатка, но тут спускается к шее. Целует, прикусывает — не нежно, с нажимом. Чонин отводит голову в сторону, открывая шею еще больше. Его руки опускаются, скользят по его груди — неприятная ткань футболки вместо кожи. Доходя до края, ладони забирается внутрь и находят кожу — теплую и приятную. Порез все еще немного кровоточит и оставляет тонкий след по торсу. В ответ руки Хенджин находят край его толстовку. Чонин дышит еще быстрее. Хенджин не забирается внутрь — он цепляется за ткань и тянет вверх. Приходится на секунду разорвать контакт, чтобы избавиться от одежды. Не медля, Чонин проделывает тот же самый трюк с его футболкой. И как только ткань больше не мешает, как только кожа открыта — они продолжают с удвоенной жадностью. Воздух в комнате сгущается, становится плотным и тяжелым. Хенджин подхватывает его на руки. Чонин обвивает его бедра ногами, сгибает колени, прижимаясь ближе. Будто решив, что эта комната им больше не подходит, Хенджин отходит от стены и идет куда-то вперед. Чонин не думает — обнимает его крепче и наклоняет голову вниз, чтобы целовать. Невозможно это не делать. Изнутри его пожирает потребность слиться с Хенджином, стать единым целом. Губы отрываются друг от друга только тогда, когда Хенджин кладет его на кровать. Приходится отпустить — он не дает выбора. Матрас глухо вздыхает под телом. Глаза остаются закрытыми. Чонин не оглядывается по сторонам, чтобы узнать, что это за комната — неважно. Он только пытается восстановить дыхание: грудная клетка тяжело поднимается и опускается. Вокруг — только шум собственного дыхания и звук, как Хенджин роется в ящике слева. Ищет смазку. Где-то вдалеке, за горизонтом сознания, вспыхивает жалящее: «Часто здесь пригождалась?». Но Чонин не находит сил, чтобы возмутиться. Слова есть, но они слишком далеки от него, а от его губ — еще дальше. С ним что-то не так. Он чувствует себя… чувствует себя так, словно тонкий защитный слой с его кожи сняли. Все было в порядке еще во время ритуала. Он чувствовал себя как обычно. Но не сейчас, хотя прошло несколько минут. И это не похоже на усталость. Как будто голову набили ватой, как будто тело стало легче, а на мозг опустилось что-то тяжелое. Как если бы он прикрыл глаза, положив на них подушку — не получилось бы их открыть. Так и сейчас: полу тяжелое, полу воздушное состояние, но… это приятно. Это расслабляет. Настолько, что тяжело говорить. Слова надо экономить. Расходовать с умом, на самое нужное. Выдвижной ящик глухо закрывается. Хенджин подходит к кровати. Чонин все еще не открывает глаза. Теперь намеренно — Хенджина это всегда раздражает. Стоит смазке мягко, почти бесшумно упасть на кровать, в следующую секунду ширинку джинсов Чонина расстегивают — короткий, резкий звук. Он лишается последней одежды, и те же руки, что раздели его, берут за бедра и переворачивают на живот. Тяжелая ладонь опускается на ягодицу. Чонин коротко вскрикивает от неожиданности. — На колени, — говорит Хенджин. Чонин прикусывает нижнюю губу. Открывая глаза, чтобы дать себе визуальную опору, он приподнимается на руках, чтобы встать на четвереньки. — Чуть дальше. Чонин продвигается немного вперед, к стене у изголовья. Кровать не то чтобы большая — далека от тех размеров, что в их спальне. Скорее предназначена для одного, чем для двоих — полуторная. Чонин отмечает это с внезапно проснувшимся интересом. Может, потом стоит узнать, что это за комната. Но все любопытные мысли вылетают из головы, как только раздается звук расстегивающейся молнии. Теперь уже на джинсах Хенджина. Стоит ему избавиться от одежды — Чонин хочет повернуться, но держится — кровать прогибается под весом еще одного тела. Крышка лубриканта громко щелкает на всю комнату. Чонин может лишь хрипло прошептать: — Два пальца. — Что? — переспрашивает Хенджин. Он все услышал. — Сразу два пальца, — повторяет Чонин. Ему не стыдно за умоляющие надломленные нотки в голосе. Вообще ни за что не стыдно. — Это приказ? — ровно уточняет Хенджин. Чонин выдыхает: — Да, господин Хван. За этими словами следует такая тишина, будто звук выключили во всей вселенной. Чонин готов поклясться, что слышит звон ошеломления, невидимыми волнами исходящий от Хенджина. Готов поклясться, что его взгляд стал темнее. Губы приподнимаются в легкой улыбке. Сгибая руки в локтях, Чонин опускается ниже, таз оставляя сверху, нарочно его выпячивая. Надо подожд— Одновременно с тем, как Хенджин с силой сжимает его бедро одной рукой, второй он вставляет два пальца, холодных от смазки. Крупно вздрагивая, Чонин резко хватает ртом воздух и впускает их в себя. Подаваясь назад, он опускается до конца на всю длину и сжимается, наслаждаясь жжением и гулом крови в ушах. Пальцы Хенджина грубо проходят внутри — как крючок, цепляющий за нервы. Рефлекторно, Чонин опускается обратно. С губ вырывается приглушенный всхлип. Чонин не знает почему так скоро, но он уже хочет заплакать. Сжимая веки покрепче, не давая ни одной слезинке пролиться, он продолжает плавно двигаться по пальцам Хенджина, встречая их в то время, когда он подает их вперед и отпуская, когда уводит назад. Хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Хочется… — Три. Член, прижатый к животу, уже пульсирует от напряжения и от того, что Чонин его не трогает. И не собирается. Он собирается продлить все настолько, насколько это возможно. Чонин сжимается еще сильнее и, оборачиваясь через плечо, просит: — Пожалуйста. Перед глазами все немного помутнело, и поэтому Хенджин немного растворяется, сливаясь с ночью. И все равно, его пристальный взгляд виден отчетливо — пробирается прямо под кожу. Хенджин не отвечает. Он скручивает пальцы внутри, выбивая из Чонина воздух и еще один полу всхлип и полу вскрик. — Скажи еще раз. — Пожалуйста, — задушенно шепчет Чонин. Хенджин цокает и… останавливается, вынимая пальцы на половину. Чонин сжимается еще сильнее, чтобы оставить их в себе. — Не строй из себя дурака. Чонин не строит из себя дурака. Он просто не хочет говорить то, что хочет услышать Хенджин. Он знал, что это волшебное слово сработает волшебным образом. Конечно, сейчас не то положение и не то время, чтобы спорить, но Чонин планировал использовать обращение редко, только по особым случаям. Иначе теряется вся суть. — Сначала надо заслу… Ай-й! Шлепок звоном разносится по комнате. Таким, что Чонину кажется, что он улавливает эхо в собственных ушах. Но что ему точно не кажется, так это то, что останется след, который завтра отразится синевой в зеркале ванной. Правая ягодица горит так, будто ее на секунду ошпарили кипятком. Чонин с силой прикусывает щеки. Так сильно еще никогда не было. Но если Хенджин сделает это снова, Чонин готов кончить прямо так, без члена в заднице и без руки на собственном, на котором выступили капельки предъэкулята. Хенджин полностью вынимает пальцы. Чонин готов заплакать от этой ужасной пустоты. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, господин Хван! Помимо плана приберечь волшебное слово для поистине волшебных ситуаций, Чонин думал так: сначала он говорит только «господин», а потом, через несколько месяцев время добавляет к нему «Хван». И зачем он выдал все сразу? Само вырвалось. Может, от привычки мысленно произносить полную фразу. — Никаких тебе трех пальцев, — говорит Хенджин. Чонин готов заплакать. Он же умолял. Он заслужил. Чонин разрывается: умолять снова или обернуться и самому накинуться на Хенджина? Он не успевает сделать ни то, ни другое. Стон срывается с губ, и Чонин перестает дышать. Хенджин входит медленно, сдержанно и плавно. Его пальцы сжимают бедра так, будто хотят пригвоздить Чонина намертво, не дать ему сдвинуться ни на малейший сантиметр. Если он боится, что от нетерпения Чонин подастся вперед, то… не зря, но не в этот раз. В этот раз боль настолько чистая, что Чонин даже не думает о том, чтобы сделать хоть что-то со своей стороны. Он вообще ни о чем не думает. Ни о том, что двух пальцев недостаточно. Ни о том, что Хенджин, который сам это говорил, никогда не поддавался на его уговоры. Ни о том, почему сейчас он решил поступить по-другому. Мозг расслабляется с каждой секундой, с каждым пройденным миллиметром все больше. Двигаться невозможно — сами кости словно размягчаются, грозя превратить его ноги и руки в желе. Напряжение уходит, но внизу становится только сильнее. Это больно. Это именно то, чего хотел Чонин. Ничего не остается, кроме этого чувства, которое превращается в громкий неконтролируемый стон. Как только основание входит полностью, заполняя его до конца, последние остатки мыслей исчезают.. Чонин рвано дышит всей грудью, стараясь удержаться на руках, которые дрожат все сильнее. Хенджин начинает двигаться — сразу сильно и быстро. Блять. Это все слишком. Жар, ритм, боль. Они накатывают одновременно, накрывая его, как огромная волна. Может, прошло две секунды, а может — две минуты. Чонин не знает. Он знает только одно: руки больше не держат. Они сдаются — и он падает. Его пальцы вцепляются в простыни. Лицо зарывается глубже в мягкую ткань, пряча кислород, но всё равно — дышит громко, срывающимся дыханием. И вдруг Хенджин наклоняется вперед. Угол проникновения меняется. Звук, вырвавшийся из Чонина, похож не на стон, а на крик, застрявший в горле. Тело отзывается, выгибается, но Хенджин, отпустив его бедра и обхватив за плечи, поднимает вверх — к себе. Чонин подается без сопротивления, прижимаясь лопатками к его груди. Остается стоять на коленях, но спина безвольно падает назад. Голова ложится на плечо Хенджина. Его теплое дыхание у шеи мурашками проходится по позвоночнику. Чонин поворачивает голову, ища его глазами. Находит. Вокруг все замирает. Секунда — и Чонин опускается, садясь на него полностью. Медленно, но сразу до конца. Их общий, глубокий стон заполняет комнату. Хенджин внутри — полностью, до упора. Так глубоко, что перед глазами у Чонина вспыхивают яркие белые звезды. Они распадаются на слезы, которые стекают по щекам. Он всхлипывает, судорожно и негромко, двигая тазом — тело само ищет способ, как стать еще ближе. Хенджин громко выдыхает и, опуская голову, прижимается губами к его плечу. Его руки тяжело ложатся на бедра Чонина. И начинают их двигать. Вверх. И вниз. Сначала медленно. Потом — быстрее. Хенджин ускоряется, дыхание сбивается, становясь еще громче. Хенджин двигает его сильнее и сильнее. Чонин может только скользить по чужой груди — такой же вспотевшей, такой же разгоряченной. Звуки, прикосновения, запахи, время — все сливается. Чонин не хочет, чтобы это прекращалось. Он хочет оставаться на нем, оставаться в нем. Пусть они всегда будут рядом. Вот так — кожа к коже. Пусть это никогда не заканчивается. Но Чонин чувствует: он на грани. Все внутри сжимается в тугой узел, натянутый до предела. Он больше не может держаться. Намереваясь помочь себе, он опускает ладонь на свой член, но даже не успевает его сжать — дыхание забирает Хенджин. Одну руку он убрал с бедра и положил ему на шею, крепко сжав пальцы по бокам. Второй он продолжает направлять, двигать его, опуская на свой член и поднимая обратно. Чонин пытается двигаться сам, помогая ему, но сил почти не осталось. Его тело уже не слушается, все дрожит, но он цепляется за инерцию, за ритм. Рука неуверенно двигается по члену, пытаясь помочь себе, довести до разрядки. Хенджин тоже близок. Его толчки теряют свою точность, напор и становятся такими же рваными, как и его дыхание. Но он не отпускает. Его пальцы впиваются в бедра, стараясь удержаться. Все тело пылает. Мозги превратились в кашицу, а Чонин — в тряпичную куклу. Он может только задыхаться, плакать и двигать рукой. Его хватает на несколько секунд. Затем все обрывается. Тело вздрагивает, как от удара, зрение меркнет, звук уходит в глухой фон — его накрывает оргазм. Минуты после этого не остаются в памяти. Сознание возвращается к Чонину не сразу — медленно, будто из-под воды. Он приходит в себя только тогда, когда Хенджин мягко похлопывает его по щеке. Они оба лежат на животе, лицом друг к другу. Чонин приоткрывает мутные глаза и сухо сглатывает. Хенджин дышит ровно и спокойно. Значит, прошло уже какое-то время. Чонин редко отключается сразу после, но сегодня… сегодня все как-то по-другому. Хенджин, убедившись, что он пришел в себя, поднимается с кровати. Чонин хочет возмутиться, правда, вместо слов вышли бы какие-то нечленоразделенные звуки, но не успевает: Хенджин возвращается почти сразу. Стакан воды появляется рядом, как будто из ниоткуда. Чонин не помнит, был ли он тут раньше. Вряд ли. Хенджин помогает ему приподняться, поддерживает за плечи и подносит стакан к губам. Вода холодная, и горло болезненно сжимается, но становится легче. Вода заканчивается, и голова Чонина касается подушки. Хенджин разворачивается, ставя стакан на пол. Возвращается он с пачкой сигарет и зажигалкой. Пламя на мгновение освещает его лицо — так ярко, что Чонин, привыкнувший к темноте, щуриться. Медленная струйка дыма плывет вверх к потолку. Хенджин ложится рядом, сигарета неторопливо тлеет между его пальцами. Он продолжает курить. Вспотевший и измотанный, Чонин может только лежать и смотреть. На линию носа, на движение грудной клетки, на то, как волосы прилипли к виску. Хенджин поворачивает к нему голову и смотрит в ответ. Чонин все еще не может говорить, но говорить и не нужно. Он просто смотрит на Хенджина. А тот — на него. И этого достаточно. Так тихо. И так спокойно. Даже в голове. Да. Чонин точно не жалеет о том, что когда-то встретил Хенджина. И теперь точно не хочет с ним когда-либо расставаться.