Пианист

Леви казалось, что Агнешка получила свое имя в насмешку над его подругой детства. Эта женщина лет двадцати восьми была огромного роста, но обладала телом без единого намека на полноту и округлые формы. Она неприлично коротко остригала свои прямые русые волосы, никогда не подводила тушью свои глаза цвета холодной стали, одевалась исключительно в мужские костюмы и имела массу поклонников обоих полов. Агнешка курила сигареты через изящный мундштук, разговаривала хриплым голосом и флиртовала со всеми подряд. Как только Леви Фейгель, двадцатитрехлетний пианист, был зарекомендован как новый член симфонического оркестра городского театра, скрипачка Агнешка моментально положила на него глаз, очарованная его исключительной невинностью, такой, какой она ее видела. Они сидели в ресторане, располагавшемся рядом с театром. Леви это место совсем не напоминало тот ресторанчик, которым когда-то владел пан Чапек. Пышное, помпезное убранство в вульгарных алых тонах, официанты в идеально выглаженных жилетках и изысканные вина, льющиеся рекой... Нет, Леви не было по душе это место, но Агнешка наслаждалась каждым мгновением, проведенным здесь. Он знал, что она любила окружать себя дорогими и красивыми вещами, занималась салонным оккультизмом ради развлечения и любила производить впечатление, тратя деньги на всех, на кого положила глаз. Леви не понимал, как к этому относиться. - Так ты говоришь, ты знаешь ту... девушку, что была на последнем концерте? Агнешка хмурила тонкие брови, пристально глядя на Леви. Он как-то особо трагично осмотрел ее, отмечая исключительную попытку претензии на аристократизм. - Да, знаю, - безразлично произнес Леви, - и мужчину, который был с ней, тоже знаю. Скрипачка хмыкнула с проблеском отвращения в глазах. - Оба редкостные уродцы. Что мужик тот, что его панночка. Девка на девку-то особо не похожа была. А мужик этот - просто омерзительная развалина. Зато, видать, деньги водятся... Агнешка недовольно цокнула языком. Леви просто не мог, в свою очередь, принять то, что увидел в тот раз на концерте, когда они играли несколько симфоний подряд и все чертовски устали под конец. Марина вновь была в Богемии. В сопровождении богатого и влиятельного мафиози Графа Драгула, которого участники Термины знали как Калигуру. И она, по всей видимости, уговорила покровителя отправиться с ней на концерт, проходя где-то по столичной улочке и увидев на очередной афише в списке музыкантов знакомое имя. Леви вспоминал Марину. Пять лет назад, на Фестивале, она выглядела, как обычная девочка своего возраста. Сейчас же это было ужасно неправильное человеческое существо, с неестественно широкими для женщины плечами, втиснутыми в кружевную блузу, обладающее полноватой фигурой, выбеленным лицом с губами в ярко-розовой помаде, с густо подведенными глазами и с торчащим из шеи кадыком. Ее длинные волосы были завиты и уложены в идиотскую прическу. Леви знал, что Марина не проживет долго. Что она отравляет свое тело купленными у коммивояжеров синтетическими гормонами. Что ее жизнь оборвется в тридцать лет от внезапной остановки сердца, пока та будет лежать под каким-нибудь мерзким стариком в дешевом борделе, когда утратит для Калигуры последнюю привлекательность. Как и почему образовался этот союз, Леви не знал и знать не хотел. Равно как и представлять, чем эта парочка занимается за закрытыми дверями. - Эту... девушку, - замялся Леви, - зовут Мариной. Когда мне было восемнадцать, мы с ней... немного общались. Агнешка удивленно повела бровями, глядя на Леви в упор. - Интересные у тебя друзья, не находишь? Ее голос был, как обычно, хриплым и соблазнительным, но сейчас в нем чувствовался налет презрения. - А что насчет... того мужика? Леви замолчал. Оправдать знакомство с Калигурой было весьма трудной задачей. Но идея сама через мгновение пришла в голову, хоть ее и тяжело было найти удачной. - О, - начал Леви, - я видел его портрет в криминальной хронике. Это мафиози из Ватикана, и он крайне богат... Скрипачка засмеялась в ответ, закидывая ногу на ногу и откидываясь в свое мягкое кресло. - Достаточно. Подруга твоей юности ушла на содержание к мерзкому старику-преступнику? Весьма печально, не находишь? Пианист предпочел промолчать. Хотя по его лицу все и без того было понятно - он едва мог себе представить, как бы отреагировала на это Самари, будь она еще жива. Что-то в Агнешке напоминало ему Самари. Может быть, те же изящные кисти рук, белые и тонкие? Может быть, манера общения, в которой чувствовалась такая же скрытность? Увлечение оккультизмом, в котором скрипачка делала большие успехи, по ее словам? В конце концов, он сидел с ней здесь сейчас именно из-за их непонятной схожести, ища те же эмоции, которые могла дать только ныне мертвая жрица тьмы. Агнешке откровенно недоставало того исключительного фатализма и той обреченной серьезности, которую имела Самари, будучи младше скрипачки на несколько лет. Вместо них было едкое чувство собственной исключительности и собственной важности. Леви никак не мог себе признаться в том, что именно это он ненавидел в Агнешке больше всего. - Да черт с ними, - выдавил из себя Леви, пытаясь забыть отвратительную сцену, - она не была моей девушкой. Ее любила всю жизнь... ну... - Самари? Женщина ухмыльнулась, закончив фразу за Леви. - Да. - Из жрецов тьмы всегда получаются худшие любовники, поверь мне, - Агнешка театрально развела руками, растягивая слова, - и мне, знаешь ли... весьма хорошо известны последствия таких связей. Леви хотелось протестовать. Но Агнешка действительно очень отличалась от него. Всю жизнь проведя в атмосфере поэтического декаданса, она не знала ни настоящих лишений, ни настоящих страданий. Когда-то она тоже употребляла героин, но не в качестве обезболивающего, а ради новых ощущений. Она никогда бы не нашла общий язык с кем-то вроде Самари, довольно хорошо давшей Леви понять, как жрецы тьмы становятся жрецами тьмы. И Леви знал, что с Агнешкой они тоже никогда не найдут общий язык. Ему нравилась ее мертвенная бледность, ее тело было изящным, несмотря на крайне высокий рост, она разделяла его любовь к музыке и была откровенно влюблена в его скромность и замкнутость, готовая разговаривать с ним часами - но появление у нее нового объекта обожания было лишь вопросом времени. А Леви просто осознавал, что его одиночество было и есть чем-то неизменным. В свое время лишь Самари смогла нарушить этот естественный порядок, скоропостижно скончавшись незадолго после этого. Агнешка подозвала официанта, велев принести им бутылку водки - словно в насмешку над своим вычурным поведением и особенно над Леви, который ненавидел этот напиток, хоть и в скором времени после смерти Самари ненадолго сменил свое увлечение героином на увлечение алкоголем. Пианист смотрел на нее с оттенком презрения в глазах, понимая, что даже в такой явно временной связи он готов утонуть с головой, лишь бы давящее одиночество не возвращалось как можно дольше. - Знаешь, Фейгель, - вновь произнесла Агнешка с задумчивым видом, - самая страшная зависимость у нас с тобой не от героина, не от водки, а от людей. Мы в этом с тобой... крайне похожи. Леви передернуло от доли неудобной правды в словах Агнешки. Эта женщина, весьма сведущая в любовных делах, была права. - И я, цепляясь за мою ускользающую молодость, ищу таких... как ты. Все еще молодых, цветущих и не лишенных юношеской наивности. Хотя о тебе последнего, конечно, не скажешь... Скрипачка смотрела на него в упор. Ее глаза были холодными, и внутри них читалась абсолютная усталость от всего вокруг, взращенная ее богемным образом жизни. - А за что цепляешься ты, Фейгель? Сидя здесь с распутницей вроде меня, высказывая презрение, но продолжая со мной сожительствовать? Она недобро улыбнулась своими тонкими губами. Леви стало не по себе от этой улыбки. Однако он не терял вида, как когда-то - отчасти он разделял ту усталость, которую чувствовала Агнешка. Но причина была совершенно иной. - Цепляюсь за желание взаимопонимания, - тихо произнес он, - ни за что более. Даже если есть только его видимость. Женщина смягчила свое выражение лица. Однако взгляд ее все также был несколько жестоким. Официант подошел к их столику, расставляя перед ними рюмки и бутыль с дорогим напитком. - Ах, вот за это я тебя и люблю, мой дорогой Леви, - вновь произнесла она в своей обычной вычурной манере, наливая себе крепкого напитка, - желание взаимопонимания с кем-то столь редко встречается в наши дни у людей... Леви, переборов приступ отвращения, все же присоединился к ней в распитии спиртного, чувствуя, как омерзительно горькая жидкость обжигает горло и язык, сразу же ударяя в голову. Квартира Агнешки была весьма хорошо обставленной и очевидно, доставшейся ей по наследству - керамическая ванная и рукомойник с подачей воды более не казались Леви чем-то непривычным. Он безразлично смотрел на то, как Агнешка раздевается до нижнего белья, ложась рядом с ним в кровать. Ее тело в холодном свете луны напоминало мраморную статую, не имея ни единого шрама вроде тех, какие были у Самари. Однако она не собиралась приставать к нему - лишь с показной обреченностью лежала рядом на подушках, прикладываясь к стоявшей у изголовья кровати бутылке вина раз за разом. Леви частично привык к ее регулярному пьянству. - Не отчаивайся, Леви, - голос женщины был слабым от усталости и опьянения, - в конце концов, мы с тобой две одинокие души, нашедшие друг друга, а значит, все не так уж и плохо, м? Леви грустно улыбнулся. Агнешка никогда не знала настоящего одиночества. Но искренне верила в то, что всю жизнь была одна - окруженная толпами поклонников, любящей семьей и многочисленными друзьями, подставлявшими ей руку помощи. Может, у нее и не бывало с ними идеального понимания, но все же... Жилистая рука пианиста провела по выступающим изящным ребрам и тазовым костям этой испробовавшей все возможные удовольствия женщины, однако в прикосновении этом не было похоти и страсти. Скорее отстраненный, почти клинический интерес, и главное - попытка постичь другого человека через столь простой и понятный жест.  - Давай, иди сюда, - женщина похотливо ему улыбалась, и Леви по привычке придвинулся ближе, подчиняясь ее прихоти. Агнешка обладала каким-то своим исключительным пониманием чувственности, а Леви не имел его вообще. Нет, он не испытывал перед ней неловкости. Но все происходящее между ними наедине всегда воспринималось для него механически - под конец он, как правило, как будто бы лишался способности видеть в этой безусловно привлекательной женщине хоть что-то красивое. Она долго лежала рядом с ним, когда все закончилось, изредка покрывая его безразличное лицо пьяными поцелуями. Леви не отвечал ей взаимностью, притворившись, что и сам достаточно пьян. Агнешка сообщила ему о том, что собирается засыпать, демонстративно отвернувшись и укрывшись одеялом. Нет, она хоть и говорила о желании понимания, но никогда не стремилась его понять. Но разве ему было не все равно на это? Если, конечно, осознавать, что Агнешка никогда не станет ему заменой Самари. Леви встал с кровати, понимая, что женщина уже крепко спит пьяным сном. Тени Фестиваля всегда преследовали его ночью, особенно тогда, когда он оставался один. Яркий свет луны был невыносим. Как и серные лучи солнца, обжигающие кожу. Но луна внушала больший ужас. Ее тайна навсегда оставалась с Леви - и в конце концов, Леви хотел, чтобы ни одна живая душа больше не знала о том, что происходило в те проклятые три дня, которые сломали судьбу каждого участника тех действий. Дрожащими руками Леви открыл тумбочку резного комода, медленно и тихо, не издавая звуков. Изящно украшенный, идеально отполированный пистолет привычно лег в его руку. От этого у бывшего солдата внутри все похолодело. И все же... Самари мертва, Марина - любовница Калигуры, а он развлекает в свободное от концертов время любительницу изощренных наслаждений, которая постоянно ищет себе временный любовный интерес и регулярно высказывается о своей усталости от жизни. Взгляд Леви был пустым, направленным в никуда, когда он приставил пистолет к виску Агнешки, даже не шелохнувшейся от этого прикосновения в глубоком пьяном сне. Он стоял так минуту - а затем убрал оружие, вновь заперев пистолет в подвижной полке. Леви улегся рядом с Агнешкой. Она безмятежно спала, и все-таки почувствовала его присутствие, повернувшись к нему в полусне и приобняв. Пианист позволил себе расслабиться под прикосновением ее рук, глядя на стоящее в углу старинное фортепиано, на котором он порой репетировал будущие номера. Луч серебристого света упал на его лакированную поверхность. Пока Леви засыпал, ему виделось нечто странное - его мать, изможденно улыбающаяся женщина в синем платье, играла что-то на фортепиано для двух черноволосых детей, мальчика и девочки, похожих на брата и сестру.