Целуя глаза бездны

Англия. Начало 18 века.

— Ганс, ты уже совсем взрослый, — мягко сказала низенькая женщина, которая еле дотягивалась своему сыну до подбородка. — Присмотрись к девочкам, ты уже в том возрасте, когда пора заводить семью.       Но Ганс только цокнул, его матушка всегда была такой, как только ему стукнуло четырнадцать лет отроду, она то и делала, что говорила о женитьбе, и это продолжалось уже добрых четыре года. Брак был лишь ненужной суетой и фарсом — любви в них нет, сугубо личные цели. Тем более любовь он считал чем-то лишним, всецело посвящая себя науке. Последнее, что в жизни его интересовало — женщины. Проблема была лишь в том, что Ганс привлекал много внимания: достаточно красив, обеспечен, относился к роду «Ланге», с легкой загадкой в душе, а что-то еще разве нужно? В нем имелась та таинственная черта, манящая всех дам и леденящая кровь. Юноша был ничем не хуже Ящика Пандоры, правда абсолютно не желал быть открытым. — Вот посмотри, Мария Адамсон, — женщина эллегатно сложила веер и кончиком постучала по тыльной стороне руки, в направлении девушки, — У ее отца горнодобывающая фирма, хороша собой и положением. — матушка раскрыла веер, закрывая им часть лица. — А еще весь бал на тебя посматривает.       Излишнее внимание ему не нравилось. Ганс осекся, в попытках не показать своего отвращения к девушке, и смерил ее взглядом сверху вниз. Правда она приняла это как приглашение и, не заставив себя ждать, подошла к ним и мило поклонилась, придерживая свое пышное платье цвета синих волн. Ланге от удивления проглотил язык, никак не ожидая, что девушка посмеет приблизиться к нему первой, насколько она была в отчаянии?       Но, по правде говоря, этого стоило ожидать. К примеру, слова про «хороша собой» ничего не значили. Девушка могла быть прекраснее весеннего букета, приятней летнего дождя после зноя, но если у нее за спиной ничего нет, то она никому не была нужна. Горнодобывающая фирма — идеально, семья Ланге вот уже столетие заправляет своим судостроительным производством. Не нужно быть дураком, чтобы понять, о чем думает по правде его матушка и о чем думает Мария. Еще перед балом Ганс тщательно осмотрел список гостей, но не за тем, чтобы выбрать себе кандидатку в жены. Мария Адамсон и ее семья были не самыми успешными людьми здесь, скорее их можно было посчитать маленькой рыбешкой, заплывшей не в тот пруд. Одна шахта — это мало, ничего не стоит для семьи Ланге, но для Адамсонов это билет в лучшую жизнь. Ганс считал их не более чем отбросами, цепляющимися за несбыточные мечты о счастье, и абсолютно не понимал, кто вообще пустил их на этот бал. — Я Мария Адамсон, рада буду с Вами познакомиться, — девушка почтительно улыбнулась женщине, слегка склонив голову, а после выпрямилась, продолжая обмениваться любезностями с матерью Ганса, кокетливо посматривая в его сторону.       Удивление быстро сменилось отвращением. Все это было лишь мелочью в его глазах недостойной упоминания. Девушки перед ними будто бы не существовало, он не удосужился не то что поздороваться, а даже окинуть ее взглядом после. Она была похожа одновременно на всех девушек, никакой изюминки. Высокий выдавленный голос, хорошие манеры граничащие с абсолютной безграмотностью и избалованностью, дорогое платье и выбеленная пудрой кожа. Пресная, как и все тут. Ганс даже успел позабыть о том, что она стоит рядом, скучающе рассматривая всех вокруг.       Зал был поистине огромен и изыскан, младшему Ланге стоило признать гостеприимство семьи Смит, устроивших сие пиршество. Высокие потолки, с которых нелепыми засушенными цветами свисали люстры, увешанные тонкими белыми свечами. Огромные позолоченные и мраморные колонны поддерживали свод потолка, щедро увешанными занавесями и уставленными элегантной мебелью из дуба. В конце располагалась небольшая сцена, с которой по всему залу раздавалась легкая неторопливая музыка струнных инструментов. Повсюду сновали официанты, одетые в одинаковые темные фраки и поддерживающие серебряные подносы с бокалами золотого игристого напитка. Шампанское было изюминкой бала, позволяя показать хозяевам свой статус, раз они могли позволить себе столь новомодный напиток.       Мария, заметив взгляд Ганса, с энтузиазмом предложила позвать слугу с бокалами шампанского и юноша наконец-то обратил на нее взгляд. Он не был любителем выпить, но шампанское сумело разжечь в нем неподдельный интерес. Мария позвала слугу к себе жестом и, беря с подноса бокалы, вручила сначала один матери Ганса, другой ему, а последний взяла с края себе в руки. Она приподняла бокал вверх, сделав небольшой тост, а затем аккуратными пухлыми губами прикоснулась к краю и отпила напиток. Все это время Ганс не сводил с ее губ взгляд, с тонкой и белоснежно дурманящей шеи, что она кокетливо подчеркнула небольшим украшением в форме цветка. Как бы она не притворялась хорошенькой барышней, Ганс видел ее насквозь. Он считал секунды про себя, как раздался резкий истошный женский крик, заставив его выйти из транса и слегка удивленно посмотреть в центр зала.       На сверкающем мраморном полу сидела Госпожа Смит, придерживая одной рукой своего мужа, а второй закрывала себе рот, в уголках ее глаз скапливались слезы, а сама она выглядела белее самой смерти. Господин Смит не открывал глаза, он был чем-то похож на белое каменное изваяние, если бы не пена из его рта, стекавшая по его подбородку на пол.       Он хотел было уже подойти и посмотреть поближе, но женщины рядом с центром быстро подхватили истерию: «Господин Смит! Господин! У него пена изо рта! Врача, врача, быстрее!». Мария, что доселе никогда не сталкивалась ни с чем более ужаснее, как с неправильно приготовленным десертом на завтрак от служанок, в ужасе выронила бокал и тут же схватила Ганс за руку, прижавшись к ней грудью. — Молодой господин, мне страшно, — быстро залепетала она.       Страшно? Хоть они и услышали крик, но ничего еще не случилось. Эта девушка не была настолько слаба духом, чтобы испугаться чего-то столь незначительного, а просто пользовалась моментом. Мария строит из себя напуганную, по-детски поджимает губы и задирает голову вверх, ища поддержки и ласки. Многим мужчинам нравится эта детская наивность и несостоятельность, и Гансу было даже несколько жаль, что кто-то вбил в голову этой девушке такие мысли. Его привлекал ум, а не детская беспомощность. Только вот Ганс больше не планировал проводить рядом с ней ни секунды. Ему и так было мерзко находиться здесь, а прикосновения к себе выводили его из себя. Он быстро высвободил руку и брезгливо отряхнул ее, от чего девушка только удивленно заморгала глазками, из которых быстро полились слезы, но он уже не видел этого. — Я.я.я не хот.ела…мн.е.правда…страш…но, — Мария заикалась и подрагивала, не понимая, чем заслужила такое отношение. Честно говоря, она ненавидела Ганса с первого взгляда: высокомерный, напыщенный и невообразимо противный мужчина, что строит из себя не пойми что, такие думают, что «видят людей насквозь», но не могу рассмотреть муху на собственном носу. Мария не хотела с ним говорить, и уж тем более флиртовать, будь ее воля, то она вылила бы ему шампанское на голову и плюнула сверху.       Страх и отвращение смешались в ней, Адамсон никогда не хотела быть «милой глупой барышней», не хотела притворяться и ей самой было противно. Но она боялась гнева своего отца, а Ганс был последним лучом ее надежды, если про него так вообще можно сказать. Мария до крови прикусила свою губу, сжав руки в кулак и делая глубокий вздох - она не сдаться, перетерпит обиду и начнет заново. Девушка слишком четко запомнила этот гипнотизирующий взгляд Ганса, когда она пила шампанское, она видела в них желание, но совсем не то, какое она могла себе представить. Матушка лишь покачала головой и подала девушке платок, прошептав, что ее сын просто учится на врача и мог бы помочь.       Музыка затихла, кругом все тихо перешептывались, посматривая в сторону трагической картины женщины, сидящей на коленях, что бесполезно трясла мужчину за плечи. Личный врач-прислуга растолкал толпу и присел рядом, судорожно переворачивая мужчину на бок, но последнего тут же вырвало. Ганс слегка привстал на носки, пытаясь разглядеть все в мельчайших подробностях. Осложнение, поведение, цвет кожи и белков глаз — все имело значение.       Женщина ревела и с каждым всхлипом становилась все бледнее, у нее не было сил поддерживать своего мужа и закрывать рот рукой, она резко развернулась, опираясь двумя руками на пол, в попытке не выблевать все свои внутренности. Ее трясло, Госпожа Смит принимала нелепые попытки подняться, но ее руки тотчас же разъехались по склизкому полу. Подбежавшие к ней слуги, тут же подхватили ее под руки, но она уже не могла удержаться. Слезы стекали с ее лица и смешивались с рвотной массой на полу, Госпожа Смит уже ничего не видела перед собой. Доктор застыл: он никогда не сталкивался ни с чем подобным. — Отравили…? — только тихо предположил доктор. Он тут же приподнял мужчину и надавил на живот с усилием, пытаясь вызвать рвоту.       Резкий срывающийся крик и, ослабшая Госпожа, будто бы обрела силы, извиваясь в руках слуг, но только сильнее давилась слезами и собственной рвотой. Истошный вопль перешел на страшные долгие хрипы, будто бы что-то резало ей глотку. Женщина перед ними вырывалась из рук и каталась по полу, будто бы ее тело горело, она вцепилась ногтями в ковер и царапала его, в попытках что-то сказать. Толпа расходилась, даже слуги отошли подальше, не желая прикасаться к ней. Доктор, у которого на руках умирал мужчина, только немощно смотрел на женщину, он сделал надрез на его груди и руках, думая, что мог помочь кровопусканием. — Эта кара! Божественная кара! — прокричал кто-то.       Толпа взревела, ни у кого больше не было сил находиться рядом с этой сценой. Люди начали давить друг друга, в попытках выбраться на улицу. Молодые господины расталкивали перед собой женщин, пробираясь к узкому проходу и идя буквально по головам. Послышались громкие всхлипы, роскошные пышные платья просто мешали дамам пройти в узкий проход, и они были словно глупые неваляшки.       Ганс же лишь выдавил слегка незаметную улыбку, прикрыв половину лица рукой, а после тихо кашлянул в руку и развернулся. Спешить было некуда, не мог же преступник отравить незаметно абсолютно всех? Тогда бы зрелище вышло, конечно, отменное. Ланге заметил на том же месте свою матушку и Марию и вернулся, чтобы помочь им выбраться. Он не был благодетелем, просто к своей маме Ганс относился хоть с какой-то толикой уважения: она была хорошим человеком, просто ей не повезло с сыном. Ганс снял с себя жакет, оставшись в одной рубашке, и, положив его на сгиб руки, вытянул ее слегка вперед, таким образом, чтобы матушка и Мария, шедшие справой от него стороны, не смотрели на весь ужас, что творился с семьей Смит, но они, потупив взгляд, смотрели строго под ноги.       Семья Ланге выбралась на улицу одна из самых последних, вместе с другими испуганными женщинами, которые не прекращали шептаться между друг другом: «Вы знаете, госпожа Смит была беременна»; другие же лишь качали головой и тихо повторяли: «Какое несчастье, какое несчастье». Слухи появляются из ничего и сейчас они могли наблюдать за ними с первых рядов.       Стоило им только выйти, как Ганс моментально отделился от своей семьи. Он вывел их, а этого уже было достаточно, скоро прибудут жандармы и им ничего не будет угрожать. Ланге кивнул и, развернувшись, покинул этих дам, не собираясь даже придумывать оправдания, только подобрал чей-то забытый фонарь со скамьи, в котором еще горела свеча. Мария уже было хотела вспыхнуть гневом и остановить его, но матушка лишь неловко взяла ее за руку и покачала головой. — Дай ему время, Ганс умен, но слишком закрытый для людей, прости моего сына, — матушка слабо улыбнулась, она верила, что ее сын хороший человек, просто не для всех.       Мария же лишь с горечью посмотрела на женщину, ей нечего было сказать. Каким бы ядом она не плевалась в Ганса, у нее язык не поворачивался сказать что-то о его матери. Она была слишком добра, а Мария не могла понять как у нее мог родиться такой сын. Им ничего не оставалось, кроме как молча проводить его взглядом и присесть вместе на небольшой скамье в саду.       У Ганса было прекрасное настроение, он давно не чувствовал себя так легко и умиротворенно. Спустя долгие скучные поездки, он наконец-то смог поднять себе настроение. И каков результат! С детства у него всегда был один маленький темный секрет — яды. Травить крыс слишком скучно, не так ли? Не тот результат и не тот эффект, такое развлечение годится только для маленьких детей. Чем старше он становился, тем сильнее рос его аппетит. В один момент Ганс просто понял, что ему нравятся люди: скрученные от боли, молящие о помощи, опускающиеся на самое дно, когда к ним боятся прикасаться даже слуги, униженные, задыхающиеся и дрожащие. Побежденные. Ганс никогда не считал себя самовлюбленным, но прекрасно осознавал, что он на голову выше всех этих людей, этим богомерзким существам не стоило поднимать склонившиеся головы. По правде говоря, из всех людей он уважал лишь свою матушку. Обычную, сердобольную женщину с горькой судьбой. Но и то лишь по причине, что она была слишком добра к нему. Матушка гордилась им, лелея мечту, что ее сын будущий врач, а не змей, пригревшийся на шее. Ганс даже не знал, отказалась бы от него родная мать, узнав все, что происходит в его голове, или она уже давно знает об этом? От матери ничего не скроешь. Пока еще он не встретил ни одного человека, способного заинтересовать его по-настоящему.       Но не это волновало его разум. Ганс предположил, что пара поделила один бокал на двоих. Оставалось только понять, когда именно они выпили напиток и в какой дозе. Если рассуждать из принципов логики: то, скорее всего, мужчина только пригубил, а девушка уже выпила остальное вместе с осадком на дне. Ганс «удачно переборщил» в своем опыте, но ему пришлось идти на такие риски, так как он абсолютно не понимал влияния шампанского на цианид и мог только испытать в полевых условиях. Например, некоторые спирты нейтрализуются друг другом, а Ганс даже понятие не имел состава нового напитка, пока это оставалось в тайне. Мужчина умер слишком быстро, возможны проблемы с сердцем или сказалась старость, что малая порция яда спровоцировала быструю смерть. Но женщина, с ней все было куда интереснее — идеальный расчет. Но повторить такой же успех будет трудно, не все люди допивают напитки, а если там будет виден такой «пыльный» осадок, то точно пить не станут. Гансу просто повезло, шампанское еще не имело никакой идеальной консистенции, поэтому осадок внизу — обычное явление, которое никого не напрягало.       Ганс не заметил, как сошел на усеянную камнями тропу, спускаясь к пруду, но даже здесь был слышен тихий перезвон голосов с резиденции. Время было уже ближе к осени, отчего в вечернее время веяло прохладой. Семья Смит высадила небольшую сосновую рощу неподалеку от своего особняка. Кроны сосен сомкнулись над головой, под ногами зашуршала пробивающаяся сквозь камни трава. Он остановился и посмотрел вверх, погруженный в размышления. Только краем глаза Ланге заметил какое-то…пятно? Ганс посмотрел направо, рядом кто-то был. Он проморгался, на лавочке сидел юноша, прижав колени к груди, сложив на них голову, чуть младше его и будто не от мира сего. Юноша терялся в складках свисающей с плеч белой мантии, чистой как первый снег, что покрывала его до щиколоток и смято лежала на скамье. Наверное, Ганс никогда не видел настолько бескровной кожи, с такими же светлыми вьющимися волосами. Незнакомец будто бы и не видел его присутствие вовсе, погруженный в легкую дрему. Ганс застыл, не зная, стоит ли ему беспокоить этого молодого господина. Но этот юноша был словно алмаз на горе мусора, что тихо поблескивал в его сторону, и Ланге никак не мог удержаться от внезапного желания прикоснуться к нему. — Извините?       Ганс осекся, он никогда не начинал говорить первым, поэтому даже не знал, что ему сказать. Но юноша никак не отреагировал, продолжая сидеть в такой же позе, но спустя неловкую минуту, понял, что рядом никого нет и обращаются именно к нему, приподнял голову и открыл глаза, посмотрев куда-то левее Ганса, заставляя его застыть как вкопанного. У него не было зрачков, при лунном свете его глаза казались лишь пустыми блюдцами с голубым отливом. Ланге неуклюже посветил фонарем ему в лицо, но тут же спрятал его за спиной, правда юноша даже не прищурился. — Вы со мной? — тишину нарушил спокойный голос, он будто бы понадеялся что рядом никого нет, и он снова смог бы продолжить свою легкую дрему. — Вы слепы? — выпалил Ганс и тут же прикусил губу, смотря на его поведение только идиот бы назвал его зрячим. — Слеп? — задумчиво протянул юноша. — Кажется и вправду слеп, — сказал он так, будто подшучивал над Гансом.       Но последний тут же закрыл рот и застыл. Обычно людям хватает взгляда на него, чтобы понять, что шутить над ним плохая идея, но другое дело этот юноша, откуда ему знать как на него смотрят. Парнишка тем временем поднялся со скамьи и подошел поближе, Ганс только тихо кашлянул в руку, пытаясь показать этим где находится, но тут же пожалел об этом. Юноша хорошо ориентировался в пространстве, он встал рядом с Гансом в ужасающей близости и приподнял голову вверх, прислушиваюсь к каждому движению.       Очень близко, он мог рассмотреть каждую пушистую белую ресничку на глазах незнакомца, а его ровное холодное дыхание покалывало совсем рядом с шеей Ганса. От присутствия незнакомца вызывало странный трепет, он выглядел как ангел, но чувствовался как демон. Юношу ничуть не смущала такая близость, скорее наоборот, она глубоко поражала только Ганса. Стоило кому-то нарушить его личное пространство, и он бесился, стараясь отдалиться как можно дальше, но от этого взгляда, на секунду Гансу показалось, что он не спрячется от него даже если залезет под камень. Только в уме Ланге себя успокаивал тем, что слепому проще держаться к другим людям ближе.       Послышались шумные возгласы со стороны особняка, заставив незнакомца обернутся вполоборота и непонимающе покачать головой. Только в этот момент Ганс наконец-то смог вздохнуть полной грудью и спросить: — Как тебя зовут? — М, так быстро перешел на «ты», думаю, мы еще не так близки, — юноша мягко упрекнул Ганса и на секунду задумался. — Кажется, имени у меня нет. — он пожал плечами, смотря куда-то в сторону. — А тебя как зовут, молодой господин?       Ганс опешил, он определенно не был готов к упрекам от слепого мальчишки. Он подумал о том, что с такой загадочной манерой держаться, юношу бы подобрал любой бродячий цирк, как экзотическую игрушку. Ланге еле удержался от закатывания глаз, хоть позже и понял, что мог не сдерживаться. Он решил подыграть. — Раз у тебя нет имени, то и у меня его не будет, — Ганс на секунду задумался. — Ты не мог бы его придумать сам?       Юноша только приоткрыл рот и тут же расплылся в улыбке: — В имена люди вкладывают так много смысла, — юноша слегка нахмурил брови, находясь в неком замешательстве. — Пусть будет Габриэль.       Ганс кивнул, слишком поздно вспоминая, что собеседник его не видит, и кивает он в пустоту. — Хорошо, тогда ты будешь, хм, — Ганс на секунду перевел взгляд на резиденцию. — Уильям. — он и сам не стремился вложить хоть какой-то смысл в имя, просто первое, что пришло на ум.       «Уильям» сделал шаг назад и обернулся, будто бы рассматривая резиденцию и пытаясь что-то понять. Он смешно наклонил голову вбок, прислушиваясь как какая-то сова. С такого расстояния нельзя было услышать ничего четко, а «Габриэль» понятие не имел, был ли этот юноша вообще в особняке, хотя интуиция ему подсказывала, что не заметить его было невозможно. Повисло неловкое молчание. Ганс никогда не был талантлив в диалогах, ему не удавались ни светские разговоры, ни посиделки со своей матушкой. Наверное, больше всего слов от него услышал только его личный слуга, все они были не более чем: «Принеси, подай, убери». Другие люди не стоили даже упоминания. Но с другой стороны этот юноша, что повис в своих мыслях и говорил загадками, специально дразнил и лукавил. Ганс не мог отказать себе в мысли, что такие люди ему нравятся, но только пока могут поддерживать в себе таинственность, как фокусник, который кажется магом, пока ты не уличишь его во лжи. Он не отдавал себе отчета в том, почему вообще заговорил с ним, а не прошел мимо. Какое-то странное давящее чувство в груди, заставляющее его стоять как вкопанного и ждать — будто бы если он отойдет на шаг, то потеряет нечто важное раз и навсегда. — Шумно, — пожаловался юноша и скрестил руки за спиной. — Такой переполох из-за какой-то мелочи, — Уильям улыбнулся краем губ, он будто бы смог расслышать каждую сплетню за версту. — Должен ли я испытывать ужас, что убийца может оказаться рядом? — он заговорил уже шепотом. — И вдруг он здесь такой не один?       На секунду Ганс напрягся, сверля дыру в этом наглом юноше. Уильям говорил невероятную чушь, одновременно с этим смешивая ее с правдой, но Ганс мог поклясться своей жизнью, что не видел его на торжестве и вышел из зала почти последним. Конечно, он слышал, что у слепых людей обостряются все органы чувств, но они были слишком далеко и услышать что-то конкретное отсюда невозможно. Не было никакого шанса, что Уильям знает об инциденте, только если он не был каким-то местным слугой или мальчиком-игрушкой. В то же время его заявление про второго убийцу не выдерживало никакой критики. Поэтому Ганс лишь с усмешкой спросил: — Откуда же в роще взяться еще одному убийце? — Интуиция, а я, поверь, слишком редко ошибаюсь, — каждое его слово излучало легкое кокетство смешанное с недвусмысленной угрозой. — У людей свои скелеты в шкафу. — И что же, ты думаешь, убийцы прячутся где-то на деревьях? — Ганс слегка усмехнулся, представляя как залазит на дерево и сидит там до утра следующего дня. Детский лепет. На секунду Ланге показалось, что он ведет разговор с ребенком, что выдумывает свои истории и принимает их за чистую монету. — Он не прячется, а сияет, — Уильям облизнул высушенные губы и подошел вплотную, приподнимая взгляд из опущенных ресниц, близко, ему определенно нравилось это маленькое шоу, юноша приподнялся на цыпочках и прошептал, обжигая его ухо своим дыханием. — Ведь это ты.       Мгновение. Ганс перестал дышать и его рука почти сразу приподнялась, дрогнув. Первая мысль была одна — убить, схватить этого маленького наглого слепого мальчика и показать где его место, схватить двумя руками и сдавить маленькую хрупкую шею, надавить большим пальцем на середину горла, пока он не начнет хрипеть и молить о пощаде. Или же сбросить в озеро? Маленький, хрупкий, закинуть его на глубину и смотреть как тот беспомощно барахтается, не зная где берег, не зная как плыть и в конце концов обессиленно сдаться. Как трагично и забавно, юноша просто случайно упал в озеро и так же случайно умер. Ганса тихо занес руку прямо над Уильямом и застыл, погруженный в свои мысли, он не видел, что юноша все это время смотрел ему в глаза с легкой улыбкой. Стоило фонарю на секунду дрогнуть в руках, как улыбка становилась оскалом, в его глазах ничего не отражалось, даже блеска свечи. Бескрайняя голубая пустота, но Ланге увидел в них что-то еще — чистосердечное признание. Слегка приоткрытые губы будто бы шептали его неосмелевшиюся появится догадку: «А второй я». Нет, он не был жертвой несчастного случая, загнанным в угол зверем никогда не был Уильям.       Стоит Гансу только сдвинуться с места, согласится с догадкой и он тут же выдаст себя. Уильям просто смотрел, а все тело парализовало от мерзкого ощущения, что кто-то перебирал внутренности изнутри в попытке изучить. Что-то невидимое слегка надавливало на его шею, наслаждаясь процессом и ласкающе водя по контурам его шеи до дрожи в коленях. Крысой, его заставили почувствовать себя обычной лабораторной крысой, будто бы он поменялся судьбой с теми грызунами из детства. Ганс почувствовал прикосновение руки, Уильям вытянул руку и пальцем прикоснулся к его животу, заставив вздрогнуть, а после провел линию по диагонали до его груди и остановил палец ровно на том месте где было сердце. Словно на прощание Ганс почувствовал легкое касание чего-то когтистого к своей шее, что оставило белую полосу по дуге и отпустило.       Что это? Что это черт возьми было? Во рту пересохло, дыхание замедлилось, Ганс не был уверен бьется ли его сердце еще или он уже мертв, а его умирающий мозг задыхается в фантазиях. Факты накладывались на невозможность, такого просто не могло быть. Что это за признание? Чистосердечное с повинной и росписью в конце. Что это значит? Мысли путались. В них больше не было логики. Ганс приподнял руку и аккуратно провел пальцем по краю шее, ему казалось, что он мог ощутить шершавую полосу с мелкими неровностями. Внутри живота все скрутилось в тугой узел, тошнота подступила к горлу, но он только и мог что стерпеть и вернуть себе самообладание, уверяя себя, что у него разыгралось воображение. Ему хотелось в это верить, но он все еще ощущал эту шершавость на кончиках пальцев. — Чем же ты это докажешь? — Ганс еле произнес эти слова ровным голосом без дрожи, не отводя взгляд от Уильяма, но тот замешкался и отстранился, будто бы в чем-то ошибся. — Просто догадка, я думал, что попаду в цель, — Уильям сделал шаг назад, выглядел несколько расстроенным.       Все было неправильным. Слишком многое не сходилось, помещая Ганса в пространство ложных догадок. В один момент он не знал, не смотрит ли ему в глаза сам Дьявол? Ганс никогда не верил в Бога, не молился и не просил о чем-то. Он никогда не верил и в Дьявола, считая это россказнями для контроля людей. Вся его жизнь состоит из сухих фактов и вычислений, все поддается логике, а если что-то нет — то лучше изучить это подробнее. Но этот юноша рушил абсолютно все. Ганс готов поклясться: юноша слеп, даже не врач скажет это, только взглянув на его глаза, подкрепляя все это поведением — Уильям не реагировал на свет, когда фонарь был в неуклонной близости к нему, и постоянно отвлекался на звуки. Его не было на балу, он не видел место преступления. Но даже если юноша был слугой, он не мог так точно встретить и угадать убийцу в лесу. Черт возьми, да он по всей теории не мог даже дойти до этой скамьи — в рощу вела только одна тропинка, Ганс вышел сразу после убийства, и слепой Уильям никак не мог побывать на балу и тут же оказаться на лавке, не скатившись кубарем по склону. Получается, что юноша перед ним по всем фактам — невозможен.       А еще то чувство, как что-то когтистое водило по его шее, не давая вздохнуть. Водило по его плечам и груди, стараясь перебрать каждую косточку под своими пальцами, вытянуть из него душу и спрятать обратно. Как свело руки на его шее и тут же отпустило, ласково и нежно погладив по излишне чувствительному месту, оставив на память легкую белую полосу. Он никогда не сможет это забыть. По груди медленно распространялось изнывающее чувство тревоги, одновременно перемешиваясь с азартом. Ганс никогда не испытывал столь сильного страха, и мог ли он отказать в прелести себе признать, что ему это понравилось? Он стоял на краю обрыва и наконец чувствовал себя живым. Это как партия в шахматы: или ты продумываешь каждое действие наперед, или падаешь жертвой обстоятельств. Пора сделать свой ход. — Неужели игра в маленького детектива не удалась? — Нет, просто этот человек мне интересен, — Ганс слегка прикусил губу, впервые от чьих-то слов он был так польщен. — Почти идеальное убийство, с него никто не спросит, — с неким огорчением прошептал Уильям и посмотрел куда-то вниз, Ланге показалось, будто бы тот чувствует вину за что-то, но очень умело это скрывает. — Как по-твоему мнению были убиты Госпожа и Господин Смит? — О, — Уильям тут же расплылся в своей легкой улыбке. — Яд. — Ганс даже не повел бровью, еще врач на балу и сплетницы шептались об этом. — Он был в шампанском, это цианид, единственное что выдавало яд в напитке - небольшой миндальный запах. Но сейчас, когда никто не знает вкус шампанского, необычный привкус останется упущенным. — Уильям сказал это уверенно, но потом резко осекся и покачал головой, засомневавшись.       К горлу подступил ком и Ганс очень старательно сдерживался, чтобы не испустить «громкий вздох», как бы слеп не был Уильям, скорее всего слух у него был лучше чем у собаки, нельзя допустить того, чтобы юноша распознал в нем страх. Ланге опять встретился с тем, что юноша просто никак не мог знать таких подробностей. К этому начинаешь немного привыкать, но и сам Уильям выглядел более доброжелательным, таким каким Ганс увидел его впервые — сонным и потерянным. Похоже этот мальчишка умел быть милым, или притворяться таковым. К удивлению Ганса, Уильям продолжил свои рассуждения: — Забавно, но большую роль играет не яд, а медицина, — он не удержался от легкого смешка. — Кровопускание, бесполезные травы, снадобья - они самолично казнят людей и никто им не мешает. Забавно, врачи призванные спасать жизни работают за жнецов.       В любом случае Уильям был несколько полезен и очарователен в своем познании. Конечно, Ганс не собирался верить каждому его слову как истинно верному, но внезапно слепой мальчишка был начитан не хуже студента. Это не сходилось, не все аристократы до сих пор умели хорошо считать, а инвалиды, как он, оставались в детском сознании почти навсегда — не более чем язва на лице общества. Хотя Ганс проникся к ним некой благосклонностью, борясь с попыткой предложить им яд, чтобы облегчить бремя жизни. На лице Уильяма тоже проскальзывало эта «невинность», каждый раз затрагивая действия «убийцы», он невольно приподнимал голову в попытках услышать одобрение, казалось, все, что касалось действий Ганса и вправду было ему не слишком хорошо ведомо. — Медицина - сейчас лучший способ убить человека, никто не будет подозревать врача, даже сам врач.       Повисла тишина. Уильям спокойно давал обдумать новую информацию, а Гансу хватало ума не узнавать, откуда он так много знает. Кажется за эти пятнадцать минут он успеет поменять представление о мире, чем хоть на чуть-чуть понять самого Уильяма. Тот, кажется, собирался остаться загадкой до конца. Но пока юноша был разговорчив, Ганс решил вытащить из него максимум информации и после обдумать, он редко прибегал к медицинским практикам и больше интересовался химией. — И как же убьет врач? — Знаешь, иногда достаточно просто взять свой любимый инструмент и прикоснуться им к открытой ране, — юноша поджал губы, быстро понимая куда переходит разговор. — Но тебе стоит проверять самому, а не верить каждому моему слову, это безумно скучно, — пожаловался он и снова наклонил голову в сторону Ганса, касаясь своей макушкой его плеча. — Почему бы тебе не развеселить меня?       Только успевший расслабиться Ганс, боролся с желанием закатить глаза, понятия не имея откуда этот тактильный юноша взялся. Правда он быстро пришел в себя, оправдывая это слепотой. Развеселить. Так вот как Уильям видел все это со своей стороны. За эти недолгие минуты вместе, Ланге успел ощутить весь спектр эмоций на который вообще способен: накатившийся ужас превратился в приятное послевкусие и смешался с безграничным спокойствием и теплотой. Ганс чувствовал себя так, будто бы его насильно окунули в ледяную воду, а после завернули в теплое одеяло. Ему оставалось только смириться и двигаться дальше. «Я тебе не клоун» — читалось на лице Ганса. Но Уильям не мог прочитать.       Тем временем в резиденции люди стали мало-помалу успокаиваться, некоторые господа уже успели покинуть этот дом не распрощавшись с хозяевами, другие же остались досматривать шоу и посплетничать. Прошло не так много времени, но нужно было возвращаться обратно, чтобы не возникло подозрений. Но одно «подозрение» прилипло к нему и последнее, чего бы хотелось Гансу, чтобы это "подозрение" открыло свой рот и затмило всех сплетниц своими удивительными речами. Он был поистине заложником ситуации, прикидывая в голове все пути отступления, Ганс снова вернулся к мысли быстро избавиться от Уильяма в реке и повернул к нему голову, встретившись с ядовитой улыбкой и персиковым взглядом. Передумал. Топить будет определенно не он, а его. Его редкая чуйка самосохранения обычно работала в совершенстве. — Кажется, нам пора, наверное, моя мама уже заждалась меня, — Уильям аккуратно потянул его за рукав. «У этого еще и мама есть» — с грустью подытожил Ганс, боясь представить как его мама может выглядеть и пришел к выводу, что как такое же белое пятно в пространстве.       Обстановка потихоньку сводила с ума Ганса. Его спутник был странным, вне времени, то ластился к нему как потерянный котенок, но стоило пойти ему навстречу, как он тут же показывал свои клыки и впивался ими в руку, не отпуская. Знал все и одновременно не знал ничего. Обычно Гансу хватало минуты в любой компании, чтобы в ней разочароваться. До себя он никогда не позволял даже прикасаться, но тут не он правил балом и не ему было выбирать. Уильям смотрел ему в душу и видел каждый его грех, а потом без притворства восхищался им, кто он, если не сумасшедший?       Они шли нарочито медленно, Ганс аккуратно взял его за кончик рукава и повел за собой, старательно обходя каждый камень. Уильям неловко смотрел под ноги, будто бы присматривается и попутно выбирает как ему лучше сделать шаг, отчего-то он до смешного выглядел заинтересованным в камнях. У Ганса складывалось ощущение, будто Уильям никогда по ним даже не ходил. Подул сильный ветер, только в этот момент Ганс успел рассмотреть его лицо полностью: белоснежное, усталые впалые глаза, выражающие ничего и все одновременно, и слабая улыбка, лишь уголками глаз, тонкие губы, сжатые в одну линию. Только сейчас, Ганс смог рассмотреть небольшие темные вены, как веточки опоясывающие его лицо по краям, будто бы яд циркулировал по его крови. Хрупкий или угрожающий. Он запутался и лишь неловко протянул руку к его щеке, а затем отдернул. — Тебя отравили? — нелепое вырвавшиеся из него заявление, которое не было проявлением заботы, Гансу просто было интересно, он никогда не видел такой болезни. — Возможно, — Уильям отвернулся, поправляя свои волосы, чтобы они снова обрамляли его лицо, скрывая все недостатки. — Нам пора, — немного раздраженно и тихо сказал он, опустив голову вниз.       Мимо и точно в цель. Ганс быстро захотел прикусить себе язык и лишний раз не говорить, мальчишка в зеркало себя не видел и знать не знает что у него на лице происходит, вероятно не первый раз слышит такой вопрос. На секунду он хотел исправиться, но тут же засунул свои извинения и оправдания куда подальше, чтобы лишний раз не злить Уильяма.       Ганс вообще редко сопровождал кого-то и хоть немного проявлял заботы — только к матушке. Другие же ему были безразличны, хорошо уже, если он будет смотреть на кого-то без отвращения. Поэтому, когда Уильям прикасался к нему, то Ганс надеялся испытать это чувство брезгливости: как на любом светском балу, где ты из вежливости обязан поцеловать руку даме, так и тут он был вынужден сопровождать слепого — но не чувствовал его. Это удивляло Ганса до глубины души, но чувствуя страх или польщение, он никогда не ощущал и капли пренебрежения к этому человеку. Конечно, он не считал его равным себе, скорее вне категорий. Вдоволь интересным и пугающим.       Они появились вместе. Ганс неловко придерживал Уильяма за ткань и понял, что сейчас самое время отпустить, пока на них не обратили внимание. Он осмотрелся, пытаясь выглянуть из толпы своих родителей. Но они заметили его еще на подходе, к матери наконец присоединился отец, весь вечер проведший непонятно где, а испуганная Мария все еще ютилась рядом. Гансу хватило мгновение, чтобы увидеть в глазах матери легкое негодование, он читал по ее лицу одну единственную фразу: «Он?». — О, Слава всем богам! — внезапно из толпы появилась высокая женщина, буквально сгребая в охапку Уильяма.       Когда Ганс говорил высокая женщина, он имел в виду девушек, которые ниже его ростом на пару сантиметров. Но эта, была поистине экзотической дамой, мало того, что она была выше его на целую голову, так еще совсем не походила на своего сына: у нее были черные смолистые волосы, дерзкий взгляд с неприкрытой агрессией и тонкие губы, что расплывались в некой истеричной улыбке. Платье на ней смотрелось неуклюже, будто бы она даже не знала как его правильно застегнуть и утянуть корсет, или же вовсе не старалась. — Мой сын совсем ничего не видит, как повезло, что ему встретился такой добрый господин, — процедила женщина, скрипя зубами, и слегка склонила голову, чтобы быть ближе «к сыну». — Даже не знаю как вас отблагодарить.       На секунду Гансу показалось, что этот сумасшедший денёк никогда не закончится, ему только удалось перевести дыхание после беседы с Уильямом, как его мама заставляет его напрячься до предела и вытянуться по стрелке. Она определенно не благодарила его, а проклинала. Ганс легко справлялся с давлением, но сейчас, он бы предпочел, чтобы его опять у озера подушили невидимой рукой, чем говорить еще на одну минуту дольше с этой женщиной. Кажется, она сумела подхватить легкую истерию, желая задушить если не их обоих, то Ганса точно. — Не стоит благодарностей, — на секунду Ганс вопрошающе глянул на Уильяма, будто бы прося утихомирить эту даму, а потом осекся, не видит. — Но думаю, он бы и сам вернулся в полном здравии.       К сожалению, его мама прекрасно все видит, она лишь слегка вскинула брови и с усмешкой спросила: — О, но а как мне было не волноваться? Мой сын пропал прямо перед тем, как госпожа и господин Смит отравились, я так боялась, что он попадет в лапы убийцы.       Глубокий вздох. Все внутри Ганса сжалось до предела и он приложил все усилия, чтобы его голос не соскочил и ни единый мускул на его лице не выдал волнения и усталость. Конечно, она будет ничуть не хуже своего сына и будет все знать. Может, ему стоит смириться, что все вокруг все знают? Под пристальным взглядом этой дамы было тяжело продержаться и минуту. Ганс хотело было ответить, пока Уильям не начал говорить. — Я был в безопасности рядом с ним, — Уильям сложил руки перед собой в рукава и немного склонил голову. — Тем более, если бы он был преступником, ничего не мешало столкнуть меня в озеро рядом. — Он поднял кристально чистый взгляд на него, показывая, что прекрасно понимал о его намерениях.       Раскрыт, но он уже не удивлялся. Гансу не оставалось ничего, кроме как усмехнутся, они говорили тихо, голос женщины вообще походил на тихое ядовитое шипение, и даже родители неподалеку ничего не могли услышать. Он не знал кто перед ними, но был уверен в одном, это далеко не самые обычные люди. Партия затянулась, но не надоедала, казалось, Ганс был готов сыграть еще. Ему нравилось ходить по лезвию ножа, в конце концов он наконец смог получить удовольствие не только от убийства. Этот Уильям был первым человеком, что смог настолько заинтересовать его. Женщина лишь молчаливо смерила их взглядом, а затем развернулась. Светало. Почти все или разъехались или ждали своих кучеров. Родители Ганса все еще разговаривали и утешали Марию, кажется, с ней ему еще придется потесниться в повозке. — До свидания, Габриэль, — тихо сказал Уильям, он последовал за женщиной, но лишь на секунду остановился, повернув голову в сторону Марии. Его брови лишь слегка приподнялись и он отвернулся. — Увидимся, в твоей следующей жизни.       Уильям развернулся, он провел двумя пальцами по своей шее, словно отсекая себе голову, пока розовый блеск утреннего солнце отсвечивался от его волос, а белая мантия неуклюже поднялась под порывом ветра и развевалась, будто бы вот-вот слетит. Юноша смотрел ему в глаза, но стоило моргнуть, как его фигура уже исчезла в свете зари.       Ничего больше не напоминало о его существовании.