Кожа, белая как снег | Skin as white as snow

Существует бог сломанных вещей. Вещей забытых и потерянных, вещей, разрушенных до того, что их уже не починить. Вещей, отброшенных без всякой заботы о них; вещей, которые прежде приносили радость и теперь напоминают только о сожалениях. Вещей, на которые мир закрывает глаза; вещей, которые лучше оставить нетронутыми. Существует бог, который даже не бог. Он и сам — сломанная вещь. Он стар, забыт и прошел достаточно ветреных дорог, чтобы потерять себя где-то на пути. Он — тот, кем его делают люди; бродяга с мешком мусора за плечами, досада, над которой можно посмеяться, тревожный слух, в который никто не верит. Он — слабая улыбка и нежные руки, и покорное принятие всего, что мир сочтет нужным бросить в него. Он принадлежит прошлому, принадлежит несчастью, принадлежит пустоте. Он — шепот прошлого, которое стерто дочиста ветрами времени. Он остается лишь историей сейчас в умах тех, кто видел ее осуществление. Это история о надежде и решимости, а еще — о падении, которое одинаково сотрясло небо, землю и глубины ада. Се Лянь предпочитает не задерживаться на том, что боги в золотых палатах могут думать о нем. Большую часть времени он даже не помнит, каково это было — вознестись и жить в сиянии Небесного Императора. Смутно припоминает, что тепло и радостно, как в объятиях матери после кошмара. Утешение можно было найти на Небесах, в общей сети разумов и в жизни, которая продолжалась долгое время после того, как боги превзошли ее границы. Он тоже купался в этом бесчисленные века назад, когда его душа была юной и беспечной, а его будущее — все еще ярким. Теперь все превратилось лишь в отдаленное эхо, послеобраз памяти, ослабленной ходом времени. Он позволяет этому уйти с радостью. Некоторые вещи лучше оставить забытыми — и вот одна из них, не больше чем мертвый груз, тянущий вниз. Даже несмотря на то, что большая часть его воспоминаний исчезли, искорка божественности все еще горит в нем. Она крохотная сейчас, и так оставалось столько, сколько он помнит. Он удивлен, что эта искорка есть. Все его храмы лежат в руинах, обрушенные людьми, которые когда-то в него верили. Его имя затеряно, его больше не произносят даже вместо проклятия. Это переменчивая вещь, благосклонность людей; ее свободно отдают и забирают обратно даже быстрее. Он знает лучше кого угодно, как трудно сохранить человеческое расположение. Проклятые кандалы, врезаясь в саму суть его существа, подавляют даже мельчайший обрывок духовных сил, который он мог бы получить от своих верующих. У него должен оставаться хотя бы один, чтобы это едва заметное пламя все еще горело, и он ничего не желал бы так, как сказать им выбрать лучшего бога для поклонения. Он не может ответить на молитвы и не может предложить руководство. У него нет храмов, куда они могут прийти, и нет священника, чтобы направить их вместо него. Он не больше, чем забытый бог забытых вещей. Се Лянь размышляет иногда, не чувствует ли этот безликий, неизвестный верующий себя таким же забытым им. Он гадает, не встречал ли он их в какой-то момент, эту семью, преданную так глубоко, что она пронесла свою веру сквозь поколения; не прошли ли они мимо него однажды, не бросив лишнего взгляда — а может быть, они посмотрели и были одними из тех людей, которые сочли его всего лишь за сумасшедшего нищего. Он не стал бы винить их, если бы они это сделали. Это именно то, кем он стал на сегодняшний день. Это то, кем он был столетиями. Он — бог забытых вещей и вещей, утерянных без надежды быть снова найденными. Он — бог, который едва ли больше смертного и прожил так гораздо дольше, чем с божественной властью в руках. Он стар, устал и невероятно, невозможно потерян. И так когда мужчина, которого он не знает, предлагает держать его за руку, а еще нежен и добр и улыбается Се Ляню так, как будто тот больше пустой оболочки себя, — как если бы Се Лянь был кем-то, кто все еще, после всего этого времени, после вещей, которые он сделал, заслуживает доброты, — Се Лянь оборачивает свою ладонь вокруг чужой с благодарной улыбкой и без тени опасения. Это сбивающее с толку допущение — верить, что он заслуживает больше беглого взгляда; это новизна, которая оставляет его сердце дрожать в груди. Сань Лан редко отводит от него взгляд; он мягко направляет его сквозь толпу призраков и демонов на фестивале, и алые фонари над головами окрашивают алым бледную кожу. Смех и радость правят в этом городском хаосе; Се Ляню приходится обуздывать любопытство, чтобы оно не проявлялось на лице и не заставляло его теряться, к чему он часто склонен. В последнее время он делал это чаще, чем нет, и не все дороги были добры к нему. — Гэгэ это нравится? В своем энтузиазме Се Лянь почти забыл, что у него есть компания. Прошло так много времени с тех пор, как он путешествовал с кем-то. — Определенно выглядит живо, — говорит он, переставая смотреть на несколько призраков, которые предаются… ну, тому, чем бы они ни занимались. Ему лучше не знать. Человек не испытывает большого желания к тому, о чем не думает. Так что он смотрит на Сань Лана вместо этого, с его терпеливой улыбкой и мерцанием в глазах: — Никогда не думал, что призраки будут такими, такими… — Увлеченными? — Одно из слов для этого. — Воспоминания о праздниках в Сяньлэ всплывают в его разуме — калейдоскоп света и далеких звуков шума, и он в центре всей суматохи. Он никогда не испытывал эту суматоху по-настоящему, не так, как его подданные. Дистанция не беспокоила его — не вначале, когда поддерживать представление было его главной целью, и, конечно, не позже, с мыслями совсем о другом. Смерть и разрушение действительно творят чудеса с представлениями и приоритетами. — Они такие… беззаботные. Счастливые. — Мало поводов для беспокойства, когда вы мертвы. — Крошечный демон почти натыкается на них. Он останавливается в нескольких шагах, оглядывает их обоих и немедленно убегает с криком, заставляющим кровь стынуть в жилах. Се Лянь поднимает брови и у Сань Лана достаточно приличий, чтобы хотя бы выглядеть отруганным. — Я в хорошем настроении, я бы ничего с ним не сделал. Ему следовало знать, что это было слишком хорошо для правды, слишком оптимистично надеяться, что добрая душа пересечет его путь. Неудача — тяжелое бремя на его плечах, и со временем оно становится еще тяжелее; кандалы, что впиваются в кожу на лодыжке и шее, замедляют его и волочат тень по следам. Он пытался соскрести их бессчетное количество раз; он вонзал ногти в шею, пока та не сломалась, в то время как кандалы остались, какими и были. Его душа запятнана и ничто не изменит этого. — А будь Сань Лан в плохом настроении? — спрашивает он вопреки здравому смыслу, наперекор желанию верить в ложь хотя бы секунду еще, на мгновение мира больше. — Тогда все зависело бы от того, коснулся ли он гэгэ своими грязными ручонками. Се Лянь останавливается посреди переполненной улицы, и Сань Лан делает то же самое. Прохожие спешат мимо них — он не может припомнить последний раз, когда вокруг него было одновременно так много людей в одно и то же время. Неважно, что они мертвы, точно также его не заботит, что некоторые из них демоны. Улицы переполнены, на них громко и хаотично — и впервые в жизни он любит это. Правда, прошло слишком много времени, если его одинокие странствия лишь с Жое на запястье заставили его тосковать по суете городской жизни. — Я не лучше их, — тихо замечает он. Сань Лан напрягается рядом с ним, но не издает ни звука. — Думаю… — Жизнь и краски цветут повсюду вокруг них, и в пропитывающей воздух радости больше подлинного, чем на любом небесном банкете. — Думаю, ни один человек на самом деле не лучше другого. У каждого есть грань, на которой он может сломаться. У каждого есть потенциал для величия. Вопрос просто в том, чтобы найти их. Минуту или две Сань Лан не произносит ничего. Се Лянь не может заставить себя посмотреть на своего спутника. Ему следовало привыкнуть к виду отвращения и гнева на чужом лице, направленных на него — и тем не менее, они всегда ранят. Одинокая бабочка приземляется ему на нос и затем снова взлетает. Он наблюдает, как бабочка растворяется в ничто, погружаясь в серебро наручей Сань Лана. — Гэгэ слишком хорош, — говорит Сань Лан. Он снова начинает идти, и Се Лянь следует за ним. — Они демоны. Они призраки. Некоторые из них были убийцами и худшими отбросами, которые когда-либо ходили по миру смертных. Некоторые попытались бы сожрать гэгэ в одно мгновение. На гэгэ не так недавно напали. Как он может даже говорить, что он не лучше их? — Я живу уже долгое время. Сань Лан правда думает, что я не делал ничего из этого? Он поднял меч, который разрушил его собственную страну. Он купался в крови своих родных. Он был разорением и болью, он был бедой, которую принес тем, кого любил больше самого мира. — Что бы гэгэ ни сделал, уверен, у него были свои причины. Детская наивность и излишек веры в свои силы были его причинами, и избыток надежды следовал близко за ними. Он был слишком самодовольным, и вырезанный им образ обрушился, похоронив его под обломками божественности. — Они не освобождают меня от ответственности. — Се Лянь не хочет спорить, не с Сань Ланом. Не в то время, когда впервые за десятилетия с ним снова обращаются как с человеком. — Давай забудем об этом. Все в прошлом и его не изменить. — Как пожелает гэгэ. Он едва ли не почтителен, этот Сань Лан, одетый в кровь и серебро. В нем есть что-то знакомое, но память Се Ляня уже не такая, как прежде. Столетия лежат тяжестью в его сознании, размытые самим временем. — Так кто именно Сань Лан? — спрашивает он, когда любопытство затмевает его разум, и он решает не сопротивляться. — Люди здесь, кажется… — Боятся меня? — Сань Лан испускает сухой смешок. Звучит как лай и наступающая лавина, как грохот голодной земли. — Тем лучше для них. Се Лянь хмыкает и улыбается самому себе. Грустная сломанная вещь — эта улыбка. — Мне тоже следует бояться? Сань Лан замирает. Се Лянь нежно тянет его за руку, но это сродни попытке сдвинуть гору. Когда-то однажды он был способен сделать это, но те дни давно прошли. — Гэгэ, нет. Ваше Высочество. — Се Лянь глотает воздух, когда титул, который он думал больше никогда не услышать, ударяет его со всей силой грозы. Его сердцебиение — ее грохот, и прилив крови — наводнение, которое ее сопровождает. Внезапно ему снова семнадцать и он держит судьбу целого королевства в своих руках. Он — мальчик, который не знает, как лучше, ребенок, который вот-вот столкнется с последствиями собственных неудач. Он все это и больше. Иногда даже меньше. — Этот низкий слуга скорее вырвет свой единственный здоровый глаз, чем причинит вред Его Высочеству. Се Лянь смотрит на Сань Лана. Он должен возвышаться над всеми, эта загадка человека. Могущество течет с его кончиков пальцев и поджигает воздух, гнев поднимается из его тени и расправляет крылья шире и шире, пока те не закроют собой целое небо. Сейчас он сводит ладони вместе, сплетая пальцы, и наклоняет голову — и это как если бы он стоял на коленях в грязи у ног Се Ляня. Сердце Се Ляня рыдает в груди: — Сань Лан, Сань Лан, пожалуйста. — Он берет руки Сань Лана в свои. Они холодные, костлявые и больше, чем у него. Они трясутся, так что Се Лянь сжимает их в том, что в его надеждах должно быть жестом утешения. — Пожалуйста, не делай этого. Я этого не заслуживаю. — Ваше Высочество… — Я больше не бог, — говорит он, пока демоны и призраки ликуют вокруг них. Настроение праздничное и поэтому он улыбается. Как бы то ни было, он жив — это достаточно хорошая причина улыбаться. — Я умоляю Сань Лана не относиться ко мне, словно я им еще являюсь. Рот Сань Лана — тонкая, упрямая линия. Се Лянь почти хочет рассмеяться над его недовольством. Он не смеется — это было бы смехом над кровопролитием, которое он устроил века назад. — Сань Лан из Сяньлэ, разве не так? — Он даже не ждет подтверждения. — Мне следовало догадаться по одному акценту, но прошло столько времени… — Ваше Высочество, — гэгэ… — Тогда, если Сань Лан из Сяньлэ, — продолжает он, как будто не был прерван. Если он не скажет сейчас, другой шанс никогда не придет. К этому времени он уже научился хвататься за возможности, когда они появляются, потому что каждый день может быть последним. Правда удивительно, как смиряет смертность, какому болезненному уроку может она научить. — Ему следует знать, что я сделал. Ему следует знать, что я не стою… — Поклонения? Как он может даже думать о ком-то, поклоняющемся ему? — Уважения. Я скорее должен быть тем, кто преклоняет колени и молит прощения. Он умолял бы, если бы мог, если бы только это что-то исправило. Он позволил бы голодным призракам пожирать его снова и снова, если бы это значило, что причиненные им несчастья могут быть отменены. Его тело и его душу, эту оставшуюся искру божественности, слабо мерцающую где-то внутри него, куда он не может дотянуться — он предложил бы все, чтобы повернуть назад время и сказать Се Ляню из прошлого: «Ты не можешь спасти всех». — Нечего прощать, — отвечает Сань Лан. Сяньлэ в его голосе — шум ветров над холмами весной и шепот рек в разгаре лета, тишина осеннего утра и хруст снега посреди зимней ночи. Аплодисменты людей на шествии поклонения Небесам звучат эхом каждого из его слов, и громадная пустота королевского дворца звенит в паузах между словами. Сань Лан — голос народа давно мертвого, но он говорит только ложь. — Я убил каждого. Я разрушил страну, которую поклялся защищать. — Голос Се Ляня повышается, но ему все равно. Когда-то давно этот голос свергал стены; теперь бывают дни, когда он едва может слышать себя. Шепот уничтожения формирует его голос — и как могло быть иначе, когда он носит руины Сяньлэ в своем сердце, куда бы ни пошел? — Ты думаешь, это что-то простительное? Они все еще держатся за руки. Сань Лан смотрит вниз на них так, словно мог бы прочитать будущее по очертаниям пальцев. — Я думаю, — начинает он так, так медленно, и Се Ляню не хватает мужества бранить себя за то, что он был первым, кто забыл приличия и отказался от них. — что Его Высочество сделал лучшее, что мог, в худших обстоятельствах. Что он стоял на своем, когда каждый уже сдался. Что он поднял меч против воли Небес и доказал, что был лучше всех прославленных богов древности. Ох, как Се Лянь желал бы, чтобы был способен поверить ему. Было время, столетия назад, когда он отдал бы все, чтобы услышать, как кто-то говорит ему, что это не его вина. Никого не было рядом с ним в то время, потому что вес своих неудач и пришедшего с ними наказания он должен был нести в одиночку. Его судьбой было столкнуться с миром, сотворенным из грязи, и его предназначением — искать то, что никогда не могло быть найдено. Он потерял себя где-то на пути заодно и стал очередным реликтом эпохи, уничтоженной несчастьем, которое нес в себе. Не по-настоящему смертный и больше не бог, он так же выброшен, как и мусор, который собирает, но некому дать ему второй шанс. Кому подбирать утраченное и сломанное, кто вспомнит павшее, кроме него и него одного? — Это была и твоя родина тоже, Сань Лан. — Алые фонари над головой и алые одежды перед ним — он заблудился посреди моря алого, и это даже если не принимать кровь на его руках в расчет. — И я положил ей конец. — Пожелай того Ваше Высочество, я бы разрушил ее сам. — В единственном глазу Сань Лана горит огонь. Будь он не таким холодным, прикосновение могло бы так же обжигать. — Она ничего для меня не значила, никогда. И чем Сяньлэ было, в конце концов, если не жалким стадом неблагодарных ублюдков, которые повернулись спинами к своему богу? Так много страстности, так много решимости — вознесись он, Сань Лан мог бы стать вселяющим ужас богом. Впрочем, Се Лянь не знает, что он такое, и основанные на отсутствующей удаче догадки никуда не приведут. Что важно, так это то, что Сань Лан — власть, окутанная багряным и серебром, и он — присутствие, которое заставляет мир дрожать. И он держит руки Се Ляня подобно сокровищу. Се Лянь никогда не был хорош с возможностями. Он брал меч и разрубал их на куски, складывая те в судьбу своими руками, какой бы несчастной она не доказывала себя впоследствии. Сейчас он думает о причинах за поведением Сань Лана, которое не могло бы быть простой насмешкой или местью. Посреди всех идей одна выделяется так резко, что тянет поверить в нее, какой бы невозможной она ни казалась. Однажды Се Лянь рассмеялся бы, схватился за невозможное и превратил в реальность несмотря на все; теперь он с нежностью берет невозможное в ладони и баюкает его искру в сердце, надеясь вопреки надежде, что оно расцветет. Он молился бы, если бы только был бог, который стал его слушать — если бы только он не знал, как глухи бывают уши Небес. — Я все еще чувствую кого-то. — Голос Се Ляня не больше шепота, как и его божественность. — После всех этих лет, после всего этого, кто-то все еще есть. Может ли это… — Взгляд Сань Лана сосредоточен на нем и Се Лянь тонет. — Мог ли это все время быть Сань Лан? — Не имеет значения, как много лет придет и уйдет, я все еще буду верить. Ваше Высочество, я навсегда твой самый преданный верующий. Его слова — как мечи, пронзающие сердце Се Ляня, как немыслимый вес неудач, который он несет с собой все эти столетия. — Сань Лан, я… я… — Не стою этого, не заслуживаю, потерялся в океане собственных ошибок. — Тебе следовало забыть меня давным-давно. Руки Сань Лана в конце концов перестают трястись. Он устойчив сейчас, недвижим — опора и маяк для потерянных. И Се Лянь потерян, потерян, потерян. — Ваше Высочество, — Сань Лан потирает пальцами вдоль линии зарубцевавшихся костяшек Се Ляня. Это утешительный жест, и Се Лянь не чувствовал такого рода утешение с тех пор, как… Он даже не знает. Он предпочел бы не останавливаться подробно на прошлом, если этого можно избежать. — Я никогда не забуду тебя. Ты для меня единственный бог. Се Лянь смотрит на него, на мужчину, который носит кровь и власть как вторую кожу, на его искреннее выражение и умоляющий взгляд. Он отводит прядь волос от лица Сань Лана. Становится видной черная повязка на глазу, простая и ничем не отличающаяся. Вздох, подобный раскату грома, прорезает воздух — он не знает, кто его испускает. Это могли быть оба они одновременно. Он обхватывает правую щеку Сань Лана. Глаз Сань Лана расширяется, когда он неуверенно кладет руку поверх руки Се Ляня. — Ты — ребенок, который упал с городских стен, — говорит Се Лянь. Есть вероятность, что он неправ; есть вероятность, что все это не больше, чем совпадение. Преследующее его невезение могло бы обеспечить, что это просто ошибка и смущающее допущение. И все еще, глубоко в изношенном сердце, Се Лянь знает. — Мальчик из храма. Подросток-солдат. Безымянный призрак. Сань Лан приоткрывает рот, но не произносит ни звука. Проходит вечность, прежде чем он кивает. Ничего больше, ничего меньше — и все же сердце Се Ляня поет. Оно легче теперь. Спокойнее. На какое-то мгновение принца развлекает возможность быть в безопасности в месте, где безопасность меньше всего может быть найдена. — Ты вырос, — отмечает он ласково. Ушли оборванный ребенок и усталый солдат, слишком молодой для сражений. На их месте стоит мужчина — не менее пылкий, не менее преданный. — Я повторял тебе забыть меня. — Я никогда не забуду тебя. — говорит Сань Лан с горячностью, которая выходит за пределы простой решимости. Его голос — сила природы, единственная постоянная в вечно меняющемся мире. Се Лянь думает, что его вера могла бы сотрясти Небеса. Удовлетворение шевелится в его сердце. Оно теплое и довольное, греется как кот в тепле божественности, какой бы крошечной та ни была. — Я стар, — отвечает он Сань Лану. — и бессилен. Мне нечего дать тебе в ответ на твою преданность. — Все, чего я когда-либо хотел — защитить Ваше Высочество. — Страсть Сань Лана — инферно, пылающий погребальный костер, который освещает самую холодную из ночей. Се Лянь так устал от холода. — Видеть Ваше Высочество счастливым и в безопасности, пусть даже издали, моя величайшая мечта. Чего бы ты ни хотел, я сделаю это для тебя. Если ты захочешь, чтобы я оставил тебя в покое, я уйду. Если ты захочешь, чтобы я принес смерть и разорение на Небеса, я сделаю это. Просто скажи слово и оно будет исполнено. Власть — волнующая вещь, а власть над другими — опаснейшая из всех. Когда-то однажды Се Лянь думал, что мог бы творить с ней чудеса, и три мира рассмеялись, когда он узнал глубины своих ошибок. Только сейчас это кажется правдой. Только сейчас это кажется в его силах. Жаль, что он давно уже не хочет больших вещей. Забытые вещи — маленькие, утраченные в волнах времени. Он нагибается и подбирает их, и в его ладонях они умирают. Чудо, что Сань Лан не умер, когда Се Лянь держал его на руках. Хрупкий и слабый мальчик, такой же потерянный, как бог, за которым он выбрал следовать. Слабого мальчика нет больше, но Се Лянь не так убежден в том, что Сань Лан не потерян. Если бы он не был, Се Лянь, наверное, мог бы никогда не найти его снова. — Знаешь, Сань Лан, — говорит Се Лянь сейчас. Он позволяет своей руке опуститься — Сань Лан делает движение, чтобы взять ее, но под конец передумывает. — Думаю, я просто хотел бы… остаться здесь немного. Если можно. Сань Лан протягивает руку — в ней маленький белый цветок сияет ярче всего вокруг них. Се Лянь поднимает глаза и видит улыбку; мягче любой из тех, что ему посылали. Нежно, бережно, он берет цветок и дышит мелодичным ароматом. Пахнет, как солнечный день и воспоминания юности. — Все, что гэгэ пожелает, — откликается Сань Лан и предлагает руку. Се Лянь вкладывает в нее свою и позволяет себя вести. Цветок в его руке не забыт, как и не потерян, и он дорожит им все больше. На кратчайшее из мгновений он думает, что может быть наконец найденным.