Пациент

— Алё? — Сонный голос хрипел в трубку. Достоевский стоял на эскалаторе, спускаясь в метро. — Доброе утро! Ну что, надумал ехать? — звонкий старческий бас и смех звенел из динамиков телефона. Долгая задумчивая пауза. Фёдор настроился на отказ, как его собеседник добавил. — Как приедешь в больницу, сбегай ко мне в кабинет. Давай, до встречи дружок. — сориентировался быстро в свою пользу Очи Фукучи. Это логичный и правильный поступок ведь в живую отказаться сложнее. Брюнет лишь вздохнул в ответ, выключив телефон, положил устройство в карман серого бархатного пальто. Он решил для себя, что никуда не поедет. Точно не в этом году. У него не то, что много работы, только совсем недавно получилось работать с новым пациентом. Не самое лучшее время сбагривать больных другим. А ещё реакция Николая очень пугала. Просчитав примерно исход событий, которые могут произойти из-за его отсутствия. Не дай бог Гоголь покажет свой характер какому-нибудь замещающему психиатру, так его просто напросто поставят на ноотропные препараты. И тогда у этого клоуна не будет возможности выкарабкаться из этого мира медицины. Он умрёт в этих злосчастных железобетонных клетках, а ведь у него есть все шансы и огромный потенциал стать нормальным человеком. Быть счастливым артистом. Его харизма его выручит. Его смекалка поможет. Не хочется убивать эту душу. Не ожидая от себя, сделал вывод русский. Неосознанно проснулся интерес к этой душевно больной книжке. Добравшись до своего рабочего места, он отдал гардеробу своё пальтишко и сразу же направился решительно к директору. Постучавшись и открыв дверь в кабинет, он зашёл. — Здравствуйте, можно войти? — его глаза увидели сразу трёх директоров. Разных корпусов. Ох уж этот хитрый старикашка. Это даже позабавило и раззадорило мужчину. — Да да да! Феденька присаживайся. — проговорил Фукучи. Показав рукой на место напротив себя. Огай Мори смотрел на русского приветливо. Юкичи Фукудзава был погружен в бумаги. Фёдор сел на указанное место. — Чаю? — Спросил Старик, давя на слабости подчинённого. — Спасибо, но откажусь, я сразу же после беседы пойду на обход. — Отказался от душистого напитка. Мори влез диалог, тем самым, спровоцировав Фукудзаву, серые волчьими глаза строго, на миг, посмотрели на рядом сидящего коллегу. — Ох, да! Сегодня мне доложили, что на вашем попечении пациент ночью нажал на кнопку для спец. работников. Поразительно, он тут всего неделю, а уже сотрудничает с врачами. Такой покладистый. — Внезапная похвала пошла в сторону русского. Глаза Фёдора на секунду округлились. Ясно… сегодня Чуя дежурил. Вот почему это отделение знает раньше всех о каких любо происшествиях, но о каком больном говорят? Неужто о Николае? Остальные прибыли намного позже. Может с кем-то попутали с их прикрепленным куратором. Гном, видно, ошибся указав его в этом отчёте. — Понятно, я ещё об этом инциденте не осведомлён. — проговорил спокойно психиатр. Мори продолжал влезать в диалог. — А ещё я знаю, что вы планируете в этом году выписывать Александра Сергеевича? — — Да, планирую. Конечно, с ежемесячной консультацией, находящегося под строгим учётом. — фиолетовые и аметистовые глаза смотрели друг на друга в самое нутро души, оба брюнета ни на секунду не отводили взгляд. — Мистер Очи Фукучи, я пришёл чтобы поговорить с вами насчёт командировки, которую вы мне предложили. — Внезапно Достоевский переключился на основного его вышестоящего директора. — Да, да! — Всё внимание было направлено на подчинённого. — Я отказываюсь ехать. Прошу меня простить, если не оправдал ваши ожидания. — Тонкие губы осторожно говорили эти фразы. Долгая тишина окутала помещение. — Порой нужно прислушиваться к своим работникам. — внезапный совет сказал глава всего учреждения Юкичи Фукудзава, адресовывая своим коллегам и защищая выбор и решение психиатра. — Ясненько. — Старик со шрамом на лице улыбнулся. — Ну, ничего не поделаешь. Фёдор ты прав, каждый год ездить неправильно! Нужно и другим дать поучаствовать! — Ох уж ты мой засранец. — Внезапно бедный худощавый мужчина был зажат, рука бывшего военного психиатра терла его макушку игриво. Какой детский сад, думал про себя Достоевский. — Я могу идти? — спросил, пытаясь уйти с этих наказуемых объятий. — Иди, иди работяга. — Отпустил психиатра. Было уже 7 часов вечера. Фёдор погрузился в серьезные размышления о сказанном утром. Сегодня он взял чемоданчик с различными медикаментами и решительно шёл к последней, на сегодня, палате. Дверь открылась, он вошел в кабинет. Атмосферу сразу ощутила каждая клетка тела. Каково было его удивление видеть укутавшегося больного. — Здравствуйте. — проговорил спокойным и тихим тоном доктор, думая и проверяя, спит ли пациент. Николай услышал знакомый голос. — Уходите. Всё со мной норм. — — Очень правдоподобно. — пошутил малозаметно Фёдор, подходя ближе к койке. — Дайте что ли посмотреть на ваше личико. Чтоб я точно убедился. — Слова психиатра били проигнорированы. Покрывало не шелохнулось. Фёдор вообще не ожидал такого поведения от такого темпераментного мужчины. Он сел на край койки. — Мне утром доложили, что вы сотрудничали с врачами. Вы видели что-то? Насколько были сильны ваши галлюцинации? Мне нужно знать какую дозу таблеток повысить. — — У меня их не было. — пробубнил честно Коля. Психиатр удивился. — Зачем же вы дали себя колоть? — типичный вопрос не заставил себя ждать. — Чтобы утихомирить мою жгучую боль в области груди. — всё также был кристально честен больной. Туберкулёз? Внезапно пронеслось в голове врача. — Надо пройти Флюорографию. — молниеносно был сделан вывод. На что был в ответ томный вздох, наполненный горечью. Гоголь убрал ткань, что так старательно скрывала его от света, повернулся набок в сторону сидящего. Фёдор мгновенно увидел глаза пациента. Они красные, воспалённые. Он плакал? Взгляд был уставшим. — Я знаю, что вы уезжаете в Токио. Так смешно, я только недавно оттуда, ахаха. — сказал дрожащим голосом пациент, в конце ядовитым смешком. Достоевский удивился. Сегодня все его неоднократно удивляют, как будто специально назло. — Не знаю, кто вам такое сболтнул, но я никуда не еду. Вместо меня нашли другого специалиста. — Улыбаясь проговорил врач. — Вы врёте. — утвердительно и так убежденно прозвучало от шута. — Да что вы? Ну тогда не удивляйтесь видеть меня каждый день. — Глаза гетерохромика яростно посмотрели на гостя. Он сменил позу с лежащего на сидящую, смотря в эти фиолетовые глаза. — Издеваетесь надо мной… — внезапно заскулил акробат. Слёзы вновь пошли по щекам больного и вызвали бурную реакцию у врача. Ледяные пальцы прикоснулись к щекам вытирая их. — Да что вы как маленький?! Что вы плачете. Прекращайте. Мне принести вам водички?! — совсем не понимая такие эмоции, спохватился брюнет. — Не надо…- мужчина положил свою головушку на фарфоровое плечо. — Я хороший пациент? — внезапно был задан вопрос. — Да. Сегодня вас похвалило начальство. — подбодрил психиатр. — Правда? — удивился шут, приподняв голову. — А вы меня наградите? — тон и настрой изменился как по щелчку. — Гулять пойдём?.. ну поздновато. Но почему бы и нет. — уже хотел вставать с койки Достоевский. — Нет!!! Я не хочу на свободу! — внезапно проговорил умалишённый. — Вы отняли её. Я вас за это ненавижу, но вы единственный, кто видит меня таким какой я есть! За это я вас и люблю. — проговорил судорожно. Руки немного дрожали, они схватились за медицинский халат. Голова прижалась к этому халату и опустилась. Какое жалкое зрелище, мог бы подумать прохожий, если бы шёл мимо, не зная о болезни этого человека. Фёдор вздохнул жалостливо и сел на место, где сидел. — И что же вы хотите? Конфетку принести? — спокойно предложил Фёдор в знак поощрения. — Да, хочу что-то холодное и сладкое… — пробубнил. — Мороженное… слишком холодно, рисковать вашем здоровьем не хочу. — Внезапно к нему прижались телом. Он почувствовал что-то уже знакомое до безумия, после прошлой встречи. Маленькая паника пробежалась по худощавому телу. — Если я скажу какое лакомство я хочу… мой психиатр откажется от меня. — проскулил циркач. — Вы абсолютно правы. — Фёдору по-хорошему надо бы уходить. Но тогда он точно задумается о переводе пациента и о снижении рабочей ставки. Этот поступок заставил бы его задуматься об увольнении. Но пациент не хватал его и не валил на койку, как это было в прошлый раз. Он судорожно прижимался к тонкой хрупкой спине. Весь, дрожа от того, что дотрагивается до психиатра. Фёдор повернулся к Николаю. Неожиданно для обоих, ледяные руки прижали тело к себе. — Уверен у вас самый настоящий тактильный голод. Это нужно внести в базу и характеристику. — его рука нежно прошлась по белоснежной косе. Акробатические руки взаимно прижали психиатра намного крепче к своему телу. Горящие губы и дыхание коснулись до крысиного тонкого ушка. Отчего Фёдор машинально зажмурил глаза. Эта харизма и пленяющее горящее тепло. Так раздражало. Достоевский понял, что — это не есть хорошо. — Я готов расстаться с жизнью, ради вас! — Внезапно сказал светловолосый. Его губы прикоснулись к бледной шее, одаривая поцелуями и уже настраиваясь оставить засос, но его приостановили и не дали этого сделать. — Запросто готов распилить себя по полам! Вы знаете такой фокус? — мямлил он прижимаясь. — Хах… буду иметь ввиду — растеряно проговорил доктор понимая, что сам дал пациенту разрешение распустить руки. Чувствовал, как что-то твердое терлось об его халат. Это было очевидно. В мозгу звенела мысль, ему пора в отставку. — Мне нужно идти… — осмелился сказать брюнет. Как же не хочется отпускать. В ответ были слышны томные вздохи. Жилистые руки с трудом отстранились. Как же жалостливо актер играл. — Ладно… — подался русский. Его ледяные руки оказались на паху пациента. Удивлению беловолосого не было предела. Ледяная рука заползла в интимное место. — Лягте и не смотрите на меня таким ошарашенным взглядом… вы меня стыдите. — кое-как сказал замечание брюнет. Всё было мгновенно выполнено. Разные и непохожие друг на друга глаза сверкали и блестели. Николай помог своему искусителю и приспустил белые тканевые штаны вместе с нижним бельём. Что я творю, задавался в который раз Фёдор. Так легко поддаться его обаянию. Позор и призрение к самому себе. Тонкие пальцы взялись за вставший и пылающий орган. Фиолетовые, темные, как омут, глаза рассматривали большое достоинство пациента. Неудивительно, что было утром так больно и плохо. — Ах…- вырвалось из уст Николая. — Я буду… самым лучшим вашим пациентом… — сам себе в бреду шептал он, толкаясь в руку, что так робко осмелилась дотронуться. На лице не пышущего здоровьем врача появился небольшой румянец. Глаза начали бегать, а голова и вовсе отвернулась в противоположную сторону. Две большие горячие ладони прижались к бедной дрожащей руке, помогая и прижимая к чувствительной части тела. — мх… вот так! — простонал Гоголь, закатив глаза и приоткрыв рот. Хрупкая рука все больше чувствовала обильно выделяющуюся, природную смазку. Как же к его руке ластились. Это было невыносимо. Неужто это тот самый рычаг давления и тот самый подход к пациенту, который был настолько действенным? Точно ли этот метод он искал?