Eros: отвергнутые

      

Наблюдения, наживки, невкусная правда и телохранители для убийц.

Ценители искусства способны восторгаться произведением долгие часы, потому как пытаются увидеть больше, чем являющаяся им поверхность. За любым штрихом может быть скрыто куда больше одного следа. Стоящий в середине комнаты следователь разделяет данное убеждение, уже достаточно длительное время безотрывно водя взглядом по стене, где скульптор восстановил всю последовательность случившихся смертей. Занимательная картина. — Мистер Хаунд, — очередной полицейский отвлекает от изучения прибавившихся улик, вынуждая следователя незаинтересованно обернуться. — Один из студентов настаивает на срочной личной встрече. Учитывая немедленно состоявшийся арест скульптора, несложно догадаться, кто настаивает на безотлагательной встрече. Тот, с кем следователь мечтает побеседовать не только как со свидетелем. — Все личные встречи отныне через допросную, — отрезает мистер Хаунд, возвращаясь к собранным покойным студентом уликам. Хосок нашёл убийцу. И, видимо, где-то допустил ошибку и случайно дал ему понять, что близок к его раскрытию. Мистер Хаунд выехал из столицы, как только получил последнее письмо, в котором Хосок признался, что находится в шаге от обнаружения убийцы и намеренно признался в этом перед Чонгуком. Положил наживку в капкан для убийцы. Наживка сработала. — Чонгук его не убивал! Отчаянный голос упомянутого Хосоком писателя доносится приближением из коридора, где студент проник на закрытую территорию вопреки запрету через полицейских к следователю. Юнги просачивается через пытающихся его задержать и останавливается в проёме двери, цепляясь взглядом за мистера Хаунда и письма в его руке. А вот и личный спусковой крючок Чонгука. — Вы не можете повесить все обвинения только на него! — Юнги уклоняется от очередной попытки поймать его и проходит ближе к следователю. — Мы вчера были вместе, моих показаний недостаточно?! — Всю ночь? — уточняет мистер Хаунд. — Нет, но… — Значит, нет. Ещё на первом допросе, когда нашли виолончелиста, Юнги понял, что следователь из иного круга охотничьих: мистер Хаунд смыкает челюсть на шее убийцы и не отпускает, пока не перегрызёт её. Сейчас у него есть все основания вонзить клыки в Чонгука. Хосок был найден в полном соответствии с чертежами скульптора. Теми, которые Тэхён посоветовал сжечь, и чей скелет к этой фигуре разбил прямо перед его создателем. «Остановиться сейчас будет лучшим решением, чем бездарно потратить месяцы работы на полное ничтожество». Кто-то потратил всего лишь ночь. Воссоздал точную копию задумки Чонгука, чьи наброски в тот день пропали из аудитории. Никто тогда не обратил на это внимания: все были заняты первым убийством виолончелиста. — У вас нет прямых доказательств, что это был Чонгук, — рычит Юнги, напоминая об уликах, основанных лишь на теориях и письмах от Хосока. — Вы не имеете права арестовывать его, как убийцу… — Однако сам Чонгук считает иначе. Подозреваемого не пришлось даже искать – скульптор сам сдался. Вытянул ободранные руки и попросил вывезти его отсюда. Академия так просто не отпустит лучшего кролика, а потому она замела следы своего убийцы, не оставив улик более тех, что подкинуты нарочно. И мистер Хаунд, тщательно проверивший все места преступлений, включая комнаты покойного студента и скульптора, удостоверяется в таланте Хосока. Он написал исключительно точный психологический портрет. Их убийца преследует определённую цель. Он привлекает к себе внимание, и далеко не всеобщее. Даже его случайные жертвы, такие как незапланированный Кибом, испортивший его планы, и вмешавшийся Хосок, обнаруживший его истинную личность, выглядят искусными и логически завершёнными. Использование места и метода убийства для Кибома кричит мотивом мести и подписано рукой скульптора. Кто-то ради любопытства пытался подсчитать количество дырок в его теле. После трёх сотен сбились, и гробовщик потребовал вернуть труп в его гроб. Похоронена ещё одна загадка. — Буду признателен, если вы явитесь на допрос в назначенное время, — приглашает мистер Хаунд писателя. — И лучше вспомните, где были вы во время всех убийств, Юнги. Подобному давлению, оказанному на писателя, позавидует сама смерть. Юнги считается одним из подозреваемых. Изучив теорию Хосока о спусковом крючке, который пробуждает в скульпторе убийцу, мистер Хаунд выскреб ещё одно предположение, по которому убийц всегда было двое. Если дополнить картину тем началом, указанным на стене комнаты с первым убийством без вести пропавшего Хёнсока, то это ещё больше укрепляет версию работы в паре. Хёнсока убил Чонгук и, судя по пропавшим зубам, трофеи стоит искать в озере или потребовать содействия у всех имеющихся Давидов академии. Чонсока, который искал своего без вести пропавшего старшего брата, пришлось умертвить и имитировать самоубийство, подставив запиской декана Бутчера. И этим убийцей был Юнги, который первым узнал, что Чонсок нашёл убийцу брата – Чонгука. Судя по взаимоотношениям скульптора и художника, последний из которых вступал с виолончелистом в интимную связь, Чонгук в порыве ревности мог пойти на изощрённое убийство для демонстрации своей собственности – Тэхёна. Он хочет убить художника своими руками, никому иному не позволит. Как только Кибом понял, что его возлюбленного убил скульптор, он сделал неудачную попытку отмщения, которая стоила ему жизни: Юнги это нападение на Чонгука так просто не простил и возвратил зеркальным отражением шрамов. Кто из них убрал Хосока, пока остаётся загадкой. Однако следы потенциального сопротивления жертвы написаны полосами от ногтей на художнике и очередными гематомами и разбитыми руками на скульпторе. Писателю, для которого любая царапина может стать причиной самой нелепой смерти, было бы затруднительно противостоять попыткам защиты. Если только Хосок не доверял ему настолько, чтобы встать к писателю спиной. Чонгук думает, Хосок вполне бы мог позвать убийцу, чтобы рассказать ему о составленном портрете и спросить, оказался ли он прав. Хосок бы встал спиной к любому из маленькой трагедии: для него не имело значения, кто его убьёт. Рано или поздно это было бы общество или огонь. Смерть от рук одного из тех, кого Хосок считал семьёй, было для него лучшим освобождением. Больше всего Хосок боялся остаться единственным выжившим. Чонгук боится почти того же. Боится остаться единственным выжившим, оказавшись убийцей. Он смотрит на свои разбитые руки, обнятые оковами вовсе не скованных им колец на запястьях, и отчётливо помнит, где их разбил. Стены особняка художников пытались снять с него скальп. Соперничали с его отцом. Чонгук помнит, как щипало, когда Юнги поливал его руки алкоголем и слезами. До сих пор не понимает, почему; Юнги давно знал, что подножки ему ставит родной отец, а не смерть. Прошлой ночью писатель вернулся в академию таким же разбитым, как скульптор и художник, только по-своему. Чонгук не помнит приглашения Хосока на встречу, но точно помнит, как разошёлся с Юнги. Попытка несовершённого убийства прервалась отсутствием Тэхёна на своём месте: гений знал, куда Чонгук точно не вернётся, а потому прятался в его комнате. Они все что-то упускают. Что-то, что прячется у всех на виду. — Пришёл в себя? Прервав болезненную тишину, мистер Хаунд оставляет дверь допросной открытой и кивает задержанному студенту на выход. Любезно предложенное в этот раз ведро остаётся нетронутым, пока Чонгук поднимается и прячет что-то в карман. Подкинутое Хосоком заболевание внесло в поведение скульптора некие ясности. Собрав в кудрявом затылке по пути взгляды знакомых полицейских, Чонгук встряхивает головой и покрывается мурашками ссыпающихся по позвоночнику подозрений. Рано заболели кости: их слишком часто перемывают. Сплетнями и алкоголем. Дурью. Захотелось курить. Тэхёна не задержали, хотя на нём тоже нашли свежие следы гематом, от него тоже пахнет кровью. Чужой и своей: он поделился ей с Чонгуком через поцелуй. Возникшее на долю секунды чувство, что его ведут на перекрёстный допрос с Тэхёном, скрипит открытой клеткой рёбер и сбивает шаг в коридоре. Кажется, до этого его заперли в допросной, потому что Чонгук сам просил об этом. Почти на грани истерики ещё в академии, когда вышел навстречу и протянул руки. Боится, что убийцей всё же окажется он и, раз смог убить друга, сможет убить и единственное живое. К счастью, его пропускают во всего лишь захламлённый кабинет, выделенный специально для столичного следователя; город гостеприимством не располагает. Убийцы здесь ненавидят делить добычу. — Не поделишься мыслями? — интересуется следователь, кивая в сторону снятой со стены Чонгука карты с убийствами – его личного с Юнги расследования. — Или мне попросить об этом Давида? Мистер Хаунд небрежно двигает в сторону коробки и папки, освобождая место на столе, чтобы присесть на край и насладиться кропотливой работой изъятья улик. Чонгук находит чужеродный почерк – нарисованный крест рядом с Чонсоком поставил не он. Это место убийство Хосока. — Как так вышло, что Хосока убивают там же, где нашли несколько лет назад Чонсока? Та же аудитория, то же место. Рабочее место Чонгука. Следователь бросает перед студентом его же наброски для выпускной работы, кем-то украденные той самой ночью, когда обнаружили виолончелиста. И оставляет рядом фото Хосока. Точь-в-точь. Вместо предсмертной записки – потерянные чертежи. Железный скелет для скульптур в виде прутьев служит теперь Хосоку позвоночником и костями в проткнутых руках. Тонкая леска поддерживает изгибы тела и впивается в кожу, разрезая её без лезвий. Под отколупавшимся воском видны ожоги и пепел. Хосок слился в единое целое со своей одержимостью к пламени. Если это был Чонгук, он, должно быть, плакал вместе с ним: Хосок – воском свечей, скульптор – виной. Заблудшую душу убивали без предыдущей жестокости, с какой-то жалостью. Ничего не взято: ни глаз, ни языка, ни сердца. Этой души не должно было быть в академии искусств, она не его гробница. Убийца это учёл и обошёлся удушением – Хосок и правда повернулся к нему спиной. — У Вас есть закурить? Звучит как последнее желание. Если Чонгука в итоге отправят на виселицу или электрический стул, он попросит то же. Или свёрток, в зависимости от вида смертного приговора. Мистер Хаунд любезно отрывается от нового вида допроса без пристрастий и достаёт из ящика новую пачку отравы, протягивая ту Чонгуку. Грех не накормить голодного студента. Звон браслетов и наручников звучит стальной насмешкой и напоминанием о забытой в утопленном пальто зажигалке. Если её не забрали русалки, то находка этой вещи может обнять подозрениями Тэхёна, которого здесь нет. — В голове Давида нет зубов, — признаётся Чонгук, подкуривая от зажжённой для него спички. Хосок тоже зажигалки не признавал. Он носил в ботинках коробок спичек и наслаждался треском дерева. Залить Хосока воском было подходящей под него идеей. — А где они? — интересуется мистер Хаунд, постепенно двигая скульптора к признанию или срыву. Его отец в физическом насилии не признался. Открытая правда походов сына в кабаре стала решающим поводом вычеркнуть бездарность из завещания и отречься от единственного ребёнка. Мистер Хаунд учуял ложь. Побои от отца не к месту подтвердились. — Я их не забирал, — признаётся Чонгук, облокачиваясь бёдрами о стол. — У меня никогда их не было. Чонгук никогда не возвращался за зубами Юнги и не прятал их в голове Давида. Он просто так считал, потому что потрясение от страха потерять Юнги стёрло из его памяти значительную часть происходящего. Те зубы, напоминающие о себе всякий раз, сто́ит только забыть про них, всегда принадлежали Хёнсоку. Те, что рассыпались в комнате заблудшей души, удалось собрать и спрятать в скворечник. Скворцы там всё равно никогда не жили: в общежитии выживают лишь дегустаторы-крысы и голуби. Если те, конечно, не перепутают птичник и не залетят в окно комнаты. — Пойми вот что, Чонгук, — после непродолжительной паузы вновь говорит мистер Хаунд, — я не считаю тебя убийцей. В этот раз. То, что Хосока убили на твоём рабочем месте по твоим чертежам в тот самый момент, когда он нашёл убийцу, ещё не доказывает, что это был ты. Сверкнула безобразная усмешка. Шрам на лице скульптора убивает всё доверие к нему. — И что вы хотите от меня? — Чонгук переводит взгляд со следователя на фотографии и рисунки жертв изощрённого искусства. — Что, если всех их убил я? — Однажды ты облажаешься, — в непоколебимой уверенности заверяет мистер Хаунд, — поверь, даже самые опытные и искусные убийцы совершают ошибки. Ты не исключение. Девиз современного общества: ты не исключение. Здесь его учат с самого рождения и заставляют произнести вместо первых слов. — От тебя мне необходимо лишь содействие, — уточняет следователь, — и периодические отчёты. О чём-угодно, всё, что заметишь, даже если чьи-то слова покажутся тебе просто странными. — Хотите, чтобы я следил за своими друзьями? — А они у тебя есть? Кибом не успел добить Чонгука, поэтому этим занялся мистер Хаунд, решивший сделать из главного подозреваемого наживку для второго убийцы. Как-то Хосок предложил сделать Чонгука приманкой и поддаться на манипуляции убийцы, чтобы перехватить у него контроль. Оказывается, этим же он поделился со следователем, который намерен поймать Юнги, используя Чонгука как провокацию для писателя. То, что между ними особая связь, заметно по показаниям невиновности от Юнги в защиту Чонгука и по строчкам в психологическом портрете. Убийца рождён пять лет назад. Один из них был для другого кнопкой запуска и превратился в спусковой крючок. По безэмоциональной реакции Чонгука, докуривающего сигарету так, будто она последняя в его жизни, следователь понимает, что предложение пришлось не по вкусу. Однако оно лучше, чем обещание засадить его на время расследования к таким же ублюдкам и насильникам, где смертная казнь может произойти раньше запланированной. Чонгуку не оставляют выбора. Ему даже не предлагают смягчения приговора, если он поможет поймать второго убийцу. «Только не пускай себе пулю в висок от безысходности, когда посмотришь убийце в глаза». Возможно, у следователя наконец совпали взгляды с Тэхёном, который с первой встречи предложил раскрыть за полицейских убийство. «Ты хочешь думать, что это не Юнги». Подозрительно, что мистер Хаунд решил обратиться за помощью не к художнику, а к скульптору, хотя на это нет причин. Если только… — Вы считаете, я убиваю вместе с Юнги? Чонгук не гений, способный по отсутствию кольца и безвкусной запонке на костюме следователя понять, что у него есть дочь, которая не воспользовалась помощью продавца, чтобы подобрать более подходящий подарок, и приобрела наспех от смущения то, что бросилось в глаза. Не тот гений, который станет рассматривать грязь от подошв дорогих туфлей на ковре и заметит шерсть от разных собак на пальто. Но Чонгуку достаточно информации, чтобы понять, кого теперь считают соучастником его преступлений. — Это – шанс доказать свою невиновность, — следователь подтверждает верное предположение своими словами. — Если окажется, что убийца действительно подставляет тебя, этот арест заставит его думать, что всё идёт по его плану. Учитывая эту версию и твоё сотрудничество, у тебя есть возможность оправдать себя. Воспользуйся ей. — С каких пор убийцам, — Чонгук сбрасывает пепел сигареты, намеренно громко звеня наручниками, — позволяют участвовать в охоте на самих себя? — С тех пор, как Хосок начал делать то же самое: он открыто называл убийцей тебя, а сам следил за реакцией остальных. «Мы смотрели не в ту тьму». Хосок изначально провоцировал Чонгука и в то же время искал убийцу. Прорабатывал обе версии. Одна из них оказалась правдивой. Пока все отворачиваются от Чонгука, следователь даёт непозволительный шанс доказать свою невиновность и найти настоящего убийцу. Позволяет продолжить собственное расследование и оправдать Юнги. Пока все будут видеть мнимое обвинение Чонгука со стороны полиции, сам Чонгук сможет загнать убийцу в его же ловушку. В личном списке неизменно находятся три имени. Мистер Хаунд, не заметивший в скульпторе протеста на данное предложение, достаёт из кармана ключ от наручников и снимает пару железных колец с запястий потенциального душевнобольного серийного убийцы. Как наивно. Хосок бы сказал, этот риск может оправдать результат. Ему виднее. — Твоё освобождение не означает моего доверия к тебе, — напоминает следователь, — ты всё ещё первый среди подозреваемых. За каждым твоим шагом будет слежка: в академии, дома, в кабаре. А после я добьюсь закрытия территории академии, откуда для убийцы не будет выхода. — Вы совершаете ошибку, — проговаривает Чонгук, туша сигарету о собственную подошву. — Запирая убийцу на его же территории, вы накрываете для него шведский стол. Вызывает интерес не столько вопрос, откуда студенту знать о шведском столе, сколько его взгляд на попытку создать безвыходную ситуацию. Это ошибка – закрывать убийцу в клетке с кроликами. Чонгук знает, он сам позволил запереть себя в библиотеке, предоставив себя на блюдечке. Даже сейчас, отпуская скульптора с допроса и чересчур короткого ареста, они не делают ему лучше, не выпускают его на волю – Чонгука в академии сожрут живьём. Однокурсники – за личность убитого, Бутчер – за место убийства, маленькая трагедия – за… предательство. Чонгук обещал Хосоку взять его на поджог своего дома и родителей и не выполнил своего обещания. Такое в маленькой трагедии не прощается. Они могут лгать обществу, обманывать друг друга, но не предавать доверие. «Следующее своё убийство я посвящу тебе». Хосок, должно быть, оказался прав: Чонгук лично убил виолончелиста, выдавил те глаза, которые не должны были видеть его, и вырвал язык, чтобы Тэхён увидел выполненное обещание. Кажется, Хосок нашёл что-то ещё, помимо клептомании. То, что могло бы объяснить, например, провалы в памяти и подброшенные в его карманы вещи. Чонгук начинает сходить с ума. Тесто в голове просит пули и вспомнить, звал ли Хосок его на встречу, как всех остальных. Он точно помнит, что не возвращался в учебные кампусы академии и общежитие, а пошёл по запаху крови. Той крови, которую не должен был вкушать, потому что жажда задушить гения обострилась прошлой ночью до безрассудного желания найти его. Находится не он. Академия встречает скульптора наполненными ужасом взглядами, ножами в карманах и скрипачом, нервно выкуривающим отобранные сражением сигареты. На пальцах жжётся ровный след от капкана. Любитель лёгкой добычи найден. — Где Юнги? — интересуется Чонгук, особо не надеясь на ответ. Они не виделись со вчерашнего вечера и пересеклись лишь утром у общежития. После обнаружения Хосока Юнги за Чонгуком даже не пошёл, но он должен знать, что стал следующим подозреваемым после самого Чона. — На допросе, бессердечный ты ублюдок. В чём-то Чимин оказывается прав: сердце так и не нашлось. То, что Юнги уже находится на допросе, плохо. Ещё хуже, если будут спрашивать про упомянутые зубы, озеро и с каких пор скульптор теряется во времени. Дело о пропавшем без вести возобновят и перепишут под убийство. Его закроют быстро, в отличие от происходящего в академии сейчас; нынешний убийца зашёл слишком далеко. Он не должен был касаться последнего святого, что у них было, – одного из них, обречённых на раннюю смерть. — Не втягивай в это Юнги, — просит Чимин, переступая через свою гордость, — оставь его в покое. Желательно живом покое. Чимин был тем, кто схватил писателя в аудитории и не позволил последовать за убежавшим Чонгуком. Теперь, когда раскол в маленькой трагедии из подозрений перерос в реальное убийство одного из них, Чимин не позволит Юнги продолжать находиться в непосредственной близости к скульптору. Скрипач и так постоянно присматривал за ним – ходил в кампус к художникам только потому, что Юнги вечно находится рядом со скульптором. Больше Чимин не намерен стоять в стороне. Чонгук впервые не спорит. В данной ситуации ему необходимо отстраниться от Юнги, чтобы отвести от него подозрения следствия, и избегать, чтобы не убить своими руками. Опустошение от принятого решения пугает даже Чимина, наблюдающего, как Чонгук молча проходит мимо. Все они теперь сами по себе. Доверять одному из них всё равно, что рискнуть довериться убийце. А Чонгук отчего-то доверяет Юнги Чимину. Возможно потому, что скрипач не смог бы в точности повторить нерождённую выпускную работу по чертежам: не по силам, не по таланту. В личном списке по-прежнему три имени: Тэхён, Сокджин и сам Чонгук. Гений, любитель трупномолчащих и душевнобольной. Они были бы отличной командой. Говорят, убийцы возвращаются на место преступления. Чонгук возвращается в комнату Хосока, чтобы забрать фотографию и начать своё расследование с самого начала. За зубами придётся прийти позже: сейчас их находка только осложнит решение следователя позволить скульптору находиться на территории академии. Однако, пролезая под бледно-жёлтыми лентами полицейских в обитель поджигателя, Чонгук понимает, что его опередили на шаг. — Тебя рано отпустили, — с разочарованием произносит Тэхён, стоя на середине комнаты Хосока и даже не оборачиваясь на чужое присутствие. — Неужели мистер Хаунд всё ещё думает, что это ты? Я в нём разочарован. — Что ты здесь делаешь? Убийца мог вернуться, чтобы избавиться от всех следов, в том числе от записей, которые вёл Хосок, которые и привели убийцу к нему. Если Тэхён – убийца, то он проверяет, нашла ли его приманка оставленные для неё зубы. Если Тэхён – тот, кому Чонгук должен обо всём рассказать, как и советовал Хосок, то он здесь для того, чтобы найти допущенную убийцей ошибку. Чонгук опускает взгляд – фотография всё ещё в щели досок. Смотрит за художника и видит наглухо закрытое окно. На ветке рядом со скворечником сброшен снег: Чонгук задел рукавом. Если гений смотрел в окно, он точно заметил эту мелочь. — Ты задаёшь неправильные вопросы, — поправляет Тэхён, шаркая подошвой по полу там же, куда бросил взгляд Чонгук. — Что я делаю здесь, когда должен быть на допросе. Всё просто: мистер Хаунд наивно пытается заставить меня думать, будто он вовсе не подозревает меня, чтобы загнать в ловушку. — С чего ты взял, что он подозревает тебя? — Брось, даже ты это делаешь, хотя не отличаешься особыми способностями. Может ли Чонгук довериться гению? Учитывая, что художника подозревают уже столько лиц, можно ли довериться его способностям и попробовать объединиться? Хотя бы ради Юнги. От запутанных мыслей отвлекает резкое движение, когда Тэхён присаживается и рывком вскрывает половицу с тайником, где, помимо вырезок из газет с пожарами, лежит единственное фото ещё целой маленькой трагедии. — Как ты это сделал? — спрашивает Чонгук, не успевая отобрать фото до обнаружения важной записи на обратной стороне. «Мы смотрели не в ту тьму». Лучше бы нарисовал петлю на одном из них для подсказки. — Просто наблюдал. За возвращением скульптора, его взглядом, ритмом дыхания, когда Тэхён провёл подошвой по полу, за дрогнувшими пальцами от верной догадки. Для того, чтобы получить ответы, Тэхёну всего лишь необходимо наблюдать. Гений – тот, кто найдёт убийцу быстрее следователя. Или тот, кто и есть убийца. — Почему ты так спокоен? — не понимает Чонгук, когда даже Чимин, не ставящий маленькую трагедию в свои приоритеты, выглядит не наигранно напуганным. — Кто-то из нас убил Хосока, а тебя это даже не трогает? — Если я покажу, что меня легко напугать, этим воспользуются и сожрут меня следующим. Поэтому Чонгуком так легко манипулировать: он не скрывает того, как пугают его эти смерти. Как пугает сам себя. Идеальный вариант наживки для обеих сторон: убийцы и следователя. — Что в скворечнике? — спрашивает Тэхён, незаинтересованно просматривая спрятанные вырезки из газеты. — Зубы, — признаётся Чонгук, притягивая к себе болотные топи. — Ты что, решил взять в союзники убийцу? Тэхён говорит о себе, как о главном подозреваемом в списке скульптора. Кажется, Чонгук действительно нуждается в помощи. Рядом с ним не осталось никого другого, кто бы верил ему. — Давай пообедаем вместе, — внезапно предлагает Тэхён, будто всё происходящее перестало иметь значение. — Тебя же не вырвало в этот раз? Привыкаешь. — Ты меняешь тему, — замечает Чонгук. — Я не успеваю за собственными мыслями. Тебе всё пояснять придётся? — Бездарностям трудно понять гениев. — Я просил перестать притворяться идиотом передо мной. Удивительно. Тот, кто всю жизнь называет скульптора бездарностью, пытается сейчас говорить об обратном. Снова просит быть собой при нём. Лгать бесполезно – они слишком хорошо знают друг друга. Чонгук цепляется взглядом за замотанную ладонь художника, вспоминая прошедший ужин: очередное Рождество закончилось кровью. И тем, чем не должно было. Никого из них это не смущает, не вызывает желания поговорить или даже вспомнить произошедшее. Не в первый раз. Смущает другое. — Ты идёшь? — спрашивает Тэхён, придерживая ленту для застывшего Чонгука. Как убийца понял, что Хосок вышел на него? Он мог, конечно, позвать убийцу, чтобы спросить, верен ли его психологический портрет, но для чего тогда звать всех остальных настолько поздно? Вывод чешется ссадинами на руках: убийца понял, что Хосок на верном пути, ещё до вчерашнего вечера. Кажется, он должен был идти к какому-то врачу, чтобы окончательно завершить портрет. Чонгук оборачивается, смотря на художника, который так и не нашёл того, что искал здесь, и представляет его убийцей. Прячется у всех на виду; Тэхён не скрывает своей гениальности, позволяя себя подозревать. Очевидность играет противоположными выводами: никто не станет подозревать гения просто потому, что с его стороны это было бы глупо – так явно подставлять себя. Юнги сказал об этом первый, а Чонгук не послушал. «Странно, что следователь так прицепился именно к тебе, из вас двоих кровь в жилах стынет от Тэхёна с его нарциссической одержимостью контроля. Он аккуратен, расчётлив и достаточно гениален, чтобы оставаться непойманным убийцей». И правда странно. Тэхён – тот, кто обеспечивал Чонгуку алиби, но его никогда не было рядом. — Ты можешь просто сказать правду? — просит Чонгук, пропуская в голос какое-то отчаяние. «Я думаю, что это ты». «Ты хочешь думать, что это не Юнги». — Какую из? — скучающе уточняет Тэхён, накопив достаточно тайн академии. — Любую. — Тем, кто тебя запер на три дня в подвале театра и пытался скинуть в колодец, был Чонсок. Невкусно. Чонгук снова вспоминает, почему не любит правду – она режет болезненнее ножей. Значит, закрытие скульптора в подвале не было случайностью. Три дня. Чонгук об этом даже не знал. В то время он уже начинал привыкать к провалам памяти, и ему в этом активно помогали. Кибом – точное отражение Чонсока. Оба поплатились жизнью за неудачную попытку убийства Чонгука. Оба пытались убить скульптора за то, что он забрал у них дорогих людей – виолончелиста и Хёнсока. Дно колодца не было галлюцинацией на фоне обезвоживания и пожирающего изнутри голода. Самоубийство Чонсока всегда было местью. — Юнги об этом вообще-то тоже знает, — усмехается Тэхён. — Стало легче? Он хранил имя нападавшего все эти годы не ради убийцы. Тэхён молчал, потому что имя Чонгука идеально вписывается на доске почёта среди убийц. Узнай об этой незначительной детали следователь, скульптор немедленно отправится куда-то дальше допросной. Тот факт, что это был Чонсок, нашедший убийцу своего брата точно так же, как Хосок, задушит последнюю надежду Чонгука на оправдание. — Что ты ещё хочешь знать? — Тэхён натачивает нож и протягивает его Чонгуку, чтобы тот сам перерезал себе глотку следующей правдой. — Почему никто не искал тебя? Почему Юнги ничего не сказал ему и почему его нашёл Тэхён? Должно быть, художник был тем, кто не позволил Чонсоку скинуть Чонгука в колодец. Как обычно наблюдал и заметил в поведении Чонсока изменения, которые и привели гения к скульптору. — Забудь, — советует Тэхён, устав ждать, — сосредоточься на выпускной работе, ты её даже ещё не начал. — Ты… смеёшься сейчас? Чонгук, возможно, своими руками задушил друга и убил пока ещё четырёх студентов, а Тэхён советует забыть и сосредоточиться на выпускной работе? Он, вполне вероятно, чем-то болен. Судя по времени, неизлечимо. И даже не помнит этого, а гений их академии говорит сосредоточиться на работе, которую это общество всё равно отвергнет? Позволить убийце продолжать его полугодовую охоту? Тэхён делает шаг, меняет направление, возвращается, достигая Чонгука, и толкает рывком в грудь, заставляя того удариться спиной о шкаф, с которого что-то падает и разбивается. Попытка сердечно-лёгочной реанимации оказывается неудачной: за рёбрами со вчерашнего вечера пусто. На импульс отзываются лишь свежие гематомы, намертво решившие молчать, от кого именно они были получены: от отца или сопротивляющегося Хосока. — Приди в себя, Чонгук, — рычит Тэхён, хватая скульптора за челюсть. — Что ты вообще можешь сделать? Ничего. Кем бы он ни был, Чонгук не может ничего сделать. Не в его силах: физических, моральных, психологических. — Тебя из дома выгнали, забыл? — продолжает Тэхён, возвращая ту боль, к которой Чонгук привык. — Академия – единственный твой способ выжить, пока она будет покрывать твои рабочие расходы, а выпускная работа может сделать тебе имя на то будущее, которое находится дальше этой жёлтой ленты. Точно, Тэхён же не считает его убийцей. Значит Чонгук сможет закончить академию и продолжать жить, потому что у настоящего убийцы нет в планах избавляться от своего прикрытия. Чонгук ему удобен и нужен. По крайней мере, на ближайшие полгода. — Включай мозг, — Тэхён отталкивает от себя скульптора, вбивая в его голову застеленное потрясением осознание. — Хосок мёртв, потому что он нашёл убийцу. Пойдёшь за ним – попадёшь в капкан, поставленный для него. Я предупреждал. — Не ты ли мечтал отправить меня на дно? — усмехается Чонгук, выплёвывая мнимую заботу о себе под ноги гения. — Я не говорил, что планировал оставить тебя там. Пока Чонгук пытался найти решение, что ему делать со всем происходящим, Тэхён уже изначально создал ему весь путь. Эгоистично, в его манере. И вся проблема в том, что эта манера поведения и сделала художника гением. Любой в этой академии был бы безмерно счастлив получить расстеленную гением дорожку. Чонгук, находясь перед вырытым для него этим же гением дном, не может понять всеобщего обожания. Должно быть, смысл в этом понимает лишь сам Тэхён. — А что собираешься делать ты? — интересуется Чонгук, следуя за уходящим художником. Тэхён – не менее ключевая фигура, замешанная в начавшейся охоте. Если Чонгук – способ достать до художника, наживка или просто прикрытие, то Тэхён – тот, с кем общается убийца. Его личная одержимость. — Займусь выпускной работой, — обыденно отвечает Тэхён, будто убийства его и правда не волнуют. Выглядит, как первый отчёт следователю. Ему понравится: один из его подозреваемых ведёт себя так, будто уверен, что не окажется следующей жертвой. Любой здесь скажет, что только убийца будет уверен в том, что не будет убит. Пока они идут по коридору, Чонгук слышит за собой хлопки дверей комнат: студенты прячутся в надежде не стать следующей жертвой скульптора. Хосок на своём примере показал, как не стоит себя вести с ним. Забавно наблюдать, как расступаются перед ним блуждающие студенты. Тэхён же не обращает на это никакого внимания. Перед ним так всю жизнь расступаются. И, толкая от себя выходную дверь кампуса общежития, Чонгук встречается со взглядами воссоединившейся маленькой трагедии без заблудшей души. Знакомое чувство: точно так же утром они зашли в аудиторию и нашли труп. Разве что в этот раз никто не рискнёт сказать скульптору в лицо, что Хосок был прав. Под рёбрами начинает ныть: в этот раз Юнги не встаёт на его сторону. На допросе следователь показал ему то, что писатель должен был увидеть первым от Чонгука, – чертежи нерождённой выпускной работы. Верить становится тяжело. — Это ещё кто? — кивает Чонгук, замечая на дороге только прибывших людей. Не выглядят как студенты, посланные на подкормку академии, да и на полицейских непохожи. У одного за пальто показалось оружие. Тэхён усмехается: настоящие убийцы таким не пользуются, слишком пресно. Они душат голыми руками, вспарывают инструментами, украденными из аудиторий скульпторов, и вешают на рамы вместо холстов. — Телохранители, — с язвительным оскалом отвечает Чимин, узнавший об этом от Юнги. — Тогда что они делают здесь, если должны быть на кладбище? — искренне не понимает Сокджин, ловя на себе взгляды. — Что? — Ты нормальный? — уточняет Чимин. — Нет. А ты не знал? Конечно, следователь не может так просто позволить подозреваемым остаться без надзора, потому отправил академии небольшой Рождественский подарок – телохранителей для убийц. Юнги их представили, как вынужденное вмешательство: родители-судьи опасаются за сына, рядом с которым восемь лет находился затаившийся убийца. Он не поверил. Ни в одно слово, что говорил следователь о Чонгуке и попытке добиться от Юнги сотрудничества, чтобы поймать его в ловушку. Если сейчас вскрыть писателя, то можно найти множественные кровавые лужи: его душу исполосовали убеждениями, что серийный убийца академии – его лучший друг, первая любовь, Чонгук. Юнги уходит первым, не пытаясь даже отвести Чонгука в сторону, чтобы поговорить и задать ему всё тот же вопрос: правда ли это не он. В допросной ему предоставили достаточно материала для сомнений. Юнги скрывается за стенами общежития, намереваясь одеться теплее и пойти к могилам. Поговорить с Хосоком. Вначале вернуться в обысканную комнату и спрятать на видном месте то, что не должны найти. Болит голова – в ней скопилось слишком много подозрений. — Ты всё так и оставишь? Юнги оборачивается и видит скрипача, закрывающего оставленную жителем распахнутой дверь. Кажется, писателю больше некого опасаться: комната потеряла своего поджигателя. — А я могу что-то изменить? — срывается Юнги, выбрасывая из карманов скомканные листы. Почерк Хосока. Юнги забрал неотправленные письма до того, как их нашли бы при обыске. Правда, там нет имён, но при желании можно приписать любое понравившееся и получится психологический портрет убийцы. — К примеру, попросить Чонгука сдаться, — предлагает Чимин, не успевая коснуться записей, как их выхватывают из-под ладони, — … на лечение хотя бы. Он тебя послушает. — С чего бы ему слушать меня? — Ну ты для него как птенец, которого он пытается согреть, не заметил? — объясняет Чимин и заваливается на чужую постель, не собираясь больше уходить. — Ты помнишь кого-то, к кому бы он проявлял хоть каплю такого же внимания? Стойкие ненависть и презрение к художнику, полное безразличие к задевающему его скрипачу, отстранённость к композитору, отрешённость к драматургу. Что-то проскальзывало к Хосоку, непонятно склизкое и тёплое. Общая мечта послушать пение заживогорящих. Видимо, не настолько сильная, раз Чонгуку придётся сделать это одному. — Мне кажется, если сейчас ты ему скажешь застрелиться, он пойдёт и застрелится, — делится версией Чимин, снова отдавая всё Юнги и не оставляя себе ничего. — Раньше я думал, он притворяется, что ничего не помнит. Сейчас по нему видно, что он не лжёт – Чонгук уже считает себя убийцей. Всё, как сказал Намджун: прошло совсем немного времени, и Чонгуку с лёгкостью внушили, что он и есть убийца. Отрицание родителей, подозрения следствия и маленькой трагедии – и Чон остаётся один на один с мыслью, что все вокруг него могут быть правы. — И что я должен ему сказать? — спрашивает Юнги, надеясь хоть как-то спасти Чонгука, и неважно от чего: его самого или настоящего убийцы. — Признайся в своих чувствах. Чимин неотрывно смотрит в глаза писателя, пытаясь найти в них нечто похожее на чувства. Не к скульптору – к себе. Где-то глубоко внутри, закопанные в тысячах прочитанных строк, хотя бы что-то живое к скрипачу, который отдал всего себя в холодные руки. Чимин понимает, почему Юнги его не чувствует: в этом году вес скрипача достиг критической отметки. — Как это должно помочь? — не понимает Юнги. — Я видел его с Тэхёном. — Господи, — Чимин закатывает глаза на чужую наивность, — если бы ты только знал, с кем я видел Тэхёна. Ничего у него с Чонгуком нет. Бледная кожа писателя заметно розовеет, наполняется жизнью. Отвратительно. Как легко одно упоминание Чонгука может заставить Юнги выглядеть тошнотворно счастливым. — Только представь, что Чонгук почувствует, когда узнает, что ты в него влюблён, — продолжает Чимин, — для начала ответственность за твои чувства. За то, что позволил тебе влюбиться в него. Ему ничего не останется, кроме как сделать всё, что попросишь, чтобы не разбить тебе сердце. Возможно, будущее Чонгука прямо сейчас находится в руках писателя. — Давай, попробуй, — подталкивает Чимин, садясь на краю постели. — Признайся мне. Пряча за попыткой помочь эгоистичное желание получить долю того, что получает Чонгук от Юнги, Чимин замирает, впитывая сладкую растерянность и смущение писателя. Обманывать в маленькой трагедии привычное дело. Тут все скрывают свои чувства и лгут. Юнги, искавший ещё несколько минут назад покой в могилах, неожиданно находит его в скрипаче, предложившим помощь. Непривычно. Юнги не помнит, чтобы они когда-нибудь вообще так долго разговаривали друг с другом, настолько откровенно. — Хочешь, я сделаю это первым? — предлагает Чимин, заметив сомнения. — Мне тоже кое-кто очень нравится, и уже достаточно давно. Иногда до ненависти, так, что задушить хочется, чтобы никому не достался. А я к нему прикоснуться не могу, сказать всё это в лицо – тоже. Он не поймёт. — Кто не поймёт обычное признание в чувствах? — Есть один, — усмехается Чимин. — На его фоне я не такой уж и слепой. Потому что Юнги в упор не замечает, что все годы учёбы Чимин о нём заботился и приходил в комнату не для перекуса ненавистью к себе. Чем он вообще заслужил эту ненависть? С чего всё началось? Неважно. Сейчас, когда появился шанс избавить Юнги от Чонгука, Чимин воспользуется им, даже если придётся лгать и заставлять скульптора сходить с ума. — Или не говори ничего, — предлагает альтернативу Чимин, облокачиваясь на руки, заведённые назад, — просто поцелуй. До некоторых так быстрее доходит. Не то. Сердце уводит не туда, куда планировалось изначально, ведь всё, чего Чимин хотел добиться от Юнги, так это его влияния на Чонгука. Почему он вообще сейчас советует, как лучше признаться ему? Чтобы раздавить скульптора окончательно, точно. Его больная привязанность к обречённому птенцу должна вынудить его вспороть себе глотку, лишь бы он первым не вспорол влюблённого в него друга. Чимин за это когда-нибудь поплатится. Смерть, любящая Юнги сильнее скрипача и скульптора, обязательно отомстит. — Ты что, не умеешь? — беззлобный упрёк отражается чужой потерянностью и верной догадкой, из-за чего Чимин резко стирает улыбку и заверяет: — Я никому не скажу. Сердце забилось быстрее. Откуда только столько энергии, если его залили лишь недавней кружкой невкусного кофе? Чимину кажется, он не переживёт этот день. Он близок к той запретной мечте, находясь меньше, чем в шаге от неё. И его мечта срывается, пытается уйти, а ей не позволяют, ловят за холодную ладонь и тянут обратно. Юнги падает на кровать рядом со скрипачом, удивляясь, откуда у того вообще есть силы заставить его вернуться, и смотрит в глаза с лёгким любопытством, что тот намерен делать дальше. Он в чувствах к Чонгуку восемь лет признаться не может, а ему говорят поцеловать, коснуться обнажённой душой чужой души, почти умереть. — Ты можешь просто попробовать, — тише говорит Чимин, стараясь не спугнуть птенца, — потренироваться на мне. Это не будет ничего значить, но ты хотя бы будешь… уметь. Представь на моём месте Чонгука. В комнате стоит настолько звенящая тишина, что кажется, будто из ушей сейчас пойдёт кровь. В случае с Юнги он даже не удивится, если это действительно произойдёт. В голове туман или сигаретный дым обволакивает здравый смысл, приглушая его на фоне предложения попробовать. Никому не расскажут. Юнги верит, потому что скрипач даже о себе никогда не говорит. Целовать того, кого не любишь, нетрудно, нестрашно, не разрывает сердце на части. Юнги нужно лишь закрыть глаза и представить перед собой Чонгука – сущая мелочь. Ему предоставляют шанс, второй, третий – учись, это останется только в этих стенах. Для Чимина поцелуй так же не будет иметь значения: он представит другого. Взаимопомощь, самообман. Они тут почти шесть лет этим занимаются. Только Чимину это согласие перекрывает кислород и устраивает сознанию преждевременное отключение. Он не думал, что Юнги согласится, но ощущает, как тот опирается ладонью на поверхность постели и приближается, опуская длинные ресницы вниз. Лишь бы не заметил выпрыгивающее к нему сердце из груди. Неуверенность ложится теплом на губы, невесомым слиянием, попыткой двигаться интуитивно, почти щекотно. Юнги даже целует так же хрупко, как выглядит сам. Неторопливо, с осторожностью, будто через мгновение передумает и отстранится. Он едва не задыхается от наполняющих его чувств, но боится сделать вдох, всё разрушить, открыть глаза и увидеть перед собой другого. Для Юнги сейчас тот момент, который он сотни раз прокручивал в мыслях перед сном, – тихое признание, ответный поцелуй. Чимин сомневается, что Юнги не умеет целоваться, потому что это лучший поцелуй за всю жизнь скрипача, который пробует податься ближе и получает холодную пустоту. Губы писателя плотно смыкаются, взгляд с ярким отражением замешательства ищет перед собой не Чимина. Юнги забылся и пришёл в себя, когда почувствовал то, что никогда не должен был. Взаимность. Болезненную для них взаимность – от яда меньше боли, чем от неё. — Зачем ты это сделал? — Сделал что? — не понимает Чимин, ощущая неизбежно ускользающий момент. Перевернул чужой мир, показал, как должно быть. Признался в своих чувствах и поцеловал. Для Чимина это просто, для Юнги – за гранью собственных возможностей. Ему хочется отказаться от идеи признаться Чонгуку, заставить замолчать собственное сердце навсегда. Юнги умеет, он уже так делал. Чимин с этим решением не согласен – у них не осталось времени. Сам промедлил, столько лет прятал свои чувства за маской безразличия и заботу за язвами и перепалками с писателем. По-другому его внимание привлечь было невозможно. Сейчас всё наконец стало иначе, и Чимин не упустит возможность, как не упускает Юнги, хватая его за ворот пальто и притягивая обратно. Без предупреждения прижимается губами, погружается языком в его рот, добирается до тепла и укалывает мелким вздрогом. Чимин понимает, он тоже от себя такого не ожидал, тоже покрывается мурашками, неровно выдыхая между проскальзывающими движениями, и укладывает ладонь на тонкую шею, мягко проводит, успокаивает. Это не плохо – ненадолго потеряться, спрятаться, поцеловаться. Если это его последний день, Чимин не будет жалеть о сделанном, потому что Юнги пробует приоткрыть рот, поддаться, ощущая, как сам напирает, будто хочет доказать, что его чувств хватит даже на двоих. Почти не завидно. Может, совсем немного, потому что сейчас Чимин получает то, чего никогда не получал Чонгук. И в его планах забрать всё принадлежащее скульптору себе.        Будто у Чонгука вообще что-то осталось. Он сомневается, что у него остался хотя бы выбор. Редко, кто имеет его с рождения: родители и общество предписывают дальнейшую жизнь условиями и заставляют записывать собственной кровью под диктовку. Чонгук должен был стать врачом, унаследовать дом, фамилию, положение в верхушке общества. Анатомия человека притянула его к себе по-своему. Мальчику никогда не хотелось вспороть себе брюшную полость, чтобы проверить, есть ли у него сердце, но всегда одолевало желание видеть, касаться, создавать. За собственный выбор Чонгук расплачивается в последнее полугодие выпускного курса, и общество снова лишает его иного пути. В этот раз он становится убийцей без возможности оправдать себя до тех пор, пока следователь не найдёт на его место другого или неопровержимые доказательства на скульптора. За тот выбор, когда Чонгук предложил Юнги писать книги и пойти с ним в академию, он расплачивается утратой последнего, кто заставлял его жить. Чонгук заканчивает восстанавливать карту академии с произошедшими убийствами и проверяет, не упустил ли он каких-то деталей. Был бы здесь Юнги, он бы вставил забытые скульптором кусочки. Он всегда так делал: напоминал, добавлял, дополнял Чонгука, делая его целым. Сейчас Чон ощущает в себе дыру, возможно, там, где открыта решётка. Сквозняк особенно это подчёркивает. Что, если следователь прав и убийц двое? «Ты пойдёшь на убийство ради меня?». Хосок не должен был видеть то, что они сделали на озере, эту тайну должны были хранить двое. Могли ли они заставить Хосока замолчать? Особенно, когда он зашёл настолько далеко, собираясь закончить психологический портрет и передать его очертание следователю. Все знали, что Хосок почти доказал причастность Чонгука и нашёл причину его потери воспоминаний. «Считаю, тебе следует чаще молчать и не приходить к потенциальным убийцам, чтобы сообщить о своей догадке. Есть риск замолкнуть навсегда». Вот Хосок и замолчал. Чонгук опирается на стол с разбросанными при осмотре вещами и вглядывается во тьму. Свою. Представляет себя убийцей и пытается восстановить мотивы и последовательность собственных действий. Все его убийства – месть. За Юнги, за себя, за Тэхёна, снова за себя. Если он действительно совершает все эти действия в те провалы, в которые не может ничего вспомнить, значит, он не сможет себя остановить, даже если захочет. Будет плакать и вбивать железные прутья в сердца. Тэхён советовал не искать убийцу, вероятно потому, что Чонгук сойдёт с ума, если посмотрит в свои же глаза. Он их точно вырвет, чтобы хоть как-то остановить себя. Опустившиеся сумерки конца декабря накрывают холодом стены и дрожью тени. В общежитии зажигается свет, на улице просыпаются мотыльки – спрятавшимся телохранителям академия преподнесёт приветственный подарок. Чонгуку спать нельзя, он не ляжет в постель, пахнущую художником и кровью. Он зажигает свечи, расставляет их пентаграммой на столе и рисует Хосока, убитого по-живому. Не помнит, чтобы пытался заменить живой скелет на искусственный и наслаждался обволакивающим воском свечей. Никаких воспоминаний, потому Чонгук в этот раз уверен, что действительно был в птичнике, уснув в ожидании гения. Сломав грифель карандаша, Чонгук останавливается, замечая, что распорол Хосоку грудь. Кажется, на снимках следователя такой детали не было, это что-то из старого: Кибома или виолончелиста. Дыра между рёбер показывает пустоту и железный прут вместо позвоночника. Метафорично: у некоторых людей тоже ни сердца, ни души. То, что скрывается за их портретами, может быть безобразным и отвратительным. Поэтому Тэхён никогда не пишет портреты. Он говорит, уродство красками не замазать. Захотелось курить. И творить. Убийства, запечатлевшиеся картинками на роговицах глаз, как призма, дают увидеть иное. Помогают заглянуть во тьму: свою и чужую. Должно быть, этого и добивался Тэхён: хладнокровно воспользовался случаем и убийствами, чтобы сделать из бездарности гения. Рискованно и бессмысленно. Тэхёну никогда не было дела до других. Он вмешивался только в том случае, если это напрямую касается его планов. Например, испортивший планы Чонсок, пытавшийся совершить покушение на единственного кролика в академии, разбавляющего рутину гения. Тэхён всегда считал Чонгука своим бездарным бедствием, а потому вмешательство с его стороны было необходимостью. С такой же вероятностью Тэхён дал наводку на Чонсока и пялился на Кибома, чтобы избавиться от них руками убийцы. Или своими, но это слишком глупо для гения. Чонгук перестаёт грызть карандаш, освободив грифель от дерева, и усмехается: любой из них был способен на убийство, даже Хосок. Поэтому Сокджин назвал их подобие дружбы трагедией: они обречены умирать и убивать. Чонгук поднимается, оставляя очередное доказательство в виде наброска на столе, и уходит к тому, кто плотно застрял в его мыслях. И хотя правда у Тэхёна невкусная и режет больнее тупого лезвия по венам, у него есть то, что должно помочь избавиться от теста и поймать вдохновение. Что Чонгук будет делать с ним – душить или использовать – не столь важно, главное поймать. В своей комнате общежития художника предсказуемо нет, и Чонгук сомневается, что вообще когда-нибудь видел, что там, за дверью. Должно быть, из-за этого гений никогда не был жертвой: он избегает очевидных мест и спит там, где никто не станет его искать. Чонгук знает где, поэтому выходит в объятья декабрьской ночи и, скрестив руки, уходит в сторону учебных кампусов. Наверное, поэтому единственным, кто знает, где искать Тэхёна, является именно Чонгук: художник не против умереть только от его рук. Если гений кормит психику своего подопытного кролика кровью, чтобы взрастить для себя убийцу, Чонгук поймёт. Поинтересуется, как давно это было спланировано, и устроит гению святое распятие прямо на корявом дубе кладбища. Между тропами проскальзывает тень. Телохранители убийцы не спят, следят за покинувшим общежитие скульптором и следуют точно за ним. Чонгук думает, им бы не помешало поучиться скрытности у мотыльков. Закрывая за собой тяжёлую дверь кампуса, Чонгук вытряхивает из кудрей успевший схватить мороз и вынимает из карманов не протиснувшуюся в лёгкие зиму. Где-то в аудиториях ещё горит свет, но скульптор направляется вовсе не к студентам, ставящим ловушки для вдохновения. Чонгук останавливается перед библиотекой, замечая щель и ощущая чужое присутствие внутри. Дверь поддаётся лёгкому нажатию, впуская скульптора в его обитель вдохновения, и Чонгук готов поклясться, что слышит восторженные приветствия тысячи мертвецов со стеллажей. Или стонущую доску под ногой, выдающую его присутствие. — Ты знал, что у Кибома был ключ от библиотеки? — раздаётся голос художника откуда-то из самой глубины. Тэхён узнал своё бедствие по шагам, дыханию, неосторожности и запаху отчаяния. Художник выглядывает в проход между стеллажами и встречает своего кролика сверкающими глазами от верной догадки, продолжая скручивать свёртки рядом с Ницше. Закинутая наживка вызывает интерес и притягивает Чонгука ближе. Ключи – запрещённая в академии вещь. Студенты не знают, какие они на ощупь; запираться и спасаться им позволено лишь в комнатах общежития. Ключ от любой двери в учебных кампусах имеется только у профессоров и работников в единственном экземпляре. Кибом имел копию, а потому смог незаметно выйти в ту ночь, обставив всё так, будто Чонгук был один. И это не приковало бы столько внимания гения, если бы не маленькая важная деталь: кто-то может сделать ключ к любой двери. — Откуда ты об этом знаешь? — Чонгук останавливается в шаге от художника, который мог найти этот ключ, только если сам убил Кибома. — Нашёл в уликах в полицейском участке, пока мне заваривали чай, — пожимает плечами Тэхён. — Я не успел зайти к Кибому до полицейских, поэтому упустил много интересных деталей. Например, то, почему он был так убеждён, что убийца виолончелиста ты, а не я. — Потому что ты вёл себя так, будто убийца я. — Потому что он дружил с Чонсоком, — Тэхён кидает под ноги украденную фотографию, на которой такая же маленькая, но уже мёртвая, трагедия из четверых. Дружил с тем Чонсоком, который никогда не совершал самоубийства. Тем, кто подозревал Чонгука в убийстве своего без вести пропавшего брата, запер его в подвале театра и пытался скинуть в колодец. С тем Чонсоком, который успел рассказать Кибому о подозрениях на скульптора. Все, кто подозревает Чонгука, оказываются убитыми. — Удивительно, не правда ли? — усмехается Тэхён, заглядывая в дубовые глаза. — Мы все так или иначе повязаны. Совпадение в их жизнях слишком щедрая вещь. — Как ты это делаешь? — внезапно спрашивает Чонгук. — Заставляешь меня чувствовать себя убийцей. Просит охотившихся на него полицейских сделать чай, и те беспрекословно уходят, оставляя подозреваемого наедине с уликами. Несколькими словами сажает в головах мысль, которая разрастается и сжирает коллективный разум изнутри. Другие говорят, это природа гениев – заставлять других чувствовать себя никчёмными и глупцами. Чонгук им не верит. — Я не говорю людям то, что они хотят слышать, — признаётся Тэхён, облокачиваясь на деревянные полки позади, — я заставляю их слушать то, что говорю я. Таким образом у них складывается лишь одна точка зрения – моя. — Так ты используешь людей? — Кто сказал, что они против? Чонгук всегда позволял Тэхёну делать это с собой. Гений никогда не скрывал своих манипуляций, скульптор всегда их замечал и ни разу не пытался им противостоять. — Ты убиваешь их? — снова спрашивает Чонгук. — Их убиваешь ты. «Это ты убил виолончелиста? Для меня?» «Это был ты. Для меня.» Чонгук задаёт неправильные вопросы. И судя по тому, что он не пытается исправиться, ответы ему тоже не нужны. Чон пришёл сюда не ради художника и не ради правды. Он протягивает руку и беспрепятственно забирает свёрток у Тэхёна, почувствовав непривычное тепло. У него всегда тёплые ладони, он мог бы даже кого-то ими согреть. А гений выбрал обманывать, манипулировать и убивать последнее живое. Сухость на языке отдаёт предвкушением облегчения и вдохновения, за которым пришёл Чонгук, зажимающий свёрток губами и запускающий руки в карманы в поисках спичек. Раньше скульптор постоянно забирал их у Хосока: специально и ведомый своим расстройством. Сейчас он цепляется за торчащие нитки и пустоту, отвлекаясь на вспыхнувший перед ним огонь. У Тэхёна новая зажигалка, прошлая недавно была утоплена вместе с первой жертвой. Он держит её перед своим бедствием и предлагает помощь, но как только Чонгук подаётся ближе, опускает огонь ниже. Взгляды встречаются искрой очередной игры и ненависти. Чонгук сгибается, вновь делая попытку прикурить, но огонь опускают ещё ниже. Тэхён смотрит на скульптора сверху вниз и останавливает зажигалку у своего паха, расплываясь в улыбке от предвкушения чужого выбора. Демонстрирует, как ставит всех перед собой на колени и для каждого находит индивидуальный подход. — Смотри, как всё просто: я направляю – ты ведёшься, — Тэхён закрывает крышку зажигалки и поднимает её, протягивая Чонгуку. — Делай так чаще, и мы сможем избежать твоего ареста. — Я ещё не окончательно сошёл с ума. Чонгук забирает зажигалку дрожащими от нетерпения руками и раскуривает свёрток, делая долгожданный, оседающий в болезненных лёгких вдох. Замерзают пальцы, требуют согреться, желательно на чьей-нибудь шее. Облегчения никакого не следует: Чонгук всё так же ощущает боль и разложение, поднимает глаза и видит в отражении чужих верную догадку. — Это просто сигарета? — А ты думал, я позволю тебе обкуриться? — Тэхён забирает свою зажигалку обратно, перекусывая кисло-сладким разочарованием. — Ты здесь потрошил чужие запасы, это всё было не для тебя. Для него только проблемы, подозрения, отвержение и убийства. — Ты можешь сам, — внезапно признаёт Тэхён, забирая у Чонгука сигарету и делая затяжку, — тебе это не нужно. Если хочешь, я предоставлю тебе такую эйфорию и вдохновение, что даже твои слёзы будут произведением искусства. — Говорит тот, кто режет собственные картины. — Это – творческий естественный отбор. — Убивая студентов, ты тоже сохраняешь баланс естественного отбора? — А помимо убийства, ты ничего больше там не видишь? Кажется, бездарностям не понять тех посланий, которые оставляют гениям. Чонгук, если честно, уже не хочет ничего понимать – он хочет вылезти из болота чужих омутов и петли, закинутой на него следователем. — Выйди из меня, — предупреждает Чонгук, вызывая у Тэхёна улыбку. Просит перестать видеть его насквозь, предугадывать мысли и знать, как его спасти. Перестать вызывать в нём чувство, что Чонгук нуждается в нём. — Тебе придётся выплюнуть меня вместе со своим сердцем. Потому как только убив в себе человечность, Чонгук перестанет нуждаться хоть в ком-то, в помощи и желании жить. А пока сердце заставляет скульптора существовать, Тэхён посидит у решёток, чтобы никому не позволить убить его. Тэхён отталкивается от полок, делает шаг ближе и выдыхает дым в чужие губы, обволакивая их предложением, приняв которое у Чонгука не будет пути назад. Он пойдёт по той дороге, которую покажет ему художник. Возможно, сам убийца. Риск, который не будет оправдан жертвами. Только если жертвой не станет сам Чонгук. И он соглашается. — Помоги мне. Тэхён улыбается, касаясь пальцами шрама своего бедствия, и резко хватает за подбородок, приближая к себе и проклиная: — Добро пожаловать на дно. Дном для Чонгука никогда не было подозрение в убийстве. Дно – это Тэхён.