Eros: отвергнутые

      

Неровные швы, острые случайности и провокации для убийцы.

Железный засов решётки громко бьёт в мутную голову звоном, выбрасывает из неспокойного сна и сопровождается коротким: — Вы свободны. Чонгук поднимается из неудобного положения, в котором делил с Тэхёном ночь за решёткой, пока полиция разбиралась с трупом декана театрального факультета, и замечает на себе сползающий плед. Собственная мать его никогда не укрывала; этому обществу чужда забота, она в детях не воспитывается. Тэхён же встречает его улыбкой и стоящими рядом тремя пустыми чашками из-под кофе. — Кто это всё принёс? — интересуется Чонгук, сомневаясь в великодушии полиции. Как только следователь прибыл на место преступления, их обоих без допроса перевезли в участок и заперли, посоветовав привыкать спать на деревянной кушетке. Бестолковый совет, как и очередная попытка обвинить их. — Я сходил и принёс, — пожимает плечами Тэхён. — И как ты вышел? — Попросил открыть дверь. Тэхён смотрит на Чонгука так, будто для него это обыденность, тогда как Чонгук удивлён не наглости художника, а ведомости полиции, идущей у него на поводу. Вполне вероятно, точно так же Тэхён покинул клинику душевнобольных. Если у кого-то в академии всегда есть второй ключ, то гению он не нужен вообще. В коридоре участка на редкость оживлённо и приторно празднично: полицейские отмечают поимку серийного убийцы. Единственная мрачная фигура здесь выделяется сомнениями в застывшем взгляде с горячим утренним кофе в руке. Мистер Хаунд пребывает в таком же замешательстве, какое Чонгук видел у Тэхёна при обнаружении трупа. «Здесь какая-то ошибка». — Меня уже тошнит от вас, — желает доброго утра следователь, сталкиваясь со своими освобождёнными подозреваемыми. — Это взаимно, — успокаивает Чонгук. Скульптор ощущает рядом с полицией лишь стойкое желание вывернуть себя наизнанку и доказать, что не скрывает от них ничего, кроме зубов. И будущего плана поджога. Сущие мелочи. Этой же взаимности не разделяет Тэхён, отдающий проходящему мимо офицеру три пустые кружки. Художник потратил время в клетке на теории и охрану своего уставшего кролика. — Вы тоже считаете, что это не он, — считывает чужие мысли Тэхён. — Кто этот бедняга, на которого хотят повесить все убийства? Мистер Хаунд уже не удивлён так же, как в их первую встречу. Пытаться скрыть факты от гения – бесполезная трата дорогих минут жизни. — С чего вы взяли, Тэхён, что я не считаю его нашим убийцей? — Только тупоголовая полиция будет игнорировать очевидное и Чонгук. Одно место обнаружения трупа уже говорит об очевидном: предыдущие были расположены показательно на видном месте, никого не прятали. В остальном всё говорит о характере убийцы: удар по затылку должен был быть точным и смертельным, он не хотел смотреть в глаза умирающему. Вокруг головы Гоуста что-то было, верно? Убийца пытался остановить кровь, спасти, тогда как предыдущие жертвы умирали в агонии. Чонгук помнит, как они шли по сугробам, и он ощутил руку чужого палача. Труп пытались спрятать и не постарались даже подставить его, как это было прежде. Цель этого убийства совершенно другая, незнакомая. — Вы ведь не добились от него признания, верно? — продолжает Тэхён, разминая шею. — Конечно, кто захочет сознаваться в шести убийствах, когда из них твоё только одно? Как насчёт сделки, мистер Хаунд: вы мне пять минут встречи с пойманным студентом, а я вам мотив и признание для закрытия этого дела? — Какая вам с этого выгода? — Хочу впечатлить Чонгука. Названный студент лишь показательно усмехается и обводит глазами потолок и расцарапанные чьими-то ногтями стены. Сколько Чонгук себя помнит, Тэхён всегда пытался продемонстрировать своё превосходство и гениальность, в особенности перед ним. Не чтобы впечатлить, нет. Чтобы ещё раз напомнить Чонгуку о его собственной бездарности. — Ровно пять минут, — соглашается следователь, кивая в сторону допросной. — Постарайтесь найти за это время свободный автомобиль, который отвезёт нас в академию, — улыбается Тэхён, заметно оживляясь. Будь в нём меньше театральности, гордыни и презрения к людям, Ким мог бы стать отличным следователем. Или неуловимым убийцей, криминальным гением этого общества. Чонгук до сих пор не нашёл причины, почему Тэхён подался в не принимающее его искусство. — Разве наше присутствие здесь – не нарушение правил? — уточняет Чонгук, заходя за следователем в комнату рядом и оказываясь за затемнённым стеклом. — Мне не хочется отправлять бедолагу на электрический стул за преступления, совершённые не им, — подтверждает мистер Хаунд, — и я уцеплюсь за любую возможность, лишь бы не закрыть дело о серийных убийствах. Приоритетом для следователя является вовсе не смягчение приговора для студента, допустившего ошибку, а поимка действительно опасного преступника. Потому мистер Хаунд готов нарушить десяток правил и подпустить слишком близко главных подозреваемых, чтобы в конце концов надеть на одного из них наручники. Или на двоих. Чонгук же переводит взгляд на допросную и видит его. Однокурсник, с которым Чон столкнулся в лекционном зале и которого Тэхён после поставил перед собой прилюдно на колени. Однокурсник Чонгука – он же студент художественного – слишком далёк от декана театрального. Никакой связи. Следователь в замешательстве, а полиция даже не попыталась её найти. Тэхён, двигающий стул напротив арестованного, заметно удовлетворён собственной догадкой и точно составленным минутами ранее портретом. Хосок многому мог бы научиться и даже найти убийцу быстрее, если бы он попросил помощи художника. Но, на удивление следящих по ту сторону затемнённого стекла, Тэхён не спешит задавать вопросы или предлагать обречённому помощь. И Чонгук догадывается почему. Настоящий хаос рождается в тишине. — Помоги мне… Один убийца просит помощи у другого. Удивительная картина. Студент художественного взаправду в отчаянии, раз просит помощи у того, кто почти уничтожил его перед всей академией. У него непритворно дрожат руки, такие бы не смогли повторить точную копию набросков Чонгука, а покрасневшие глаза твердят о сожалениях и допущенной ошибке. Будто убийство декана и правда было не тем, что планировалось. — Признайся и спрячься на пять лет за непредумышленное, — внезапно советует Тэхён. — Побольше слёз перед судьёй и клятв исправиться. Ты ведь сделал это случайно, верно? Стресс от учёбы, вечные требования от профессоров – не сдержался, но не пытался убить. Спрятал труп? У твоей семьи финансовые трудности, ты не хотел их подставлять. Ты был не в себе и раскаиваешься. Тебе жаль. Ты примешь наказание. Что происходит? Чонгук на мгновение переводит взгляд на следователя, чтобы убедиться, что не только он не понимает, что сейчас творит Тэхён, и убеждается в этом. Следователь в ещё большем замешательстве. Художник не выясняет мотив и не добивается чистого признания. Он помогает избежать сурового наказания и предлагает заменить умышленное убийство непредумышленным. Следователь резко разворачивается и покидает комнату, оставляя Чонгука с единственным осознанием: придёт время, Тэхён точно так же сядет и перед ним. Он уже продумывает пути, как оправдать его, и даже пробует некоторые для проверки эффективности. Но это не в его манере, Тэхён – прирождённый убийца в этом обществе. Ему ничего не стоит выкроить на коже студента его слабое место, чтобы все видели и знали, куда бить. Он сажает чужие мечты в клетки, надежды заставляет влезть в петли и толкает ногой табуретки. Тэхён вырезает убийц не ради справедливости. Он делает это ради собственного превосходства, интереса и забавы. Чонгук потирает переносицу, не понимая, почему студент художественного вообще попросил помощи у Тэхёна. Какой? Избежать сурового наказания? Слишком просто. С гением так не бывает. Чонгук выходит в коридор, где следователь уже пытается выяснить, что творит Ким, в то время как последний не видит в своих действиях противоречия. Мистер Хаунд не поймёт, а Чонгук видит – художник снова что-то увидел и скрыл. — Мотив и признание, как договаривались, — отвечает Тэхён, направляясь по коридору к выходу. — Сейчас вы быстро закроете это дело и снова останетесь один на один с вашим убийцей. Всё дело в допущенной ошибке. Тэхёну надо было всего лишь увидеть пойманного студента, чтобы понять, в чём ошибка, совершённая в убийстве. И ему хватило одной минуты тишины. Поездка обратно в академию скрашивается новостями по радио, которое включил полицейский, где ни разу не упоминается академия искусств. Общество слишком занято, чтобы говорить о проблемах. А вот у студентов, затянутых в подходящую к своему триумфу охоту, времени достаточно. Поэтому, оставшись один на один перед воротами академии, Чонгук заставляет Тэхёна остановиться, не позволяя ему войти. Гению сейчас нужен аспирин и постель своего кролика, в которой он стал появляться слишком часто в последние дни. Голуби не пускают его с тех пор, как художник перестал приносить остатки мяса и мертвечину. — Ты сказал шесть, — произносит Чонгук, удивлённый, как той же оговорки не заметил следователь. — «Кто захочет признаваться в шести убийствах». Никто не говорил о шести трупах. — Да, я вписал и Хёнсока. — Не ты ли считал его без вести пропавшим? — Мы оба давно знали, что это не так. Тем более ты нашёл зубы. Но Хёнсок написан другим почерком, не таким же ровным, непоколебимым, маниакальным. Он не был оставлен на видном месте: его утопили и попросили русалок подержать улики на дне. Только трое знали место, где покоится нераскрытая загадка. — Мы нашли его на старом озере, — признаётся Чонгук, идя на поводу Хосока, и берёт художника в союзники. — Его кости… мы их снова утопили. — И как я не догадался, — вздыхает Тэхён, намекая на очевидность их возвращения в тот день. — Очевиднее тебя только Юнги. Вероятно, Тэхён догадался об этом, может, и не сразу, но после, когда непривычное поведение прибывших с озера бросилось гению под ноги. Наблюдающему в тени не составит труда сплести причинно-следственную цепочку из маленьких, не вписывающихся в повседневное поведение слов, действий и эмоций. — Не все видят те же очевидные вещи, что и ты, — на всякий случай напоминает Чонгук, открывая цепь ворот. — Следователь всего лишь просил выяснить, из-за чего студент художественного убил декана театрального. Что, это оказалось не так очевидно? — Он убил не того профессора. Скрип открытых ворот оглушает раскрытым фактом убийства и попытки спасти жизнь. Непростительная ошибка, которую совершил студент – перепутал профессоров. — Он планировал убить Бутчера? — догадывается Чонгук. — А ты знаешь почему? — Тэхён останавливается напротив, цепляясь за чужой взгляд, чтобы не пропустить ложь. — Нет. — Значит, тебе повезло. Тэхён поднимает уголки губ и проходит вперёд, не собираясь объяснять свои последние слова. Он сказал лишь то, что Чонгук хотел услышать. Остальное не должно его коснуться. Этим утром академия встречает своих любимых студентов, запирает за ними ворота и отпускает обвинённого в убийстве декана студента художественного факультета. Пролитой крови уже достаточно, чтобы пробудить затаившихся убийц и подвести полугодовую охоту к апогею.        Юнги, убивая очередного героя в своей книге, в этот раз солидарен со смертью. Иногда проще убить персонажа, и не всегда для какой-то благородной цели. Однако у их убийцы изначально была цель, и это отчётливо прослеживается в записях психологического портрета от Хосока. Он смело отметает убийства ради удовольствия: такие имеют определённый типаж своих жертв, ритуал, насилие. Хосок ставит под сомнение, что здесь есть место привычной людям мести. Если это и она, то больная, заражённая чем-то ещё, маниакальная. Юнги переводит взгляд на утаённые им письма и зачёркивает теорию упокоенной души, не желая видеть рядом с ней любимое имя. Чонгук мог отомстить каждому убитому. И не только он. — Тэхёна только что видел, — сообщает Чимин, привычно посещая комнату писателя с самого утра. — Он выглядел так счастливо, что меня чуть не скрутило. Мстить может Тэхён. Если все эти смерти показательны и несут в себе послание, то вероятнее, они написаны рукой гения и языком художника. Пара жертв, конечно, не вписывается в эту теорию, но в целом её тоже можно было бы предложить следователю и увести его со следа Чонгука. — Нам надо спровоцировать его. Чимин, не проявляющий интереса к записям Юнги, вникнув в прозвучавшие слова, хмурится и опускает взгляд на убитого персонажа. Такими темпами к сдаче выпускной работы в романе писателя не останется ни одного живого действующего лица. — Кого, Тэхёна? — уточняет Чимин, и прежде улавливая от Юнги стойкие взгляды, исполненные подозрением к художнику. — Его вообще возможно спровоцировать? — Легко, если забрать у него то, что принадлежит ему. Тэхён не привязывается к местам, не пытается осесть, забрать и присвоить. Его вещи живут не больше года, его деньги исчезают из кармана в тот же день, как появляются там. Гений живёт одним днём и не позволяет себе иметь слабых мест. То, что его волнует, – это собственная репутация революционера и Чонгук. Единственная игрушка, с которой Тэхён не расстаётся с детства, подарена родителями и названа другом. По достоинству её оценили только к первому курсу, когда среди множества кроликов Чонгук оказался самым интересным. Юнги убеждён, что художник потеряет своё равновесие, если испортить его безупречную, годами выстроенную репутацию и лишить его главного зрителя. — Ты заболел? — Чимин показательно касается ладонью чужого лба, обжигаясь о холод кожи и такой же взгляд. — Никто в здравом уме не встанет на пути у Тэхёна. — Потому что он убийца? — Потому что он не видит никакого смысла в прощении и считает извинения пустым звуком. В начале этого года Чимин часто оказывался поблизости от Тэхёна, иногда сам его искал и собственными глазами видел то, о чём со страхом шепчутся студенты младших курсов. Как выяснилось, на стене в академии выцарапано напутствие для первогодок: обходить стороной Ким Тэхёна и ни в коем случае не оставаться у него в долгу. Те, кто нарушает это правило и просят у гения помощи, не всегда получают то, что планируют. Если Юнги и правда сможет отобрать у гения кролика и запятнать его репутацию, ему этого не простят. Тэхён не станет жалеть, если лишит общества действительно выдающегося таланта писателя. Не посмотрит на то, что этот птенец дорог тому, кто дорог ему самому. — Значит ли это, что он убил Кибома, потому что не простил ему нападение на Чонгука? — усмехается Юнги, заслоняя письма Хосока своей рукописью. — Судя по твоей логике, Тэхён должен был убить всех однокурсников Чонгука, Бутчера и его родителей уже давно. Потому что все они на протяжении долгих лет оставляют Чонгуку уродливые шрамы унижений. Если бы Чон слепил собственное обличие, это была бы измождённая, раскрошенная, нецельная скульптура, от которой оторваны зубами куски плоти. Там же один след от многочисленных зубов принадлежит самому Тэхёну и вырезан на память въевшимся «бездарность». — Если не собираешься мне помогать, закрой рот и дверь за собой, — советует Юнги. — Ладно. Чимин сдаётся и падает на подпиленный кем-то стул. Видимо, его веса недостаточно для крушения. Ловушка не удалась. — Допустим, это Тэхён и тебе удастся его спровоцировать. Разве тогда он не убьёт тебя так же, как Хосока? — Хосок облажался, и я ещё не понял как, но он не звал ни меня, ни Чонгука, ни Тэхёна. Мы вернулись в академию слишком поздно для этого. Чувствуешь закономерность? Он не звал убийцу. Юнги узнал о приглашении Хосока от случайно зашедшего к нему Чимина. Чонгук им попался навстречу, и Юнги сказал ему прийти в аудиторию. Под вопросом остаётся Тэхён, с которым вышел из общежития Чонгук. — Тогда это мог бы быть и Шекспир, — лениво предполагает Чимин. — Это он тут любитель драмы и пытается найти жизнь там, где её нет. Тот, кто стремится находиться в центре внимания. Гениальный актёр, построивший свою личность на помешательстве идеальной сцены и безответной влюблённости в композитора. «Ты нормальный?» «Нет. А ты не знал?» Сокджин проникает в местный морг за волосами для париков и пробирается к следователю ради фотографий трупов. Он стремится попасть на опечатанное место преступления, своими глазами запечатлеть момент всеобщего внимания и своим алиби называет приступы дереализации. Сокджин единственный, кто при встрече после Рождества выглядел непривычно здоровым, счастливым и сытым. Возможно, чужой смертью. Он даже не прячется, а просто остаётся у всех на виду. — Только подумай, — продолжает Чимин, — все эти годы он всецело получал внимание Тэхёна, а в этом оно полностью принадлежит Чонгуку. Что там Хосок говорил? Эти убийства для привлечения внимания конкретного человека? Гениально подставлять во всём этом Чонгука, от которого Шекспир хочет избавиться, повесив все обвинения на него. В списке Чонгука есть имя драматурга и было имя Чимина. Даже простые разговоры, подобные этому, выглядят, как попытка увести от себя подозрения. — А что, если это я? — внезапно спрашивает Юнги, уставший от улик, ведущих только к Чонгуку. — Что, если это я ревную Чонгука к Тэхёну и убиваю для него? Чимин несколько секунд смотрит в уставшие побледневшие глаза писателя и ничего не отвечает. Представляет его убийцей. Не самый удачный костюм: Юнги в таком долго не проходил бы. Следующей жертвой он тоже не выглядит. Слишком жестоко убивать того, кого от смерти отделяет один случайный порез. — Умереть от тебя не страшно, — признаётся Чимин, слегка улыбаясь. — Понимаешь, умереть от руки друга не самое худшее, с чем нам повезло столкнуться за свою жизнь. Мы все сбежали в эту академию от окружающей нас реальности и просто не хотим её покидать. Поэтому убийца оставляет их здесь навечно, чтобы они стали единым целым и никто не смог их разлучить. Какое исключительное понимание, почти человечность. — У тебя же всё в порядке с будущим, — не понимает Юнги, намекая на хорошую семью музыкантов и запланированную светлую репутацию. — И ты говоришь, что не хочешь жить? — Если убьют Чонгука, ты захочешь дальше жить? С вырванным сердцем долго не живут. Потому в этом обществе презирается любовь и предпочтение отдают выгодным бракам и ненавистной работе. — Если вы все думали, что мне хорошо живётся, то настало время вас огорчить, — усмехается Чимин. — Я внебрачный сын и не оказался на улице только потому, что иду строго по прописанной мне дорожке. Это жизнь? Чонгук с такой свернул, сделал собственный выбор, за что расплачивается до сих пор. Из всех семерых, должно быть, больше всего повезло Юнги: родители в нём просто разочаровались и игнорируют его труды. Это лучше, чем когда выбрасывают из окна картины и разбивают скульптуры на твоих глазах, называя бездарностью. Чимин здесь нашёл свободу, когда на первом курсе столкнулся с бледным холодным юношей, от которого пахло слащавыми стихотворениями и прохладой осени. — Давай перед провокацией Тэхёна сначала попробуем поймать убийцу в ловушку? — предлагает менее опасный вариант Чимин. — Скажем, что в тех письмах, которые ты от всех прячешь, мы нашли запись о том, кому Хосок рассказал об убийце перед гибелью. А ещё скажем это Чонгуку, Сокджину и Намджуну, только для каждого будет свой человек. И если один из них встретится с конкретным человеком, то это и будет убийца. — Чонгук точно придёт, — отвергает предложение Юнги, — он ищет убийцу. Поэтому придёт, чтобы получить имя. — Зато остальных это не интересует. Тогда, вероятно, придут двое: убийца и Чонгук, ищущий убийцу. Если никто не придёт, значит, это Чонгук. — Тогда мы никак не проверим тебя. Намёк в сторону Чимина не вызывает у того раздражения или ярости. Доверие здесь – слишком дорогая вещь, чтобы так сразу получить её. Правду здесь не любят, но на неё не обижаются. — Извини, — заранее смягчает реакцию на свой ответ Чимин, — но разве мне не было бы проще просто убить Чонгука, чем марать руки о других и выставлять его убийцей? У меня нет столько свободного времени. Логично. Терпением скрипач похвастаться не может: постоянные перепалки с Юнги и огрызания на Чонгука тому подтверждение. Он бы не смог повторить точную копию фигуры по чертежам скульптора, не в его силах. Таким мог бы заняться драматург, в чьи обязанности входит декорировать сцену и украшать актёров натуральными париками, и художник, которому поддаётся всё разнообразие искусства. И самому скульптору, чьи руки ищут замену привычным материалам и инструментам. Живые люди – уникальный материал. Мёртвые – удобный. — И кого мы так подставим? — интересуется Юнги. — Есть вероятность, что убийца избавится от свидетеля так же, как от Хосока. — Профессоров, — не задумываясь, предлагает Чимин. — Они слишком долго прожили здесь, выжимая соки из студентов. Хосок вполне мог бы подойди к тому же чудаку философу или Палачу, чтобы подправить свой портрет. Академия не держит у себя преподавателей – только надзирателей и карателей. Общество не заинтересовано в талантах и революционерах, а потому все попытки должны быть вырезаны профессорами, прикрывающими свои хлысты указками. Убийство мистера Гоуста тому доказательство. На его похороны не придут даже театральные блохи. И Юнги соглашается, подписывая кому-то контракт на распятие со смертью. Но чьё-то распятие намного ближе, чем может показаться. Тэхён, решивший зайти в учебный кампус за незаконченным холстом, останавливается в коридоре, наполовину опустошённом законченными занятиями, и смотрит на противоположную сторону. С другого конца ему улыбается мистер Бутчер. Живой только из-за чужой ошибки. Мало кто знает в этой академии одну из причин отчисления студентов, побегов и ненависти до желания убить. Кому-то повезло больше, Тэхёну меньше, потому что последняя жертва Палача скоро будет осуждена за непредумышленное и спрятана от своего профессора. Бутчер делает шаг вперёд по своей личной кровавой дорожке, не спускает с главного революционера взгляда, но спотыкается, когда видимость на него перекрывает не вовремя появившийся скульптор. — Мне долго тебя ждать? — с раздражением проговаривает Чонгук, замечая пропущенный сквозь себя взгляд. — На улице не лето, поторопись. Тэхён наблюдает за уходом Палача, чьё лезвие в этот раз не удалось обнажить, и переводит взгляд на своё невежественное бедствие. Кончики завитков подравняли острые снежинки, в глазах разлилась паутина крови. Сон в камере не пошёл ему на пользу; попытка укрыть своего кролика не обеспечила ему спокойного сна. Жаль. — Сейчас приду, — неожиданно отвечает Тэхён и огибает скульптора. Чонгук вообще-то не ждал его. Они пришли сюда не вместе: в отличие от художника, он сюда за сигаретами зашёл и заметил, как Тэхён остановился. Гений не тот, кто останавливается, только если перед ним не вкусная загадка. Это просто показалось странным, и Чонгук нарочно подошёл, чтобы… Чтобы спасти его? Сходит с ума. Доверие Тэхёну уже играет злую шутку, заполняя Чонгука тем, чем не должно. Он не должен помогать художнику. Чонгук должен убить его своими руками. Проведя ладонью по горящим глазам, он оборачивается и не видит в коридоре никого, кроме заворачивающего в аудиторию Тэхёна. Пора прекращать проводить с ним столько времени и спать в одной постели. Привычка детства: какое-то время им пришлось жить под одной крышей, а на постель Тэхёна капало. Протекала крыша через дыры, выдолбленные дятлами в поисках падали, запертой на чердаке. Чонгук тогда совершил непростительную ошибку – пустил Тэхёна к себе, под бок, к самому сердцу. Возвращение художника не заставляет себя ждать, и тот выходит с несколькими, на удивление целыми, холстами. Возможно, не своими. Вполне вероятно, кто-то недавно стоял перед Тэхёном на коленях и оплатил пару картин для выпускной работы. Но Чонгука это волновать должно гораздо меньше, чем наступающий на пятки с мозолями совместный обед с родителями. — Почему он хотел убить Бутчера? — Чонгук прячет за вопросом нелогичное спасение и делает вид, что пришёл только ради этого. — Зачем ты плакал, когда умерла птица? Одним заглатыванием члена ответы не получить. Цена за талант здесь меньше, чем за правду и ответы на загадки. — У тебя стружка от карандаша в зубах, — любезно сообщает Тэхён, огибая скульптора и направляясь к выходу. — А могло бы быть твоё горло. Слетевшее с языка грубое, но чистосердечное признание заставляет художника остановиться и обернуться. Звучит многообещающе и сытно. — Снова провоцируешь? — уточняет без подвоха Тэхён. — Хочу заранее перегрызться с тобой, чтобы не доставить родителям удовольствия очередного представления. — Напрасно, — чуть румяное лицо озаряет хищная улыбка. — Мне нравится выводить тебя на эмоции, а тебе нужно их куда-то выпускать. Мы почти одно целое. Тэхён возвращается, подкрадываясь ближе, чуть наклоняет голову и убирает свободной рукой прядь закрученных волос с дубовых глаз. — Я бы заставил тебя стонать, Чонгук, — мягко оглаживает висок, стекает по скулам, любуется своим творением. — Умолять, плакать и стонать в мои губы. Ты только ослабь бдительность, и постель в кабаре будет завалена не нашими работами, а нами. Чонгук держит взгляд непоколебимым, не спешит отвечать, потому что ответ знают оба. Он давно хочет только его. Ослабит бдительность и поддастся, возьмёт Тэхёна целиком: и душу, и тело. Мысли тоже не мешало бы, но с этим можно повременить. Чонгук протягивает руку, едва задевая рассыпанный румянец на щеках, и заводит ладонь за голову Тэхёна, пропуская его волосы на затылке через пальцы. Они снова в шаге от безумия. — Смотри не пожалей, — предупреждает Чонгук, резко оттягивая волосы назад и заставляя Тэхёна зашипеть через усмешку. — Когда ты перестанешь быть мне нужным, я избавлюсь от тебя самым уродливым способом и оставлю на видном месте, потому что искать тебя всё равно никто не станет. «Следующее своё убийство я посвящу тебе». Чонгук свои обещания сдерживает, они это выяснили совсем недавно на старом озере. Поиски гения – бесполезная трата времени. Он такой же отвергнутый обществом и семьёй, никому не нужный, никчёмный представитель революционеров, умирающих раньше положенного времени. Чонгук разжимает ладонь, выпуская мягкие волосы, и проходит мимо, возвращаясь к цели своего прихода и не замечая удовлетворение на румяном лице. Видеть своего кролика без его маски сплошная услада. Потому что только Тэхён знает, что Чонгук давно привык к трупам, не боится смерти и проходит мимо студентов, закидывающих петлю на ветку дуба, из-за безразличия к ним. Он не изгой среди скульпторов, а сам не воспринимает их за соперников и не видит смысла дарить им своё внимание. Чонгук так же ненавидит людей и плохо имитирует ненависть к Тэхёну. Если бы Чонгука в двенадцать лет не притащили к мальчику с гемофилией и анемией, в нём бы не зародилась попытка воспитать в себе ненужную человечность. Тэхён знает, кто кормил его бедствие добротой, неизвращённой любовью и моралью. Попытка разлучить Чонгука с Юнги, отбив всё желание поступать на медицинский, обернулась не тем, что Тэхён планировал, и в академию искусств они поступили втроём. Даже гениям свойственно допускать просчёты. Что говорить о плане поймать убийцу в ловушку. Чимин, блуждающий по кампусам в поисках художника, откровенно не считает, что убийца настолько боится быть пойманным, что сразу пойдёт убирать ещё одного свидетеля. Как минимум, это очевидно – убивать после того, как дали понять, что твою личность раскрыли другому. Но Чимин согласился на это не ради справедливости или собственной выгоды скорее избавиться от Чонгука. Он хочет быть особенным для Юнги. Тем, с кем делятся мыслями и чувствами, вытеснить с этого места скульптора и полностью осесть в холодном сердце. В идеале Юнги должен разочароваться в Чонгуке, и сделать это несложно, лишь увидеть его с Тэхёном в нужный момент. Поиски прерываются в редеющей столовой, где художник подкармливает себя остатками обеда и своё эго любовной запиской. От приторности сводит зубы. Тэхён читает признание только ради того, чтобы удостовериться, что угадал его отправителя по первому предложению. — Это мой однокурсник, — нарочно портит предвкушение Чимин, отодвигая стул и садясь без разрешения. — Я видел, как он просовывал это письмо в щель твоей двери. — Мне нравится твоя бестактность, а не наглость, — напоминает Тэхён. — Не переходи грань. — Юнги письма нашёл в комнате Хосока, — переходит к делу Чимин, игнорируя угрозу. — Имени там, конечно, нет, но Хосок зачем-то упомянул Бутчера. Я думаю, он мог бы поделиться своим портретом с деканом, но эта версия такая же натянутая, как твои нервы сейчас. Не бесись и вспомни: я свою задачу выполняю – не подпускаю Юнги к Чонгуку. Для Палача они выбрали того, кто осмелился бы отсечь ему голову его же топором. Иногда студенты не могут определиться, кого стоит бояться больше: гения или декана художественного. Тэхён, заслышав очередную полезную новость, вспоминает недавнее столкновение с Бутчером. Он хотел подойти не просто так, но его прервал Чонгук. Но гений и Палач не те, кто останавливаются перед своей целью. — Ты это мне рассказываешь, чтобы я пошёл расспрашивать Бутчера? — незаинтересованно уточняет Тэхён. — Во-первых, Хосок никому ничего не рассказал и не успел нигде оставить однозначного намёка. Во-вторых, прекращай рассказывать обо всём мне: это может обернуться неприятной для тебя трагедией. — Завидую твоей уверенности. Цок от Тэхёна равнозначен скоропостижной гибели собеседника. В столовой заметно становится тише. Однако ради маленькой трагедии Ким делает исключение и разъясняет: — Если бы Хосок хоть раз назвал кому-то конкретное имя, убийцу бы уже поймали. И пока ты продолжаешь идти по его следам, есть риск, что однажды ты не заметишь, как он остановился, прошёл назад по собственным следам и встал, чтобы оказаться у тебя за спиной. Знакомая игра. В детстве дети делились на кроликов и охотников. Кролики запутывали свои следы и часто возвращались по ним же, вынуждая охотников идти вперёд, когда сами кролики уже давно бежали назад. Тэхён напоминает, что идти за убийцей опасно. Хосок с этим согласится. Не оценив по достоинству приманку, Тэхён поднимается, комкая потерявшее свой вкус признание, и уходит. Пустое место не успевает остыть, когда его через несколько секунд занимает тот, кого здесь быть не должно. Намджун, дождавшийся ухода художника, присоединяется к Чимину, удачно оказавшемуся с ним наедине. — Это правда? Он всё слышал. План с приманкой для Намджуна только что оказывается провален. — Нет, — вынужденно признаётся Чимин, — я солгал. Юнги не будет в восторге от потери одного из кандидатов и в союзники композитора не возьмёт. Но они даже не пытались подозревать Намджуна: не подходит он для роли того, кто будет пачкаться в трупах и останках. Признание перебивают заходящие в столовую Юнги с Сокджином, у которых, судя по льющемуся трёпу драматурга, тоже разговора не вышло. Писатель планировал заставить его замолчать, затолкав в горло еду, но присутствие остальных из маленькой трагедии портит планы, потому что сразу Сокджин кидается к обожаемому композитору. — Для чего ты солгал Тэхёну? — не вовремя спрашивает Намджун, комкая весь план Чимина с приманкой, как очередной нотный лист. Судя по отсутствию реакции у Юнги, он тоже не успел рассказать Сокджину, а потому продолжать план с приманкой уже бесполезно. — Мы… — Чимин бросает взгляд на писателя, выдавая, с кем он это затеял, — хотели сделать для Тэхёна ловушку. Спровоцировать его, будто Хосок успел рассказать об убийце Бутчеру. Если бы с Палачом что-то произошло, то Тэхён бы раскрыл себя этим. — Да бросьте, — натурально разочаровывается Сокджин, — Тэхён всё понял! Его на такое не поймать… а вот Чонгук бы повёлся. Рикошет в Чонгука писателю приходится не по вкусу, но моментально огрызаться он больше не спешит. Юнги всё ещё отказывается верить, что это он, и будет продолжать защищать его до тех пор, пока Чонгук сам не наложит руки на его шею. — Провоцировать Чонгука уже нет необходимости, — внезапно признаётся Юнги. Чимин не совсем понимает признание, когда они временем раньше обсуждали это и сошлись на том, чтобы сказать о профессоре и ему, и хмурится, пытаясь понять эти слова иначе. Нет необходимости только в том случае, если он уже провоцировал скульптора. — То есть, — уточняет Намджун непривычно резким тоном, — ты сказал Чонгуку, что встречаешься с Чимином, только для того, чтобы проверить, не убьёт ли он его после этого? Чимин оборачивается, чтобы посмотреть в глаза Юнги и успокоить себя, что он бы так не поступил. Спровоцировать Чонгука легко, прикладывать для этого особых усилий нет необходимости. Просто нужно сказать, что его единственный родной человек сошёлся с тем, кого Чонгук не переносит. Но Чимин не видит отрицания и не слышит попытки заверить, что это не так. Его просто использовали. Для разных целей, в том числе как наживку для убийцы. Надо было избавиться от сердца ещё на первом курсе, когда на него при столкновении случайно вылили чернила. — Да нет, — пытается смягчить удар Чимин, — всё было не так… Это ведь он предложил воспользоваться собой и был инициатором всего происходящего. Это у Чимина была неоправданная надежда, что он сможет подарить Юнги ту взаимную любовь, которую тот не получал от Чонгука. В происходящем не должно быть вины писателя. — Всё так, — внезапно признаётся Юнги, — я провоцировал Чонгука. Не на убийство Чимина, нет. На ревность. Если бы у Чонгука были скрытые чувства к Юнги, объявление об отношениях должно было бы пробудить ревность и сподвигнуть к попытке вернуть себе своё. А Чонгук просто… просто принял это. Не одобрил, но смирился, потому что любит Юнги как свою семью и принимает его счастье, даже если оно стервозное музыкальное недоразумение. — Ты совсем рехнулся?! — Намджун резко поднимается, вызывая у присутствующих явное замешательство на несвойственное композитору поведение. — Почему ты делаешь это с ним?! Оставь Чимина в покое! Намджун обнажает своё беспокойство, страх, чувства, которые скрывал долгие годы. Его молчание вовсе не являлось согласием со всем происходящим в академии, его присутствие рядом со скрипачом не было заинтересованностью лишь в работе. Он следил и оберегал Чимина как мог, сколько ему позволяли собственные силы. И сейчас понял, что допустил ошибку, не уследил. Надо было ещё тогда спасти его от Юнги. Чимин поднимается, скрипя ножками стула вместе со смертью, которая точит разделочные ножи, предвкушая кровь, и понимает, почему Юнги никогда не замечал его чувства к нему. Потому что Чимин, будучи влюблённым в другого, не видел ту же влюблённость в себя. Намджун его любит уже давно, тихой, едва заметной любовью. Помощью с написанием музыки, спасающим от холодного одиночества присутствием, всегда одним и тем же «тоже останусь на праздники в академии», потому что Чимин никогда не уезжал. Намджун всегда оставлял ему какие-то подарки, прикрытые скромным «вдруг пригодится», дарил свои композиции и солирующее место. Несмотря на своё отвращение к грязи, микробам и больным людям, он всегда приходил к Чимину, когда тот заболевал. Возможно, через силу и неимоверное сопротивление, но был рядом. И он больше не позволит Юнги разлучать их и продолжать приносить Чимину боль. Намджун стискивает челюсть, делая целенаправленный шаг вперёд, хватает Чимина за руку и утягивает от Юнги, продолжающего стоять перед ним на месте. Этим двоим не было предначертано встретиться лицом к лицу: одного нельзя касаться, другой не может прикоснуться. А Намджун касается, хватает писателя за воротник пальто и встряхивает того, тяжело вбирая раскалённый между ними воздух. Юнги ощущает, как трещит ткань под крепко сжатыми пальцами, каким неустойчивым становится собственное положение, но всё ещё уверен, что композитору не хватит сил. Не хватит смелости прикоснуться после того, что Чонгук сделал с Хосоком на глазах у всего лекционного зала. — Просто исчезни, — с шипением цедит Намджун на грани неизбежного. — Это всё происходит из-за тебя. Потому что если убийца не Юнги, то он спусковой крючок. Это осознание приходит слишком поздно, между попыткой Чимина заставить Намджуна отпустить писателя и неудачным отталкиванием его в сторону. Какое-то мгновение, неудержанное равновесие, сбитый шаг, и Намджун пихает от себя Юнги, который спотыкается и врезается в проходящего мимо студента. Попытка увернуться от падающей посуды, не налететь на осколки и ухватиться за соседний стол, оказывается неудачной, и Юнги падает боком на пол, ударяясь головой. В столовой раздаётся звонкий грохот посуды и железный удар опрокинутого подноса, после чего резкая тишина режет звоном в ушах от разворачивающейся картины. Фарфоровый осколок добрался до такой же фарфоровой кожи. Светло-коричневый свитер намокает грязно-красным оттенком крови, рисуя на животе писателя мишень. Смерть сегодня назначила второе свидание. Окутавшая студентов паника не доносится до сознания Юнги, которого не спешат поднимать, но над которым собирается толпа падальщиков. Убить сейчас писателя можно одним движением: вытащить осколок и пустить кровь на свободу. Помимо острой, будто откусывающей по куску плоти боли, Юнги слабо ощущает тошноту, головокружение и также холод. Кто-то додумался приложить вокруг раны снег. Через слабый фокус зрения Юнги замечает, что этот кто-то – Чонгук. Страшно. И даже не умирать. Страшно, что Чонгук сотворит за боль, причинённую Юнги.

🕯

Доброжелательно открытый кабинет врача всегда встречает студентов молчанием и редкостной свободой: из дежуривших здесь только наполовину опустошённый сторожем спирт. Академия врачей не любит, а потому вытравливает их птичьим гриппом и смертной тоской. Поэтому студенты стараются не получать серьёзных травм, которые не смогут перевязать самостоятельно. Для Юнги учёба в академии всегда была риском. Прошлым днём, в столовой, риск достиг своего апогея. — С возвращением, — доносится нечто похожее на язву. Юнги поворачивается, замечая на противоположной стороне кабинета Чимина, усердно пытающегося делать вид, будто вчера он не трясся в панике, меняя насквозь промокшие в чужой крови марли. Выглядит привычно спокойным. По нему и не скажешь, что он бледнел вместе с Юнги, когда наблюдал, как Чонгук изгибал иглу и пытался продеть в неё нить. Прямое родство с врачом не внушало к его сыну доверия. А Чонгуку в тот момент было неважно, кто ему ассистировал. Главное, не смерть. — Почему я… жив? Чимин сжимает челюсть, из-за чего его скулы становятся острее и напоминают впившийся в живот осколок. После такого человек с плохой свёртываемостью крови не должен был проснуться. Сколько бы его ни штопали, Юнги потерял слишком много крови. — Чонгук хорошо тебя зашил, — проговаривает Чимин, упуская второстепенные детали, — и тебе сделали прямое переливание. Где-то глубоко в памяти Чонгука хранятся слова отца о редкой группе крови, из-за которой любой порез может стоить Юнги жизни. Найти такую же редкую кровь практически невозможно. Люди, обладающие ей, элементарно об этом не знают, поэтому он даже не пытался. Тогда, при зашивании, они услышали щелчок, и Чимин подумал о спусковом в голове Чонгука. К счастью, ошибся, и это оказался Тэхён, которого никто не звал. Вчера академия узнала то, что должно было оставаться сокрытым. Гений академии имеет такую же группу крови, как Юнги. «Да, это я был тем, кто пять лет назад сдал для Юнги кровь, когда Хёнсок выбил ему зубы. В ту ночь я был в больнице. А где был ты, Чонгук?» Договаривался с русалками о сокрытии загадки, наверное. — Где сейчас Чонгук? — Спит, — предполагает Чимин, — или убивает Намджуна. Одно из двух, я не уверен. Чонгук не помнил, кто его нашёл и рассказал о произошедшем. В памяти не запечатлелся путь до столовой, но на стенках сердца отчётливо выцарапали имя виновного. Когда Чонгук подбежал к Юнги, Намджуна рядом уже не было, и вряд ли в ближайшее время его кто-то найдёт. Эту дыру Чонгук зашить смог. Ту, что может оказаться в голове от удара о пол, – нет. Кровоизлияние в мозг ещё ни разу не смогли остановить, это гарантированная смерть. Неизученная территория, почти нереальные операции. Это общество боится заглядывать людям в головы: есть риск найти страшные вещи. Например, мысли, как легко будет проломить Намджуну череп, если Юнги не выкарабкается. Если всё, что сделал Чонгук и что он делал все эти годы, оберегая своего птенца, окажется напрасным. Чимин впервые видел собственными глазами, как Чон сходил с ума. Жалко, Хосок не дожил до момента, когда кто-то стал свидетелем той самой потери памяти и далеко не от свёртков из библиотеки. Этим утром Чонгук имел неосторожность спросить, когда вернётся врач, который зашивал Юнги. И Тэхён не дал Чимину сказать правду, вложив в память скульптора ложные воспоминания присутствия хорошего врача и положительных прогнозов здоровья Юнги. Чтобы смягчить удар, наверное, не усугубить травму. Чонгук не помнил ничего из того, что случилось прошлым днём. Будто из его памяти вытащили щипцами всё, что происходило с момента его прибытия в столовую к лежащему в собственной луже крови Юнги и до самого пробуждения. «У тебя есть травма, а клептомания – вытекающее из неё». Его травма нашлась. Юнги для Чонгука личный спусковой крючок. «Считаешь, клептомания – это единственное, чем ты болен?». Хосок нашёл причину и последствие пятилетней травмы раньше остальных. Чонгук действительно чем-то болен. — Тэхён сказал, что присмотрит за ним, — Чимин пытается успокоить, скорее всего, себя. Все думали, что Чонгук этой ночью следил за Юнги. Теперь никто не уверен, что сам Чонгук помнит, где он был. Чимин, смотря тогда в пустые дубовые глаза, впервые по-настоящему испугался. Это ещё хуже, чем если бы Чонгук был убийцей и просто всем им лгал. Тэхён же выглядел совершенно спокойным, предлагая скульптору пойти отоспаться перед обедом с родителями, и лишь с предупреждением бросил на скрипача взгляд. Это должно оставаться известным немногим. Юнги закрывает отяжелевшие веки и неглубоко вбирает воздух, ощущая, как ноет рана под швами. Можно назвать произошедшее случайностью, а тому, кто не присутствовал в тот момент, невозможно будет доказать обратное. Чонгук за такое не простит. Он слишком цепляется за жизнь, делает её опорой и собственной устойчивостью. Не за свою. Тэхён, находящий своё разбитое бедствие предсказуемо в библиотеке, тоже ещё не нашёл причинно-следственной цепочки, чем жизнь Юнги так цепляет Чонгука. Почему этот холодный птенец стал его причиной жить. Что такого особенного в писателе, из-за чего Чонгук не смог влиться в общество и академию, не пытался себя хоть раз убить и зачем-то старается быть убийцей, а не кроликом. Присаживаясь перед Чонгуком, уснувшим в поисках очередной разгадки, спрятанной где-то заблудшей душой, Тэхён всматривается в давно изученное лицо, не находя новых деталей. Каждый шрам, родинка, трещинка появлялись на глазах у художника и стойко впитывались в память. Отёки под глазами от неспокойной ночи придают ещё больший загнанный вид, из-за чего Тэхён тихо выдыхает и не спешит будить своего кролика. Надо было раньше избавить его от Юнги. Тогда бы он не вернулся в тот кошмар, пережитый пять лет назад. — Хосок был прав, — запоздало соглашается Тэхён, ласково перебирая любимые каштановые пряди. Чонгук не сам забывает происходящее, не стирает себе воспоминания алкоголем и дурью и вовсе не притворяется. Его травма блокирует память на события, которые приносят ему боль. Его бедствию просто больно. Больнее, чем напоминания о собственной бездарности, больнее, чем насилие от отца и попытки общества оторвать у него кусок сердца, вытравить душу и утопить в крови талант. Чонгук пережил многое, ничто его не смогло сломать. Юнги смог. Уже во второй раз. Тэхён касается большим пальцем складочки меж бровей Чонгука, разглаживает её и опускает взгляд в распахнутые покрасневшие глаза. Это вымученное лицо хочется взять в свои руки и уложить себе на колени. Дать Чонгуку отдохнуть от кошмара реальности. — Я не сделаю тебе больно, — даёт обещание Тэхён, — и никому не позволю. Чонгук, только вернувшийся в сознание после недолгого сна, был бы удивлён происходящему и прозвучавшим словам, если бы Тэхён не всегда был таким. Но они слишком хорошо знают друг друга, чтобы не понимать простых истин: Тэхён считает Чонгука своей собственностью, своим бездарным кроликом. Своим неизбежным бедствием. Однажды Тэхён из-за него погибнет. И это будет лучшая смерть, о которой он так мечтает. Чонгук на данную клятву не отвечает. Нет сил, настроения или желания спорить, выяснять отношения и понимать гения. При идеальном раскладе событий Чонгук хотел пропасть в библиотеке, проспать обед с родителями, проснуться к ночи и вернуться, возможно, к Юнги. Страшно идти к нему. Видеть прозрачную кожу, испачканную в крови одежду, представлять, что Чонгук сделает, если встретится с Намджуном. К счастью, композитор пропал, никто его не видел, а если видели, то промолчали, чтобы не накормить вдохновение Чонгука для второй скульптуры. Поднятие со скамьи заливает голову густым тестом стресса, недосыпа и боли, которое пухнет в висках и требует прочистить лёгкие от пыли книг сигаретами. Желудок ему прочистят сегодня родители крысиной отравой, подсыпанной в горячее для сладкой жизни. Или найденный труп; Чонгук в последние сутки помнит рваные отрывки происходящего, сшитые неровным швами. Юному врачу всегда недоставало практики. Тэхён возвращается со стаканом заваренного только что библиотекарем чая, ставит его на стол и опирается бёдрами о стеллаж позади, скрещивая руки и предоставляя Чонгуку время прийти в себя. Подобное неприсущее поведение перестало удивлять на первых курсах. Они друг друга убивают и спасают уже двадцать лет. — Юнги приходил в себя, — успокаивает Тэхён, — там сейчас Чимин. Он проследит за ним. И не скажет, что Тэхён так же солгал и о том, что писателю была оказана профессиональная помощь, а не сам Чонгук зашивал его. Об этом знать необязательно. Достаточно тех потрясений, которые мелькают кошмарами во снах, а помнить, как он касался тёплой плоти лезвием иглы, ему не нужно. — Я ничего не помню, — признаётся Чонгук, делая согревающий глоток дешёвого чая. — И не вспомнишь. Это больше не поддаётся твоему контролю. Провалы в памяти – неизученная территория. Мыслители современности только-только начинают постигать человеческую душу, примеряя на себя клеймо безумцев и шарлатанов. До болезней памяти им слишком глубоко. Но они в верном направлении: Хосок пытался пересказать гипотезу мыслителя о защитном механизме. Чонгук себя защищает, а потому его мозг блокирует болезненные события, вместе с тем не предоставляя доступ к памяти. Болезнь найдена, лекарства не существует. Остаётся лишь надеяться, что в стёртых воспоминаниях не завалялись шесть убийств. Тэхёну, нуждающемуся в постоянном контроле над собой и окружающими, сложно представить, каково это – терять его. Поэтому он берёт на себя остатки ответственности за Чонгука и собирается не позволять ему чувствовать боль. Услышал бы об этом Чонгук, то, наверное, рассмеялся бы. Обнажил свою коварно-красивую улыбку, залил стены библиотеки ластящимся низким смехом, похожим на солнечный свет, и сказал не нести подобной чуши. От боли его избавит только патрон в ружье. Но Чонгук поднимается, оставляет свои проблемы, сложенные стопкой, и следует за художником на выход. Они возвращаются домой, чтобы снова сесть на цепи. Тэхён считает, им это необходимо, чтобы выжить. Чтобы следователь не использовал ссоры с родителями в психологическом портрете убийцы, и их походы в город не ограничивались лишь кабаре и сплетнями. Чтобы пропасть на время из зоны видимости мотыльков академии и, возможно, выспаться без мысли, что кто-то к ним придёт со вторым ключом. Чонгук, заходя через решётчатые ворота родительского особняка, вспоминает отдалённые планы разжечь из семейных портретов костёр, насладиться пением заживогорящих и обрести мнимую свободу. Эти планы покрылись трещинами, стали неустойчивыми и уже не кажутся необходимыми. — Вы опоздали, — звучит приговором приветствие отца Чонгука, встретившего студентов в коридоре. — Чонгуку нездоровится, — сразу же отвечает Тэхён, забирая на себя всё внимание. Усмешка врача от взявшегося из ниоткуда гонора художника и удивлённый взгляд скульптора пронзают одновременно. Из них двоих именно Тэхён был тем, кто пожертвовал ценной в их время кровью во спасение Юнги. Несмотря на попытки восполнить недостающий баланс, гений не достиг желаемого результата, представая перед голодными родителями в более уязвимой форме, чем обычно. От скромного приветствия и выдавленных слёз матушки начинает тошнить раньше положенного. Притворство, чтобы скрыть голод по семейным поножовщинам, не замаскировать даже за натянутой дрожью в голосе от волнений за детей. Долго репетировали? Судя по тому, как скоро наскучило Тэхёну, не особо много приложено усилий. Не столько, сколько ради того, чтобы замять темы похода отпрысков в кабаре. — Следователь посещал нас утром, — внезапно поднимает уроненную тему мистер Ким, аккуратно поднимая взгляд на сына. — Тэхён, ты ни в чём не хочешь признаться? — В убийствах, например? Бледность гения исчезает за улыбкой. Разговоры о смерти спустя долгий час поднимают настроение. Вопросы о ней от собственных родителей ещё сильнее. Тэхён видит отвратительно скрытый страх к себе и перекусывает им, игнорируя питательное горячее на столе. Чонгук не обращает внимание на начатую игру. Он уже пытался обвинить Тэхёна, найти против него улики или хотя бы припрятанный мотив, бесполезно. Дать ответ на загадку Тэхён может только в двух случаях: когда платишь за неё вкусную цену или когда цена заплачена жизнью и его слова будут последними, которые ты услышишь. — Вы правда хотите это знать? — великодушно предоставляет шанс Тэхён, закидывая ногу на стул Чонгука, сидящего напротив. Знакомая наглость. Чонгук делает вид, что ему не до этого, и чуть шире раздвигает ноги, предоставляя место для второй. — С чего бы начать, — смакует выбор Тэхён, натачивая нож для церемонии распятия. — Их всех убил Чонгук. Названный медленно раскрывает дупла глаз и не улавливает в уставшем голосе насмешки или вызова. Тэхён серьёзен в своём обвинении и не намерен забирать свои слова назад. — Хёнсока за то, что выбил Юнги зубы. Чонсока пришлось убить, потому что он догадался, что его старший брат не пропал без вести, а давно разлагается в старом озере. Неудачная попытка сбросить Чонгука в колодец стоила ему жизни. Виолончелист? Ему не повезло быть увиденным, как не повезло Кибому, когда он не смог добить Чонгука в библиотеке. Для каждого свой неоспоримый мотив, для каждого совпадает время и место. Он запросто мог сделать это и даже не вспомнить, как распарывал плоть, душил тонкие шеи, топил под трясиной и забирал ненавистные глаза. — Жалко Хосока, — искренне расстраивается Тэхён, — он всегда оказывался прав. Мне будет его не хватать. — Лжёшь, — рычит Чонгук, потому что гений заинтересован исключительно в своём кролике. — Тут все лгут. Не лжёт пара художников, в чьих глазах настоящий страх к собственному сыну. Они его не понимают, оттого боятся до мыслей, что однажды они поплатятся за попытку запереть Тэхёна в Господом забытом учреждении, откуда тот сбежал. Тэхён редко когда нарушает собственные обещания. А он обещал никогда не забывать, как собственные родители поступили с ним. Выдвинутое обвинение не вписывается в атмосферу воссоединения, более того – не выглядит поводом для опасений. Напрасно. Тэхён недоволен реакцией родителей Чонгука, которых не сильно волнует правда об их сыне. «Если убиваешь кого-то, делай это, не оставляя следов, бездарность». — Совсем не страшно? — Тэхён обращается к мистеру Чону, не замечая, чтобы прозвучавшее признание было расценено по достоинству. — А то, что Чонгук и ваше убийство планирует, тоже звучит неубедительно? Несмотря на цель их возвращения для перемирия, которое никому не нужно, Тэхён предоставляет действительно то, в чём их родители так нуждались. В свежем мясе, только пущенной крови. Время обнажать свои клыки и впиваться в распоротую рану. Чонгук оживляется, но лишь потому, что об этих планах необязательно было знать. Он почти передумал. После этого чистосердечного шансы взять в свои руки зажигалку и канистры сокращаются в десяток раз. Временное понимание к Тэхёну исчезает. Мнимое спокойствие рядом с ним, которое окружило его в библиотеке, крупинками терпения осыпается на пол, где Чонгук обязательно сегодня побывает: отцовские туфли не натёрты чужими рёбрами до блеска. Тэхён сам нарушает свои правила: убийца не должен говорить, что собирается убивать. — Смелости не хватит, — усмешка отца забирает всё скопление злости на себя, вынуждая Чонгука обернуться к нему. — Не дорос ещё до подобных угроз. Его непоколебимое равнодушие царапает даже душу Тэхёна. Это больнее, чем удары в болезненные точки, чем падение виском на пол, чем лизнувшее щёку лезвие и постоянные унижения однокурсников. Безразличие – то, чего боятся даже гении. — Какая бездарность. Мать тихо посмеивается, обсуждая нелепую попытку детей напугать их, отец наливает вина старшему художнику, скрывающему слабую веру в планы отпрысков. Их не восприняли всерьёз. Чистосердечную угрозу приняли за шутку. Они не боятся своих детей, взращенных жизнью на крови, смертях и борьбе за выживание. Это станет их самой большой ошибкой. Чонгук поднимается, царапая пол ножками стула, и ощущает, как теряет что-то внутри себя. Он никогда не пытался оправдать ожидания родителей, получить их любовь или гордость за него, не стремился к малейшему вниманию к себе. Ему ничего не было нужно от этих людей, но последние слова пожирают внутри какую-то затаённую глубоко надежду. Возможно, что родители хоть что-то испытывают к единственному сыну. Пусть даже страх, как перед убийцей. Чонгук был согласен даже на это, но получает полное равнодушие, унижение и очередное насмехательство. Он для родителей ничто. Бездарность, не способная ни на признание в обществе, ни на трепет страха. — Сядь обратно, — советует отец, не закончив наслаждаться беспомощностью сына. — Сяду, — через сжатые зубы проговаривает Чонгук, — после того, как выкурю твою пачку сигарет. Можешь пока найти кочергу, тебе же не терпится сломать мне мою жалкую жизнь. Чонгук слышит, как бьётся о решётки собственное сердце, заполняет изнутри жаром и дрожью гнева. Внезапное скопление недопустимых чувств и мыслей разрывает грудную клетку и выгоняет из зала в слабой попытке успокоить сердце, задушив его сигаретным дымом. Он чувствует бесполезность собственных действий и усилий, обесценивание долгих лет работы, за которые его могли бы признать хоть кем-то. Сыном, скульптором, убийцей. Противно от себя. Руки неестественно трясутся, когда тянутся к отцовскому рабочему столу, неровные выдохи смешиваются с судорожной попыткой вытащить одну сигарету и поджечь её не вспыхивающей спичкой. Как он собрался поджигать дом, если даже спичку зажечь не в силах? Какое убожество. Щелчок. Матовое пламя отражается в почерневших безднах глаз, залитых отчаянием и ненавистью к себе. Тэхён держит перед своим покалеченным бедствием зажигалку и молчит. Рядом был Тэхён. Всегда, всю жизнь. Оправдывал его перед обществом, присматривал за ним, направлял и протягивал руку, когда Чонгук действительно нуждался в этом. Убивал, закаляя, и спасал, не позволяя упасть. Тэхён был тем, кто окунал его в зыбкую реальность жизни и оставался в шаге позади для подстраховки. Он был тем, кому Чонгук никогда не был безразличен. — Мне не нравится, что твой отец испортил моё понятие бездарности, — признаётся Тэхён, открывая ту правду, которую не планировал. — Оно больше не поднимает тебя. Оно растаптывает, пачкает в грязи и равняет с теми ничего из себя не представляющими существами. А должно заставлять чувствовать необходимость работать, чтобы доказать обратное, желать превзойти самого себя и окружающих. Всё это время Тэхён называл Чонгука не бездарностью, а гением. Заставлял ненавидеть себя, чтобы вопреки этому работать и раскрывать свой талант. Тэхён давал ему стимул для творения, причину мотивации, держал на балансе, морил голодом похвалы. Взращивал гения своим способом. «Бездарностям трудно понять гениев». «Я просил перестать притворяться идиотом передо мной, Чонгук». Тэхён всегда знал, что Чонгук – скрытый гений академии, и никогда не рассказывал ему об этой правде. Нераскуренная сигарета падает на пол от прояснившегося осознания правды, которую Чонгук не хотел понимать. Он намеренно её не замечал и слепо верил поверхностным словам. И сейчас отчётливо видит яркий контраст и то, что прятал за ненавистью к Тэхёну. В болотных глазах сверкает понимание и взаимность. Тэхён опускает зажигалку и срывает с Чонгука последние цепи коротким: — Возьми. Его всего, как Чонгук давно хотел. Под рёбрами скручивает, когда Тэхён оказывается близко, в самой досягаемости, и разрывает сильнее, когда Чонгук и есть тот, кто сокращает это расстояние. Сумасшествие. Он первый прижимается к губам Тэхёна, словно тот для него становится глотком кислорода среди удушающего дыма вокруг, льнёт и раскрывает своими, упивается. Блаженно зарывается руками в прямые волосы Тэхёна, пропускает их через пальцы, каждой клеточкой впитывая наслаждение от мягкости, лёгкой щекотки, покорности, с которой ему позволяют желаемое. Прикасаться к Тэхёну – всё равно что прикасаться к смерти. Трепетно и так желанно. Окунуться в его омут полностью и безвозвратно, насытиться им. И Тэхён всё это позволяет, податливо раскрываясь и языком касаясь нижней губы Чонгука, подаётся на притяжение, обжигает выдохом шрам на щеке. Его же оглаживает большим пальцем, словно извиняется за этот след, подхватывает Чонгука за острые, исхудавшие скулы и направляет к себе. Ближе, чтобы почувствовать предложенное тепло, упереться грудной клеткой в такую же, с таким же учащённым ритмом сердца. Тэхён прогибается в спине так, что сталкивает их бёдра, создавая ещё большую тесноту, собирает поцелуями неровные выдохи и забирает остатки контроля. О, им сейчас позволено всё. Отбросить свои маски ненависти и презрения, терзать друг друга в кабинете отца Чонгука поцелуями, почти укусами, с чистым упоением и остаточным соперничеством. Назло вкладывать распущенность, резко выдернуть заправленный свитер, запустить руки к обжигающей коже и почувствовать тепло. Такое правильное тепло. Чонгук не может сдержать рвущийся из глубины короткий стон облегчения и непритворного наслаждения от получения давно желанного. Сколько тел он перепробовал, но они все были не тем. Были не такими совершенными, не такими желанными. Чонгук их просто использовал, брал, имел в самом низком и пошлом значении. Тэхёном же хочется упиваться. Его изгибами, его теплом, его кровью. Не стыдно зажать его между собой и столом, прежде уже бывавшим свидетелем безумия, толкнуться бёдрами навстречу, показать, как хочется его. У Тэхёна дрожат ноги. От возбуждения или слабости, почти одно и то же. Возможно, у него немного кружится голова, а он не прерывает затянувшийся поцелуй, даже не пытается остановиться сам. Только поддаётся, когда Чонгук слегка присаживается, хватает его под бёдра и рывком сажает на стол, руками скидывая с поверхности бесполезные вещи на пол. Секундный взгляд в болотные глаза выглядит предупреждением. Просьбой остановить его, пока это ещё можно сделать, потому что Тэхён может. Оттолкнуть, ударить в солнечнее сплетение или пах, его сил достаточно для болезненного, доходчивого «нет». А его ответ звучит тонким железным звоном расстёгнутого им же ремня, нырянием пальцами к пульсирующему члену и избавлением от давящей ткани брюк, приспущенных на бёдра. Стремительно, нетерпеливо и однозначно. Тэхён укладывает свободную руку на шею Чонгука, тянет его к себе, врезаясь горячими губами в его рот, и сжимает пальцы на головке члена, заставляя стонать в свои губы. И Чонгук понимает – это точка невозврата. Если он сейчас не отстранится, не сошлётся на захлестнувший эмоциями момент, ничего как прежде уже не будет. Он сейчас трахнет на отцовском столе того, о ком мечтал всю жизнь. Тэхён об этом знает. Не даёт мыслям сформироваться во что-то целостное, касаясь горячей, возбуждённой плоти обхватом ладони, и целует поверхностно, будто передаёт губами кислород, которого внутри становится мало. Ощущает, как Чонгук вырисовывает пальцами на его голой коже непонятные круги, словно не осмеливается опустить руки ниже, проникнуть глубже, решиться на то, что уже решено за него. Будто он всё ещё надеется, что это просто их очередной выброс ненависти, который случается периодически, когда они целуют друг друга до трещин на губах, до кровоподтёков на шеях. Исключением являются моменты сумасшествия, когда один из них застаёт другого, трахающего какую-то жалкую замену, смотрит и усмехается. Понимает, что в тот миг на этом месте представляют его. Больная зависимость, болезненное желание. Тэхён, водящий по члену особенно томительно, нарочно медленно, назвал бы это чем-нибудь возвышенным. Чистым искусством. Искусством хотеть одного и заменять его другими, скрывать желание за ненавистью и моментами проявлять слабость. Притворяться им больше нет необходимости. Чонгук начинает хрипло дышать, выдавая переполненность чужим запахом своих лёгких, склоняет голову к чужому виску, обнажая остаточный контроль, и подаётся всем весом вперёд. По его напряжённому телу проходит волна дрожи, уходит в пальцы протянутой руки, которой Чонгук забирает лежащий на середине стола крем от боли в мышцах. Отец до сих пор не догадался, куда он всё время пропадает из дома, и не представляет, как сын использует его. — Я тебя возьму… — на выдохе предупреждает Чонгук, проглатывая «и меня отпустит». Обещает, клянётся. Он в это верит или хочет верить. Тэхён нет. Он убирает с висков Чонгука прилипшие кудрявые пряди, пропуская дребезжание упавшей из дрожащих рук крышки тюбика, и улыбается, когда слышит доносящийся из-за стены родительский смех. Для них Тэхён уже придумал распятие, а сейчас настало его время. Чонгук неаккуратно стаскивает Тэхёна со стола, рывком, почти с голодом, вынуждено разрывая с ним всякое прикосновение. Тут же чувствует влечение обратно, значит, не пожалеет. Значит не ошибался и правда хочет его. Чонгук торопливо стягивает с него одежду, не снимая до конца, оставляет скатиться ту до колен и хватает за плечи, поворачивая Тэхёна к столу. — Полегче… Лишь бы не смотреть в темноту зелени глаз, иначе он из неё не выберется. — Просто заткнись, — рычит Чонгук, щедро выдавливая на руки крем. Одной он смазывает собственный член, отдающий пульсацией и щекочущими иглами внизу живота, пальцами другой проходит меж половинок выпирающих ему навстречу ягодиц и давит на расслабленное колечко мышц. Вместе с проникающими внутрь пальцами приходит запоздалое отрезвляющее осознание, что половина академии уже отымела Тэхёна до него. Все те, кто сначала стоят перед ним на коленях, а потом ставят на колени его. Ничтожество. Как Чонгук мог забыть и позволить себе всё это. В лёгких становится тяжело, чужой запах противно оседает, прилипает к стенкам раздражением. Возможно, ревностью, граничащей с отвращением. Ничего возвышенного: Чонгук возьмёт Тэхёна так, как берут его все. Он давит на изгиб спины, как лепит свои фигуры, придавая им желаемое положение, и вынуждает Тэхёна упереться локтями в мнущиеся бумаги на столе. В полутьме кабинета выглядывающая из-под неснятой одежды кожа художника выглядит чистым, незапятнанным холстом. Мурашки под руками Чонгука ощущаются настоящими, лёгкие волны дрожи в бёдрах непритворными, реакция сокращающихся вокруг его члена мышц кажется неприкрытой. Голой. Тэхён выглядит голым, совершенно ненаигранным, когда Чонгук проникает в него лишь головкой и ощущает тесноту. Он успокаивает себя, что они уже делали это, сотню раз. С другими. И представляли друг друга. Тэхён сотню раз подставлялся так же, как сейчас, прогибал поясницу под чужими руками, позволял трогать, иметь себя. Чонгук цепляется короткими ногтями в дурацкие родинки на талии, делает несколько лёгких толчков внутрь, проникая глубже и не встречая никакого сопротивления. Прижимается напряжёнными бёдрами к чужим, обжигаясь о тепло, и рвано выдыхает, ощущая бьющую пульсацию в члене. Чонгук чувствует, как его ломает изнутри. Как собственные решётки впиваются в лёгкие, как разливается под кожей горячая кровь. Он так давно хотел почувствовать себя в Тэхёне, как тонет его член в гении академии. Как легко получить то, что кажется, выглядит и выдаёт себя за недосягаемое. А Чонгук чувствует напрягшиеся мышцы под пальцами, впивается ими в бледнеющую кожу бёдер и натягивает Тэхёна на себя. Рывком, резким движением выходит и таким же подаётся вперёд, раскачиваясь в нём и набирая темп. Тэхён подрагивает в такт этим резким движениям, прерывисто дышит, пропуская через себя что-то большее, чем толчки. Цепляется пальцами за дерево стола, пока Чонгук просто имеет его сзади, заполняя пространство вокруг шлепками, хлюпаньем крема и гортанными стонами. Спину неприятно облепляет мокрая рубашка, Чонгук облизывает пересыхающие губы и вбирает раскалённый ими в кабинете воздух, оседающий запахом пошлости на мнущейся одежде. Неопровержимые улики. Они останутся следами на коже и воспоминаниями в сердцах. Если бы Тэхён посмотрел ему в глаза, Чонгук сошёл бы с ума. Ему и сейчас тяжело держаться на расстоянии, чтобы не наклониться, не провести по позвоночнику к лопаткам, оставить на этих обрезанных крыльях поцелуй. К таким, как Тэхён, нежности не испытывают. То, что в Чонгуке теплится сердце, не даёт повода согревать его теплом других. Это же ничтожество. Интенсивные движения становятся резче, разрядка уже пульсирует глубоко внутри, выбивая короткие выдохи. С Тэхёном Чонгук чувствует себя живым. Не таким, как с другими и близко. Кажется, начинает понимать, что художник имел в виду, говоря, что секс и есть искусство. Потому что это искусство – втрахивать Тэхёна в отцовский стол, когда родители прямо сейчас за стенкой обсуждают их. Двигаться твёрдым членом до импульсов по всему телу и долгожданной пустоты в голове. Чонгук опирается ладонями о стол по обе стороны от Тэхёна, ощущая подступающее покалывание, и усмехается, убеждаясь в своих чувствах к нему. Никакой любви никогда не было. Он никогда не пытался любить художника, но всегда его низменно хотел. — Ты просто шлюха, Тэхён, — рычит Чонгук, нарочно придавливая того к столу с каждым последующим движением в него, — как любая красивая шлюха в кабаре. И ничего больше. То, что между ними происходит, не имеет никакого значения. Чонгук прижимается к нему так сильно, так отчаянно, уже не отдавая себе отчёта в том, как кончает в него. Лихорадочно хватает ртом воздух, дрожит всем телом и остаточно толкается, чтобы выплеснуть всё в Тэхёна, пачкая его и себя. Всю ненависть к нему, копившуюся годы, скрытое восхищение, утаённое особенно глубоко. Не раздражает даже осознание, что Чонгук стал одним из тех множеств, с кем был Тэхён. Всё накопившееся за полгода растворяется здесь, в полумраке. Должно быть, их отсутствие уже заметили, но это не волнует Чонгука, пытающегося вставить дрожащими руками язычок ремня обратно в пряжку. Не волнует спокойствие Тэхёна, сползающего со стола на таких же дрожащих ногах, его покрасневшие от ладоней скульптора бока, растрёпанный вид и натёртые трением локти. Ким молча заканчивает со своей одеждой и приседает на пол, поднимая упавшую сигарету и зажимая её губами. Вспыхнувшее пламя не вовремя освещает их, демонстрируя друг другу остатки чувств. Чонгук смотрит в бледное лицо, окрашенное лёгким румянцем из-за душащей одежды, и замечает в уголках болот несвойственное Тэхёну. Он протягивает руку к мокрым глазам и подхватывает указательным пальцем лишнюю деталь – слезу. — Это что, сожаление? — Чонгук напоминает об их разговоре, предупреждении, которое он дал, и сбрасывает с пальца чужую слезу. — Вот меня и отпустило. «Я просто возьму тебя, и меня отпустит». Он, чёрт возьми, предупреждал и даже позволял себя остановить. А теперь Чонгук не чувствует ни вины, ни ошибки в произошедшем, потому что он ясно дал понять – ему хочется просто трахнуть гения академии как всех тех, кто был ему чуть больше, чем просто терпимым. Он так же пойдёт в душ, смоет с себя чужие прикосновения и запах, выкурит половину пачки, чтобы из лёгких тоже вытеснить осевшие воспоминания. Забудет, как всех остальных. Чонгук возвращается к родителям в зал, зачёсывая влажной ладонью волосы назад, и падает на своё место, не вникая в беседу. Сердце не успокаивается, оно всё ещё сохраняет единый ритм с другим. В паху приятно тянет, по телу разливается вино и сладкая усталость. День подходит к своему долгожданному концу. А Тэхён так и не вернулся.

🕯

Затишье в академии в этот раз оказывается более пугающим, чем все предыдущие. Студенты поглядывают на ускользающее время и в потёмки на ворота, ожидая проблесков фар полицейских. Отмена большинства занятий для выпускных курсов предоставляет участникам полугодовой охоты поблажку: спрятаться и спрятать трупы. За последние сутки пропало слишком много студентов. Крысы в панике. Такими темпами они останутся голодными, и борьба за выживание придёт и к ним. — Чонгук вернулся, — докладывает Чимин, привычно вторгаясь в комнату писателя со свежими новостями, — видимо, из кабаре: он шёл со стороны тропы на старое озеро. — А остальные? — тихо интересуется Юнги. — Никого нет. В последний раз они видели Сокджина, когда тот расспрашивал студентов, не видели ли они Намджуна. Большая часть придерживалась мнения, что композитор сбежал из академии домой, скрывшись от Чонгука. Сам скульптор, который должен был убить за Юнги, тоже исчез с территории академии. Однако много студентов видели Тэхёна, проводящего почти всё время в аудитории за работой. Юнги передвигается с трудом, доползти до собственной комнаты ему помогли. Приезжий врач рекомендовал режим, как у покойника: любое неверное движение и перенапряжение разорвёт криво наложенные кем-то швы. Но больнее оказывается не заживление. Чонгук к нему ни разу не пришёл. — Можешь найти его? — просит Юнги. — Сейчас он мне очень нужен. Всегда Чонгук и никогда Чимин. Никогда тот, кто уже долгое время рядом, окружает заботой и вниманием. Кому несложно выполнить любую просьбу, кто всегда находится неподалёку. Чимина это сводит с ума. — Конечно, — выдавливает Чимин, разворачиваясь и покидая комнату. Игнорируя тупую боль от невзаимности, скрипач выходит из общежития, прячась за колючим шарфом от наступающего на пятки февраля. Убийства скоропостижно утягивают добрую половину времени, которую студенты должны тратить на свою итоговую работу или петли. Ледяной мороз кусает Чимина за тонкие голые щиколотки, благо, ступая по чужим следам, он не зачерпывает игольчатого снега. Следы петляют от кампуса к кампусу, что выдаёт нервное состояние или поиски скульптора конкретной фигуры. Даже такому слепому, как Чимин, сложно было не заметить перемену в настроении гения, остающегося у всех на виду, тогда как ранее всегда куда-то пропадал. Вместе с тем пропажа Чонгука так же подсказала, какие нити нужно связать, чтобы сделать правильный вывод: между ними что-то произошло. Что-то, что может очень удачно помочь Чимину отвязать Юнги от его больной влюблённости. Цель обнаруживается почти сразу: Чонгук возвращается откуда-то со стороны дубовых посадок. Без верёвки. Жаль. Значит не пытался избавить их от глобальной проблемы в своём лице. Завидев Чимина, Чонгук резко останавливается, задевая своим пальто тонкую поверхность выпавшего ещё лёгкого снега, и неотрывно смотрит, будто запускает мыслительный, в сплошных дырах, процесс. Настороженно, опасливо и обременительно. Резкий шаг навстречу вынуждает инстинктивно сделать такой же назад и даже не попытаться убежать. Чимин просто знает, что это бесполезно, а потому остаётся на месте и позволяет схватить себя за шарф и встряхнуть, сбив снежинки с волос и поднявшуюся этим утром температуру. — Ты забрал зубы? Чонгук уверен, что это не Тэхён. Он бы не стал так подставлять себя и забирать зубы из скворечника, куда их лично спрятал Чонгук. Это также не может быть Юнги, который не смог бы скрывать факт находки и, даже если бы утаил, то выдал бы себя своим поведением. Есть слабая вероятность, что это Сокджин, обожающий мертвечину, но он бы не поскупился поблагодарить за уникальные декорации. Выбора остаётся немного. — Какие ещё к чёрту зубы? — не понимает Чимин, считая, что скульптор окончательно тронулся. — Хёнсока, которые я прятал в голове Давида, — через зубы проясняет Чонгук. — Хёнсока нашли? Неправильный вопрос разрезает звон, стоящий в ушах. Что значит «нашли»? По официальной версии студент всё ещё числится без вести пропавшим. О том, что Хёнсока скрывали русалки, знали лишь четверо: трое, побывавшие на озере, и Тэхён. Чонгук с усилием размыкает пальцы и отпускает Чимина, вспомнив, как Тэхён прилюдно сообщил, что в голове Давида зубы Хёнсока. Догадаться, что поиски пропавшего студента так и останутся без результатов, уже было несложно. Подозревать каждого, кто не удивлён смерти, пустая трата времени. Но зубы пропали из места, куда случайно не зайдёшь, а это означает, что их убийца снова действует. — Что вообще происходит… — Чимин показательно стряхивает с шарфа чужие прикосновения и опасливо смотрит в почерневшие глаза. — Ты не хочешь подумать о более важных вещах? Юнги, например? Он, как бы, распорот. Случайностью. Чонгуку передали – Намджуном. Раны Юнги заживают дольше, чем положено у остальных, и Чонгуку об этом прекрасно известно. И он всё равно не придёт, нельзя, не сейчас. Вся надежда на Сокджина, с которым Тэхён поделился скворечным секретом. Нет ничего проще, чем спрятать улики среди таких же улик. Среди барахла, которое притаскивает Сокджин, зубы не будут казаться чем-то противоестественным. Поэтому Чонгук игнорирует скрипача и направляется в заброшенный театр, куда студенты перестали приходить после смерти декана. Лишь бы не столкнуться с Тэхёном. В груди только-только утихло непонятное ноющее чувство и скрежет, нельзя допускать, чтобы там снова зародилось что-то больше ненависти. К счастью, в открытом театре оказывается пусто и холодно. На центральной сцене, куда открывается вид, включены прожектора софитов и повёрнуты в сторону малого зала. — Не думай, что мне вообще есть до тебя какое-то дело, — следом заходит окоченевший за несколько минут Чимин, громко захлопывая за ними дверь, — но Юнги просил тебя привести. Сделай всем одолжение, а потом уходи искать свои зубы дальше. — Ты знаешь, где Тэхён? — будто не расслышав всех слов, интересуется Чонгук и проходит меж зрительных рядов. Столкнуть его сейчас со ступеней и закрыть в подвальном помещении уже не кажется для Чимина таким жестоким на фоне того, как скульптор поступает с Юнги. — Если ты считаешь, что он был занят убийством, то спешу тебя огорчить, — выплёвывает Чимин, начиная раздражаться от ухода от темы. — В последние сутки он вылезал из аудитории, только когда я за ним приходил, и написал серию картин для однокурсника. Выглядел болезненно, если тебе это интересно и ты помнишь, что он пошёл на переливание крови для Юнги. Прозвучавшие слова откладываются куда-то на полки сознания, перебиваемые неприятным фактом состояния художника и такой же неприятной вонью. Будто разлагаются парики Сокджина. После них на полу остаются следы: за несколько дней отсутствия учебных занятий здесь всё покрылось пылью. Чонгук приближается к прожекторам, чтобы выключить их, но замирает, когда видит, куда льётся песочный свет. В малом репетиционном зале в одиночестве солирует потерянный композитор, привязанный в позе распятия за страховочные тросы и покрытый бледным гримом, пылью и полосками засохшей крови из многочисленных ран на своём обнажённом теле. Намджун распят за совершённую им ошибку. Рука Чонгука соскальзывает с прожектора, оставляя отпечатки пальцев, на глаза подступают слёзы, сбоку раздаётся грохот входной двери от чужого побега. Это был он. Чонгук никогда не терял Намджуна, потому что убил его в ту же ночь, которую никогда не вспомнит. На роговицах глаз запечатываются колотые раны. Все до единой зашитые знакомыми неровными швами.