Eros: отвергнутые

      

Капкан для кролика, смертельная аллергия, маскарад и трое убийц.

Висящий над дремлющей академией тяжёлый туман покрывает каменные оттаявшие дорожки противной слизью, а неотогретую землю, похожую на окоченевший труп декана театрального, усыпает льдинками. Весна старательно пытается одержать победу над зимой и участить несчастные случаи переломов костей; подбитые кролики активнее борются за жизнь. Чонгук, ступающий по хлюпающей грязи, напоминающей хлюпанье брызжущей крови из дёсен, неровно передвигается в тумане живой статуей. Покрытый трещинами, испачканный землёй, залитый восковыми слезами. Туман едва удерживает первенство соперничества со скульптором в бледноте. Дверь птичника оказывается любезно открытой, почтовые голуби, ещё не отошедшие от сна, спешно переглядываются и, почуяв кровь, успокаиваются. Чонгук, хромая на одну ногу, проходит до импровизированной постели революционеров, снимает с себя пальто и бросает его на доски, ложась следом. Почти гроб. От разорванных воспоминаний пробирает новой волной паники, сожаления, безысходности и сжимает горло подступающей тошнотой. По вискам стекают тёплые слёзы, слепляют между собой ресницы в маленькие копья. Чонгук поворачивается на бок и закрывает уши руками, чтобы не слышать преследующий скрежет из погребённых досок. Они похоронили его заживо. Скелетам место в гробу, а он им не был. Чонгук не может понять, в какой момент всё вышло из-под контроля. Его контроля, контроля Тэхёна. Они планировали такое же убийство, как поджёг особняка, – тихое, неслучайное – но просчитались. Допустили ошибку, непростительную даже для убийц. Возможно, рассказали маленькой-лживой трагедии о том, что планируют. Они не должны были втягивать в это оставшихся, не должны были снова объединяться в то, чем являлись до полугодовой охоты. Это его вина. Их всех убил Чонгук. Чужой приход будит заспанных птиц, проспавших учебные часы, и не может разбудить одну особенную, что никогда птицей не была. Подстреленную из своего же ружья. Пока что не в глотку, значит, надежда ещё есть. Не брезгующие шаги по забетонированному помётом полу выдирают Чонгука из беспросветного провала, который сложно назвать сном. Саморазложение. Сцепленные раствором слёз и жалости ресницы с трудом отлипают друг от друга, открывая солнечным лучам раздражённые красные глаза скульптора, потерявшего где-то в этих стенах своё будущее. Кто-то раскрыл любимое безопасное место художника. Мистер Хаунд совершенно один, без своих ассистентов-полицейских и наручников, что наводит на страшные мысли – к убийце пришли как к свидетелю. Опасно в такое верить – в собственную невиновность. — Приятно найти тебя с первого раза, — признаётся следователь, собирающийся вытравлять подслушивающих почтовых голубей сигаретным дымом. — Хотя не в самом приятном месте. Почему птичник? Потому что тянет к птенцу или подстреленной птице. Одному из двух. Мистер Хаунд на молчание понимающе кивает, стараясь делать вдох через раз, и раскуривает табак, предоставляя слишком дорогое для скульптора время. Он понимает: такое сложно пережить. Ещё сложнее жить после того, что они сделали. Поэтому следователь скуривает половину сигареты и делится целой с Чонгуком, отрывающим тяжёлую голову от воротника пальто и заставляющим себя сесть. — Не расскажешь, как вас осталось трое? Ещё недавно они были четвёркой изгоев. Ночью академия расставила всё по местам и превратила маленькую трагедию в тройку убийц. — Мы хотели вынудить Бутчера признаться в том, что он делает, — после гробового молчания признаётся Чонгук. — Мы всего лишь планировали напугать его… — И случайно забили крышку гроба гвоздями и закопали его на кладбище? — Я не помню. Помнит. Всё до последней детали. Ведь это он держал лопату в своих руках и копал могилу для живого мертвеца вместе с могильщиком, распивая его запас виски напополам с Юнги. Потом к ним присоединился Тэхён, расстроивший могильщика тем, что хоронить никого они не будут: это просто шутка, академия такие любит. Чимин, отбившийся по пути, присоединился к подготовке убийства последним. Они все выкурили по половине сигареты и оставили те тлеть на могилах Хосока, Намджуна и Сокджина. — Кто же его закопал? Потому что откапывал явно ты, — догадывается следователь, указывая на пропитанные кровью брюки. — Это очевидно не только потому, что вокруг следы, где на правую ногу видна заметная хромота. У тебя швы разошлись. Кто тебя так? Чонгук внезапно улыбается и выдавливает из себя что-то похожее на смех, глубинный и страшный. Его предупреждали. Его просили не делать этого, а Чонгук не послушал. — Я пошёл за убийцей и попал в поставленный для него капкан.

днями ранее

Воссоединение студентов на обязательные занятия ограничивается кампусами и просьбами немного потесниться: актёрам, драматургам и режиссёрам некомфортно проводить занятия в театре. Три призрака театра – декан факультета, Намджун и Сокджин – слишком громко призывают к ритуалам и жертвоприношению. Театралы сходят с ума, а потому их было решено расположить в относительно свободных аудиториях. Те, кто попал к скульпторам, которые не посещают занятия из-за Чонгука, не оценили по достоинству такой щедрости. Здесь тоже произошли два убийства. На территории академии уже давно нет земли, не вкусившей молодую кровь. Чонгук, облегчающий другим студентам выживание, после ночной работы покидает учебные кампуса, собрав по пути важные новости, и возвращается в общежитие. Он легко толкает дверь своей незапертой комнаты, куда страшатся заходить студенты, и останавливается, когда замечает отсутствие важной детали: в его постели нет Тэхёна. Видеть его там с утра в последние месяцы стало привычкой. Необходимостью. — Что это? — звучит позади и вынуждает Чонгука обернуться. Тэхён пользуется этой предсказуемостью и проскальзывает с другой стороны, выхватывая из руки Чонгука два письма на их имена. На умытом ото сна и усталости лице художника можно заметить искреннее любопытство, с которым он падает обратно в постель и первым вспарывает чужое письмо. — Приглашения, — запоздало отвечает Чонгук, снимая с себя верхнюю одежду и красную шапку, освобождая мятые завитки волос. — Удивительно, что не в суд. — Второго слушания не будет, — с твёрдым убеждением заверяет Тэхён, считывая невкусное угодничество в строках письма. Чонгук не уверен, что хочет знать причины подобного вывода. Получать ответы от гения так просто перестало насыщать любопытство Чонгука. Теперь он пытается ответить на вопросы самостоятельно, применяя перенятые от Тэхёна навыки наблюдения и плетения логических цепочек. Вероятно, если убийств больше не будет, следователь просто не соберёт новых улик для следующего слушания. Старые доказать уже невозможно: единственные свидетели приняли вечный обет погребённого молчания. — Нас приглашают на светский вечер, удивительно, — усмехается Тэхён, который в этот раз не проявлял усилий для их присутствия там. — Обвинение в убийствах пошло тебе на пользу: ты стал желанным украшением в обществе. — Из главного блюда в желанное украшение? — без восторга подмечает Чонгук, заваливаясь в постель и тесня Тэхёна к стенке. — Ты был рождён для этого общества. Почему-то из уст Тэхёна это звучит не унижением, а благословением. Чонгук – само воплощение этого общества, его лицо, его дела, его чувства. Красивый снаружи, изуродованный внутри. Талантливый творец и отвратительный сын и студент. Его отвергали, его же возвышали. Окружённый слухами, подозрениями, обвинениями и клеветой и скрывающий своё настоящее лицо. Тэхён это лицо знает наизусть, убирает пальцами закрученные пряди с опущенных век и не тревожит редкий утренний покой. Его бедствию надо отдохнуть перед тем, как убивать. Тэхён, действительно заинтересованный в этом вечере, оставляет приглашения на столе, в отличие от всех предыдущих, и выравнивает дыхание, подгоняя свой сердечный ритм под капель за окном. Колыбель для бедствия, лежащего на его груди. Иным разом Тэхёну кажется, что Чонгук таким образом даёт привыкнуть к себе… чтобы в один подходящий момент вырвать его сердце из груди собственными руками. Обещание о побеге из этого города раздробило голову Тэхёна без чьей-либо помощи, заставив его изменить собственные планы на будущее и подстраивать их под Чонгука. Всё вообще должно было быть не так. То, что происходит сейчас, почти не поддаётся контролю, и Тэхёна с недавнего времени это неестественно пугает. Он перестал держать под контролем даже себя: допустил неразумные чувства, окреп странными привычками возвращаться к Чонгуку, сломался в его объятьях. Стал зависим. Уподобился писателю. Юнги в последнее время затерялся среди теней и оттаявших могильных подушек. Уступил место рядом с Чонгуком гению и предложил попробовать выбраться оттуда, сохранив своё сердце у себя. Тэхён впервые ощущает себя так, будто попал в ловушку. — Голова трещит, — на выдохе шепчет Чонгук. Черепные швы расходятся, мешают спать. После суда следователь возвратил из личных вещей, изъятых из карманов скульптора, карандашную стружку, хирургический нож, пару больничных пилюль и бессонницу. Поэтому Тэхён соревнуется с академией, предлагающей спеть скульптору свою колыбель голосами сотен похороненных: только приляг поглубже, чтобы послушать. — Вставай, — зовёт Тэхён, забирая кролика у академии, — давай подготовимся к торжеству. Чонгук провожает поднимающегося воодушевлённого Тэхёна взглядом и понимает, что для него не имеет значения, к какому торжеству готовиться: к вечеру у известного архитектора, приглашения от которого они получили, или торжеству смерти. Они всё ещё планируют священное убийство декана. Проблема в том, что любой «несчастный случай» пойдёт к прокурору на стол в очередные улики, потому как совпадением смерть второго декана на территории серийного убийцы уже не назовёшь. Академия поджог не потерпит, русалки ещё не готовы принимать плату за молчание, а потому Чонгук с Тэхёном продолжают искать способ, как неприметнее всего спрятать Бутчера. Весеннее солнце по-праздничному жжётся и дарит зимней бледности студентов розовинку от алых рассветов. Вернувшиеся птицы надрывают глотки, деревья отказываются болеть почками, снег плотно цепляется за землю, не позволяя молодой траве расти. Маленькая пародия на общество. Чонгук, идущий за художником по гладкому скальпу земли, думает, что его намерены лишить последних сил, мучая прогулками и внезапными делами. После этого ему удастся полноценно поспать. Или случайно застать чьё-то убийство и освободить свою голову от боли. То, как замедляется Тэхён, бросается в глаза прежде, чем причина его полной остановки. Чонгук доходит до него и равняется, смотря в стеклянные глаза, а после на того, кто заставляет гения академии закрывать двери аудитории, сбегать из кампуса и останавливаться на другом конце коридора. Перед ними Бутчер, идущий на утренние занятия, которые пропускает Тэхён. Его голодный взгляд с отвратительно вульгарным удовольствием впивается в художника и лижет его незакрытую воротом шею. Он наслаждается и смакует это выражение лица и бледность кожи. Упивается тем, как Тэхён с недавних пор перестал идти напролом и начал его пропускать. Ещё не страх, но уже опасение. Взгляд спотыкается о скульптора, делающего шаг и закрывающего Тэхёна собой. Академия восторженно клянётся, что слышит рычание. Чонгук берёт Тэхёна за руку, сталкивая звоном их кольца наручников на запястьях, и уводит в сторону. Прячет за своей спиной. Шлейф мнимого превосходства растворяется, когда они сходят с парадной дороги, дышать становится легче, в руке начинает ощущаться тепло. Тэхён обхватывает ладонь Чонгука и меняет их направление, забывая вернуть себе недавнее воодушевлённое состояние. Со стороны может показаться, будто встреча с Бутчером портит художнику настроение, тогда как на самом деле злится Тэхён только на отсутствие возможности действовать. Им нужно время, которого у них нет. — Необязательно так вести себя, — напоминает Тэхён, отпуская руку Чонгука. От этих слов и действия никакой злобы, раздражения или опустошения. Чонгук всё понимает и ловит себя на мысли, что Тэхён испытывал то же самое, когда получал в ответ на свои действия ненависть и презрение. — Я веду себя так не для него, — объясняет Чонгук, убирая руки в непривычно пустые карманы, — а для тебя. — Я не просил… Тэхён резко оборачивается, почти сталкивается с Чонгуком, который лишь наклоняет голову на бок, безмолвно напоминая о чём-то отдалённо похожем. Когда-то он тоже не просил помощи, а Тэхён делал то, что считал нужным. В какой-то упущенный контролем момент они поменялись местами, и это заставляет брови Тэхёна распрямиться в осознании происходящего. Они всегда были до ужаса похожи и скрывали это за масками неприязни и высокомерия. — Можешь не притворяться при мне, — напоминает Чонгук и проходит дальше, оставляя Тэхёну неясное ему чувство. Когда он, не спрашивая, делал что-то для своего бедствия, то это было острой потребностью. Всего лишь незначительные шаги для достижения правильного направления пути. Та же необходимость не присутствует в том, что делает Чонгук. Не было никакого смысла в том, чтобы брать его за руку показательно на глазах Бутчера. Нет никакой логики в позволении не надевать маску независимого гения и оставаться сильным, потому что это никак не поможет достигнуть цели. Нерационально. — Что ты делаешь? Тэхён оборачивается, заставляя своим вопросом Чонгука остановиться и увидеть в болотных глазах подобие паники. Слишком громкое слово для того, кто никогда полностью не терял контроль. Но Тэхён перед ним – сбитая с пути птица, не понимающая, что она теперь должна делать. — Люблю тебя, — отвечает Чонгук, сажая эту птицу в клетку. — То, что я делаю с тобой, – это любовь. Это то, чего Тэхён с рождения не получал. Возможно, даже не замечал, не нуждаясь в чём-то похожем. Это не вызывало интереса до определённого времени, а после принималось за глупость, слабость, излишнюю романтизацию, которой особенно болеют в их возрасте. Тэхён не понимает, а Чонгук любит его заботой, пониманием и защитой. — Мы идём в театр? — уточняет Чонгук, переводя внимание на первоначальную цель их выхода. — Да, — отвечает Тэхён, равняясь со скульптором. — Нам нужны театрально-вычурные костюмы для выхода в свет, чтобы сойти за своих на вечере. — И это говоришь ты? Тот, кто выделяется из толпы, в отличие от убийцы, создавшего себе неприметную маску и притворяющегося кроликом. — Тебе не нужно что-то особенное, чтобы привлечь к себе внимание, — поясняет Тэхён, опуская руку на дверную ручку театра. — Тебе достаточно просто прийти. Открытая дверь приглашает войти в кошмар, пережитый дважды. Тьма внутри театра давно ждёт возвращения убийцы на место преступления. Удивительно, как легко двое студентов заходят в здание, некогда опечатанное из-за убийств и попыток проведения ритуалов, которые начал Чонгук, вырисовывая своей кровью на полах пентаграмму. К счастью, сегодня они всё ещё остаются четвёркой изгоев. Никакого солирования очередного трупа. Они проходят по рядам кресел и спускаются к сцене, за которой должна быть лестница в подвал, где когда-то заперли на три дня Чонгука, а после попытались скинуть в колодец. Чонгук останавливается у сцены, прислушиваясь к стонущим под тяжестью воспоминаний доскам пола, пытающимся о чём-то напомнить. Никакой упаковки из-под сухофруктов нет. Странно, учитывая тот факт, что кровь с досок даже не пытались оттереть, а значит, никто не приводил театр в порядок. Тэхён останавливается, заметив отсутствие за собой шагов, и возвращается, пытаясь рассмотреть в поломанных декорациях чужие воспоминания. Чонгук выглядит так, будто снова пытается заглянуть во тьму своих провалов. Он всё видел. — Здесь была одна деталь, — озвучивает свои мысли Чонгук, — и она не входила в список улик следователя. Её кто-то забрал. В прошлый раз, когда Чонгук искал здесь зубы и наткнулся на лежащий на колосниках сценарий убийств, он тоже не счёл его важным и оставил пылиться, пока позже его не обнаружил Чимин. Тогда он допустил неосторожность и не принял оставленную подсказку всерьёз. — Или оставил нарочно, — проговаривает Тэхён, не находя на этой сцене ничего интересного. Язык тоже нарочно оставили висеть в библиотеке. Подкинули в карман скульптора зуб, выкопав труп прошлого. Сценарий убийств бросили под ноги, чтобы его нашли. Трупы демонстративно освещали софитами, демонстрируя свои работы. С каждым разом убийца всё больше раскрывает своё лицо. — Может, ты помнишь, как смог уйти? — спрашивает Тэхён, поворачиваясь и удостоверяясь, что сейчас Чонгук следует за ним. — Хоть что-то? Кого-то. Если Чонгук не убийца, то он сам не справился бы с Сокджином. Не в том состоянии, в котором оказался, вновь позволив запереть себя в клетке, как это было в библиотеке. Ему определённо помогли. Если не покинуть театр, то точно избавиться от Сокджина. — Зачем тебе это? — спрашивает Чонгук, спускаясь в чужую, но такую знакомую тьму подвала. — Разве ты не прочёл книгу того врача, который чётко обозначил в суде, что я не в состоянии ничего запомнить? — Видишь ли, есть то, чего я не нашёл в его трудах, — не отрицает вмешательство в аргументы адвоката Тэхён, толкая незапертую дверь подвала. — Если всё это корнями уходит в покушение на жизнь Юнги, то и память терять ты должен, если видишь Юнги. Чонгук замедляется, прекращая собирать в лёгких тяжёлую пыль, и не ощущает прежнего мгновенного отрицания в своём сердце. Ещё пару месяцев назад за слова обвинений Юнги он воткнул бы в ладонь Тэхёна вилку, слёзно бормотал, что это не писатель, выбивал камнем из собственной головы мысли подозрений. Сейчас Чонгук больше не может заставлять себя думать, что это не Юнги. — А по убеждениям врача, любое убийство спускает тебя с крючка, — заканчивает излагать свои сомнения Тэхён. — Этого я и не пойму. Не пойму, почему ты так ведёшь себя при убийствах. Что именно тебя так ломает. — Хочешь сказать, я увидел тогда Юнги? Того, из-за которого всё это и происходит. Если тем, кто ударил Сокджина сзади, был Юнги, то это полностью оправдывает то, что Чонгук застревает в конкретном промежутке времени пятилетней давности. — Я говорю, что до сих пор непонятно, что именно вызывает в тебе необходимость забывать происходящее. Что именно вызывает у убийцы необходимость убивать? Чонгук для гения всё ещё загадка. В словах Тэхёна нет попытки натолкнуть его на мысли о причастности к убийствам Юнги. Он писателя никогда не обвинял, для него в этом нет никакого смысла. Тэхён раздвигает наполовину съеденные двери гримёрки и находит то, за чем они сюда пришли. Театральные костюмы, не утащенные призраками, на своём месте. Безголовые манекены любезно держат их в форме. Вопрос, где находятся их головы, недолго задерживается в мыслях Чонгука: меньше знаешь – больше студентов не заинтересованы в твоём убийстве. — Я схожу с ума. «С катушек слетаешь. Давно не спал, проспись». Совет от Хосока звучит в душе тёплым, но бесполезным воспоминанием. Признание Чонгука заставляет Тэхёна замедлиться и с надеждой на иной смысл прозвучавших слов обернуться. Это то, чего он особенно опасался в последний месяц: его любимый кролик выгорает. Сейчас Чонгук понимает Чимина как никогда лучше: он устал от следствия, подозрений, находящихся по соседству трупов, выжидающих своего часа на сцене. Если раньше сама учёба в академии давила отвержением таланта, то сейчас скульптора придавливает сама жизнь. Кролика загнали в тесную коробку, оставив его один на один с укоренившимися травмами. Предложение академии прилечь и послушать её колыбельную уже не кажется такой плохой идеей. — Ты освобождаешься, — внушает Тэхён, прибегая к привычному манипулированию. Вкладывает в голову Чонгука то, что должно ему помочь. Это не то дно, которое готовил для него Тэхён. — В твоей жизни многое меняется: ты двигаешься в новом направлении, избавляясь от того, что тебе мешает. Родителей, друзей, лжецов, воров и самого себя. Прежнего, слабого. Бездарности. — То, что ждёт тебя впереди, – это хорошая жизнь. На которую у юного поколения в этом обществе смертельная аллергия. Тэхён наблюдает за эмоциями Чонгука и ждёт реакции на свои слова. Проверяет, насколько они всё ещё способны прижиться в опустевшей после трещины черепной коробке. Его бедствие неизбежно меняется. И Тэхён больше не способен контролировать его как раньше. Потому что от его контроля он тоже избавляется. — Фальшивишь, — улыбается Чонгук, обречённо встречая плохо скрываемую правду. Тэхён не способен ничем ему помочь. Никак не может вдохнуть в него необходимое стремление к жизни. Но он знает, кто это ещё может сделать. — Это всё из-за Юнги, — открывает правду Тэхён, не пытаясь больше уберечь Чонгука от неё. — Ты слишком долго был с ним, чтобы теперь так просто освободиться и от него. Чонгуку всего лишь надо попросить у гения помощи, и он поможет. Вырежет всё это общество, но освободит своё бедствие от последних оков. Молчаливое согласие Чонгука звучит приговором: последняя связь, которую он должен оборвать, чтобы покинуть этот город, – это связь с птенцом, уже слишком долго прижатым к груди. Чонгук знал об этом и без подсказки Тэхёна. Ненавистная правда. Непрозвучавшая просьба о помощи почти не удивляет Тэхёна, возвращающегося к цели прихода в театр. Несмотря на их явное сближение, они всё ещё не могут полностью положиться друг на друга. Неприятно, но на это есть свои причины. — Я не возьму тебя с собой, — предупреждает Тэхён, заканчивая раздевать догола манекены, — пойду в город один, приведу костюмы в порядок и вернусь за тобой. Отоспись. Желательно не в библиотеке. Не вынуждай меня снова тебя искать. В прошлый раз Тэхён просил подождать Чонгука в общежитии, а тот ушёл в театр и расколол себе голову с великодушной помощью драматурга. То, каким Тэхён нашёл его, оставило в душе гения въевшийся след, подобно следу крови на досках сцены. Чимин, проводящий время в больнице до суда, упомянул о словах Сокджина, который никогда не видел Тэхёна по-настоящему разозлённым. Но в тот момент Тэхён злился. Утопал в крови Чонгука, пытаясь сохранить тесто в его голове, и злился на то, что позволил ему уйти. Забыл о своей маске превосходства и на коленях дрожащими руками зажимал его разбитый затылок. Чимин его таким никогда не видел и не желает видеть снова. Тэхён делает шаг, чтобы обойти Чонгука и оставить его в покое привычной им тьмы, но ощущает хватку за запястье, заставляющую его остановиться рядом. Обжигает. — Тебя это задевает? — спрашивает Чонгук, почти говорит о ревности к писателю. — С чего бы? — ровно отвечает Тэхён, возвращая себе нотки высокомерия. — Если ты думаешь, что я делю тебя с Юнги, то ты ошибаешься. Мне всё равно, зачем он тебе. — Почему ты говоришь об отношениях так, будто они всегда для какой-то выгоды? У людей нет принадлежности кому-либо. Юнги для меня просто друг… — Все кому-то принадлежат. Своей фамилии, своей профессии, своему обществу. Своим привычкам, порокам, пристрастиям, таланту. Слухам, следствию, славе, маске. Академии. Убийце. — Юнги – тебе, ты – мне, — Тэхён ловит на себе взгляд и поднимает руку, заставляя сделать то же Чонгука, держащего его за звенящее кольцами запястье. — И вы предпочитаете называть это отношениями. Тогда то, что ты любишь меня, что это? Зачем ты это делаешь? — Зачем ты спасаешь меня? — Чтобы самому убить, конечно же. Только тот, кому ты принадлежишь, вправе распоряжаться твоей жизнью. Цель Тэхёна, ради которой он взращивал своё бедствие, с недавних пор потерпела поражение и рассыпалась осколками перед возникшими чувствами. Принимать Чонгука за подопытного кролика больше не хочется, опускать его на дно, называть бездарностью, прятать его талант от общества и хотеть его жизнь. Убивать вместо общества. Тэхёну хочется оставаться рядом цепным псом и не подпускать никого к своему спящему бедствию, вытаскивать его из-за обвинительных решёток, позволять свободно творить и иметь выбор на собственное будущее. Хочется приходить к нему в постель и, засыпая, слышать биение его сердца. Уберечь его от боли. — Меня не задевает, — подводит итоги Тэхён, одним движением заставляя себя отпустить. — Иди к Юнги, если тебе это нужно. Вопрос в другом: нужно ли это теперь ему? Кем Чонгук стал для него после всего этого? «Когда тебе нужна будет помощь или ты захочешь спрятаться, приди ко мне. Не оставайся один. Просто найди меня». Кем бы они ни были друг другу, им позволено всего одно исключение. Тэхён покидает старую гримёрку, ещё некоторое время его шаги доносятся с лестницы, пока не затихают после скрипа половиц над головой. Отбрасывает на пару лет назад, когда Чонсок запер Чонгука здесь на три дня в надежде лишить его сил и скинуть в заброшенный колодец. «Надо было позволить сбросить тебя в колодец». Он должен был умереть уже очень давно, а его незаслуженно спасали. Ухватив что-то в карман, Чонгук уходит из театра, распугивая на улицах опаздывающих на занятия первокурсников, и чувствует себя по-настоящему желанной фигурой. Отбил место у гения. Закрытое окно на первом этаже общежития любезно даёт понять, что писатель отсутствует в своей комнате. У скрипача не скребутся даже крысы, собственная комната тоже пустует, но, проходя мимо некогда опечатанной двери, Чонгук замечает в просвете щели тени и останавливается. Хосок как обычно гостеприимен и прячет у себя желающих исчезнуть. Чонгук заходит в комнату и встречается с застывшими взглядами Чимина и Юнги. На секунду им померещилось, что зашёл Хосок. — Ты один? — на всякий случай спрашивает Чимин. Чонгук кивает и закрывает за собой дверь, возвращая мнимое чувство защиты и воссоединяя потерянную маленькую трагедию. Здесь почти ничего не изменилось. Разве что вскрыли под половицами тайник Хосока, но подсказки, обличающей убийцу, всё ещё не нашли. Многие думают, её просто нет. — Ужасно выглядишь, — одаривает комплиментом Чимин, возвращаясь к перечитыванию газетных вырезок. — Надеюсь, тебя мучили кошмары. Вернувшаяся язва – хороший знак. Чимин, не планирующий дожить до выпуска, выглядит неподдельно живым. Общество писателя с разбитым сердцем идёт ему на пользу. — Я ещё не спал, — с лёгким безразличием отвечает Чонгук, перемещаясь на постель к Юнги. Писатель, талантливо игнорирующий присутствие своей депрессии, продолжает пережёвывать заметки в книге по философии, надеясь найти спрятанный смысл. Он всё ещё думает, что Хосок не просто так переписывался с автором и Тэхёном. Тысяча и один мир. Юнги убеждён, что один принадлежит Тэхёну. — С моими родителями встречался следователь, — внезапно рассказывает Чимин, надеясь получить взамен такое же чистосердечное. — Копался в моём детстве, будто оно у меня было. Искал зацепки, полагая, что у меня хватит сил кого-то задушить. — Это несложно, если иметь какой-нибудь провод, — подсказывает Чонгук, переживший библиотечное удушение. — Что-то незаметно, чтобы у Кибома это получилось. Кибом не обладал достаточной силой, чтобы справиться с Чонгуком. Ему не помогло ни лезвие, ни провод, ни жажда мести, ни удачно подвешенный для потрясения язык. — Проблема не в убийстве, — выдыхает Чонгук, всё ещё не встречая на себе взгляда глаз-пуговиц, — а в том, как избавиться от трупа, чтобы его не нашли. Потому что даже старое озеро не смогло сохранить секрет первого убийства. А им надо убить Бутчера так, чтобы его не хватились сразу и в совершенстве вообще не заметили пропажу. — Спроси гения, — советует Чимин, избавляясь от возможного соучастия. — Он тоже не может придумать. — Что? Вопрос от Юнги вынуждает Чонгука повернуть к нему голову и попытаться почувствовать тепло от обращённого на него внимания. Ничего. Привычка их дружбы давно съела росток возможных чувств к Юнги. Всё могло бы быть иначе, признайся он Чонгуку раньше. — Мы собираемся убить Бутчера, — признаётся скульптор, пугающе находясь в своём сознании. — Ещё не решили, как… — Не всё решается убийством, Чонгук! — злится Юнги, оставляя свои бесполезные попытки игнорирования. — Если кому-то это сходит с рук, это не значит, что у тебя получится так же! — Уже получилось. Фантомно запахло дымом и заживо сгоревшим старым мясом. Чонгук избавляет академию от ещё одной загадки: смерть его родителей – чистое убийство. Не слишком кропотливо продуманное на фоне серийных в академии, но уверенное и подстроенное под несчастный случай. Непоколебимый поворот ключа. Юнги отрицательно качает головой, не желая верить в это, и отворачивается, скрывая в глазах влагу. Отрицает, во что Чонгук превратился. Чимин, забывающий дышать, всё ещё с какой-то глупой надеждой ждёт, что скульптор солгал, чтобы их напугать. Они все догадывались, что это не было несчастным случаем, но внушали себе иное. В этом обществе жизнь отрицает молодых, и они отрицают жизнь. — Почему бы просто не напугать Бутчера? — с надеждой на понимание предлагает Юнги, пряча дрожащие пальцы за хлопком книги. — Запереть где-нибудь, дать понять, что это – предупреждение. После такого он подумает прежде, чем что-то сделать, и на твоих руках не будет крови. На руках Чонгука и без того слишком много крови. — Вряд ли его напугает одна ночь за запертой дверью, — скептически отвергает предложение Чимин. — Где в академии его вообще можно спрятать? — Да хоть в гробу на кладбище! — рычит Юнги, пытаясь получить поддержку скрипача, а не его согласие с намерением Чонгука. — Поймаем его ночью на наживку и вместе положим в могилу – пусть проведёт ночь со студентами, пострадавшими из-за него. — Ты серьёзно? Чимин не может поверить, что Юнги взаправду предлагает один из вариантов убийства, скрывая его за безобидной попыткой всего лишь напугать декана. Оба прекрасно знают, что Чонгук может не остановиться на этом. Обоим известно, кто будет рядом, чтобы спустить скульптора с крючка и отомстить. Убить за Тэхёна. То, как изменился Чонгук, узнав о домогательствах до Тэхёна, не осталось незамеченным студентами. Пострадавшие от декана не упускают возможности передать через слухи намерения Бутчера на художника и молятся дьяволу, чтобы скульптор провалился в свою тьму и забрал его с собой. — Я же не предлагаю его закапывать, — потирает глаза Юнги, пытаясь внушить другой выход из ситуации. — Воздух в гробу будет, а под землёй тепло. Не умрёт за одни сутки. Морально это должно его придавить: никто не останется в своём уме после живых похорон. Чонгук в этом лично убеждён. Его похороны ясно помнят все привидения в театре. Согласия не звучит даже после обдумывания и взвешивания Фемидой грехов скульптора и декана. Убийство Бутчера не склонит чашу весов. — Ты сказал «поймаем на наживку»? — уточняет Чонгук, пытаясь правильно понять смысл. Юнги хочет выставить Тэхёна наживкой и подвергнуть его намеренному риску. — Ты считаешь, он с этим не справится? — усмехается Юнги. — С каких пор ты начал считать его слабым? Со встречи, давшей Чонгуку понять, что Тэхён не бесстрашный. С его взгляда, наполненного неподдельным испугом, с его попытки сбежать от реальности. Тогда он упал в руки Чонгука, забыв надеть свою оставленную в аудитории маску, и впервые признался, что может быть уязвим. Есть вещи, которых боятся даже гении. И проблема в том, что он вот-вот лишится репутации революционера и станет такой же сломанной фигурой академии. — Делать кого-то наживкой – не лучшая идея, — соглашается Чимин, — особенно после Сокджина. Драматург уже хотел поймать убийцу на живую наживку и поплатился за это. Плагиат будет стоить того же. — Может, мы спросим самого Тэхёна? — напряжённо предлагает Юнги, делая это не столько для художника, сколько ради Чонгука. — Ему не составит труда сыграть жертву. Если он действительно хочет мести, а не просто вынудить Чонгука убивать, то согласится на этот план. «Месть – не всегда убийство». Отказ от плана возмездия путём без убийства может ослабить на художнике удавку подозрений от Юнги. Но если Тэхён окажется против предложения запугивания, это будет означать, что он преследует конкретную цель и подбивает на неё Чонгука. «Ты только ошибись. Всего один прокол, Тэхён, – я тебя закопаю и никому не скажу, где». Юнги неистово ждёт ошибки, которую обязательно совершит убийца. — Хорошо, — соглашается Чонгук, закрывая глаза, — обсудим это вместе. Маленькая трагедия должна вернуться к истоку, чтобы завершить начатое. И хотя оставшимся не по душе находиться рядом с возможным убийцей, держаться на расстоянии в их случае ещё хуже. Сокджин, пропавший перед своим триумфом, Намджун, спрятавшийся от мотыльков, и Хосок, затаившийся на ночь от остальных, это наглядно доказали. — Только помни, что ты не обязан в этом участвовать, — на всякий случай напоминает Юнги, готовый пойти на подобный риск ради Чонгука. Он не обязан по-настоящему становиться убийцей. Юнги должен был сказать ему это ещё пять лет назад. Возможно, тогда всего этого не было бы. Чонгук ещё пару минут улавливает спор Чимина с Юнги, после чего проваливается в желанный покой сна. Не слишком глубокий, чтобы не слышать, как уходит скрипач, а Юнги остаётся рядом, оберегая его сон. Не слишком долгий, чтобы вернуть себе ясность ума и трезвость для принятия правильных решений. Чонгук ещё никогда прежде не был так близко к грани, которую хочет пересечь он сам. — … вы это серьёзно? На секунду, между поверхностным сном и реальностью, Чонгук слышит голос Тэхёна и не может вспомнить, почему его тон звучит так знакомо. Равнодушно, безэмоционально, небрежно. Так, как с ним он больше не разговаривает. Подняв веки и оголив дупла, Чонгук видит собравшуюся тройку изгоев академии, открыто обсуждающую попытку убийства декана. Хосок тоже где-то поблизости, или резко потянуло холодом из щелей в стенах. — Ты предлагаешь положиться на вас? — услышав план, уточняет Тэхён и прячет за вопросом прямое обвинение. Он не доверяет маленькой трагедии. Его могут легко подставить, изменить план, намеренно запереть в ловушке с тем, кто разберётся с гением. Убьют чужими руками. Вся надежда на то, что в этом плане будет участвовать Чонгук, не способный поступить так с ним. — В чём твоя проблема? — выходит из себя Юнги, не собираясь оставлять всё как есть и позволять Чонгуку участвовать в чём-то без них. — Не нравится перспектива отсутствия убийства? — Не нравится перспектива полагаться на тех, кто считает меня убийцей, — поправляет Тэхён. — Разве это не так? — скалится Юнги, загоняя гения в тупик своей лжи. — Родителей Чонгука ты по ошибке поджог в собственном доме? — А ты думал, я позволю им добивать Чонгука на моих глазах? Звучит мелодичным чистосердечным. Тэхён убивает ради Чонгука. Самая удачная из всех версий, которые только довелось услышать академии. Вероятно, сейчас она находится прибитой к доске с делом у следователя, ещё с момента несчастного случая в особняке Чон. Суд был поставлен исключительно для гения. — Так ты всё ещё не считаешь, что убил их? — уточняет для протокола Юнги, почти получив желанное признание. — Я их не убивал, — отрицает Тэхён, теряя с трудом надетое спокойствие. — Я лишил их возможности убить Чонгука. — По такому же принципу ты расчленил Сокджина, оставил его умирать в театре? А потом побежал за Чонгуком, чтобы сделать вид, будто ты испачкан в его крови. Чимин, вцепившийся взглядом в каждого из них, уже не пытается услышать правду, но не исключает попыток её увидеть. Маски треснули у всех. Никто из них уже не способен идеально отыгрывать свои прежние роли. Тэхён делает шаг навстречу этим обвинениям, не отводит взгляда от Юнги и снова не пытается оправдаться. Никогда этого не делал. — Я хотя бы что-то предпринял, чтобы не дать Чонгуку умереть от проломленного черепа. А где был в это время ты? Пока Тэхён, нашедший на ледяной дорожке скульптора, пытался продлить ему жизнь со случайно заметившим их скрипачом, Юнги был где-то совершенно один. Или в компании делающего свои последние вдохи Сокджина. Тоже спасал Чонгука, по-своему. Чимин мысленно надеется, что призрак Хосока сейчас уронит на пол подсказку и укажет на настоящего убийцу. Самое время: все четверо в одной комнате по разные стороны. К счастью академии, на пол падает только украденная Чонгуком из театра банка со снотворными. Пробуждение скульптора прерывает вкусный спор, в котором сам Чонгук правды не слышит. Юнги не хочет обвинять Тэхёна – он хочет верить, что убийца кто угодно, но не Чонгук. Тэхён не пытается перевести внимание на Юнги – он пытается донести, что обвинения без доказательств бесполезны. Они не могут и дальше продолжать тратить время на это безрезультатное занятие. — Проголосуем? — предлагает Чимин, дождавшись непосредственного участия последнего из присутствующих. — Нет необходимости, — отрицает Тэхён, заканчивая разговор. — Я сделаю то, что вы хотите, но не потому, что думаю, будто это решит проблему. Обдумайте пока, каким образом можно уложить Бутчера в гроб, потому что мне это представить сложно, а мы уходим. Знаменитого на данное время скульптора ожидает архитектор и его влиятельный круг общения, не менее жаждущий пожать руку самой смерти. Чонгук, укутанный присмотром писателя, с трудом сопротивляется притяжению и поднимается, будто вовсе не слышал прозвучавшего ранее. Тэхён, знающий о хрупком равновесии скульптора, понимает, почему он не сделал даже попытку кого-то из них защитить или хотя бы вмешаться и прервать обвинения. Они заходят в его комнату, где Тэхён оставил выглаженные костюмы, и Чонгук снимает с себя пальто заблудшей души, не выдавшей главного секрета. Тэхён не спешит говорить о напрасном решении втягивать в их планы остальных. И хотя это не то, что заслуживает Палач за содеянное им, гений всё же пошёл навстречу и согласился на безрезультатный план. — Ты злишься? — спрашивает Чонгук, неуверенный в эмоциях художника сейчас. — Этот план – бесполезная трата времени, если тебе интересно, что я думаю, — Тэхён оборачивается и подкидывает Чонгуку яблоко, которое тот слишком резко ловит для того, кто только проснулся. — Поешь. Будешь пить на голодный желудок – ослабишь бдительность и перестанешь контролировать всех вокруг себя. «Я хотя бы что-то предпринял, чтобы не дать Чонгуку умереть от проломленного черепа». В этом вся правда Тэхёна: он делает только то, что так или иначе затронет его кролика. Будь то выставление его за убийцу, чтобы эта слава окутала его имя слухами и обсуждениями в городе, или яблоко, не способное насытить, но которого хватит для перекуса. Чонгук кусает твёрдый плод, впивается зубами, как академия в шеи студентов, и громко сглатывает хлынувший по горлу сок. Такой же стекает по ладони, напоминает кровь. Свою и чужую. Чонгук подносит к губам яблоко, но не делает следующего укуса, когда впивается взглядом в оголённую спину художника. На лопатке затянувшийся след глубоких царапин. Незнакомый. Чонгук не может отыскать в своей памяти причину или время его возникновения, наблюдает, как Тэхён продолжает раздеваться, поворачиваясь к нему и предлагая своими ключицами срезать ему яблочную кожуру. Его тело хочется лепить. Любить, целовать и одевать. Чонгук откровенно рассматривает его, скользит по напряжённым мышцам, которые скрывают за выглаженными брюками, пытается успеть провести по животу со шрамом из детства, подаренный аппендицитом, и рёбрам, сыграв мелодию, словно провёл по струнам. Хочется прикоснуться. Одеть и не позволить ему одеться. Внутри борьба живущего давно желания с ним спать и недавних чувств любить. Тэхён накидывает отвратительную рубашку с большими рукавами, ушитую рюшками и жабо, и принимается за попытки вставить пуговицы в маленькие разрезы. Голуби за птичий вид будут насмехаться, люди – примут за своего. Тэхёна это не волнует сильнее, чем замеченный взгляд Чонгука, когда он почти скрывает свою грудь за пуговицами. Как и прежде – наполненный голодом. Откровенный, какой был между ними всегда. Принадлежащий только Тэхёну. Чонгук не пытается отвернуться или скрыть мысли, скользящие по распахнутой груди, когда Тэхён приближается и слегка наклоняется, кусая яблоко в нескольких сантиметрах от его губ. Провоцирует. Отстраняется, смотрит прямо в глаза и медленно стирает большим пальцем сок со своей нижней губы. — Поспеши, — советует Тэхён, забирая свою жилетку, — мы опаздываем. Чонгук слышит своё сходящее с ума сердце, закрытую дверь, собственные громкие мысли, которые услышал Тэхён, и понимает, что лишается чувств из прошлого. Потому что в настоящем они хотят этого оба, но уже по-другому. Не потому, что Чонгук мечтал трахнуть гения академии, сделав его просто одним из всех остальных. Не потому, что Тэхён был готов к этому и провоцировал, чтобы получить своё бедствие. Просто переспать, потому что им хотелось. Потому что они друг друга ненавидели. Сейчас Тэхёна хочется сердцем. Получается только взять его за руку и спрятать её в своём кармане, пока они идут по дороге из академии, выпускающей кроликов развеяться перед охотой на них. Город встречает знаменитых студентов непривычным гостеприимством, липкостью грязных рукопожатий и опасением детей. Чонгука местные дети любили: он их кормил, согревал и одевал. Сейчас же тот мальчишка в его шарфе и шапке останавливается и сходит с дороги, спеша скрыться от скульптора в переулках. Тэхён к подобному привык. К отвержению этого общества. Возможно, они все ошибались, когда считали, будто гений высокомерно держался в стороне от других, удостаивая своим вниманием лишь маленькую трагедию. Возможно, всё это время Тэхён был просто одиноким. И из этого одиночества, где он был избегаем всеми, его спасал лишь Чонгук своей ненавистью. Особняк, к которому съезжаются сливки общества, с порога раскрывает перед студентами двери начинающегося маскарада: маски превосходства, снобизма, презрения, заносчивости и цинизма заполоняют залы и коридоры. На Тэхёне маска надменного гения, на Чонгуке – превосходного убийцы. Особняк впускает их с особым приветствием, принимая за своих хозяев. — Не позволяй им залезать тебе в голову, — советует Тэхён до того, как к ним подходит заметивший их организатор встречи. — Как же я рад, что вы приняли моё приглашение! — приветствует архитектор с тщательно отрепетированной доброжелательностью. — Мне довелось столько слышать о каждом из вас, что я не смог удержаться, не познакомившись с вами лично! Протянутая художнику ладонь остаётся непожатой, чем вызывает у архитектора поднятые от непонимания угловатые брови, похожие на неудачный крой крыши. Выбритые по линейке, пугающе ровные. — Что именно вы обещали своим гостям: только наше присутствие или целое представление? — той же ложью улыбается Тэхён, медленно обволакивая чужую руку своей. — Если это возможно, то представление разбавит здешнюю вонь сдержанности и напускных манер, — выбирает архитектор. — Это можно устроить, — соглашается Тэхён, принимая чужую откровенность. — Прошу, познакомьтесь, Чонгук – тот самый знаменитый скульптор. Главное блюдо этого вечера. Личность, заполонившая темы бесед и заголовки статей, грязных ставок и пустых сплетен. Увидеть его воочию – всё равно что увидеть Господа. Ожидание прихода так же желанно, как последующее его распятие. — Жалко ваши скульптуры, сгоревшие в доме, — приносит соболезнования архитектор, будто потерей для Чонгука было только собственное искусство. — Надеюсь, в ближайшее время вы представите свету новые. И я был бы рад нашей совместной работе в будущем. Протянутая ладонь отвратительно смелая для той, что просит о совместной работе убийцу собственных родителей. Его явно испытывают. Пытаются залезть в голову и найти полезные слабости. — Их потеря не будет невосполнимой, — заверяет Чонгук, протягивая руку с браслетами и заставляя архитектора изменить свою. Заставляет подстроиться под себя. Намеренное действие в духе гения, чтобы объявить своё главенство: это они нуждаются в Чонгуке, а не наоборот. Тэхён такому повороту не удивляется, но переводит на Чонгука наполненный гордостью взгляд. Он вырастил своё бедствие достойным лучшего места в этом обществе. Последующее знакомство с высокопоставленными личностями и их особым кругом общения, в который с охотным желанием принимают двух студентов, проходит немного лучше, чем предыдущие встречи с родителями. Если на прежних Чонгук выступал в роли разочаровавшего родителей отродья, то здесь он самодостаточная фигура общества. Скандальный скульптор. Единственное, что не позволяет Чонгуку в полной мере окунуться в похоть бесед и разврат чужого мировоззрения, это липкие взгляды, направленные на Тэхёна. Чонгук готов поклясться, что сломает руки любому, кто рискнёт прикоснуться к нему. — … любопытное воплощение, не правда ли? Вопрос, кажется, заданный Чонгуку адвокатом, который не получил дело скульптора, будучи чрезмерно заинтересованным в оправдании убийцы, не обретает полноценного смысла в его черепной коробке. Выпитое вино прибило всё внимание к Тэхёну, которого он охраняет. Чонгук даже не заметил, как они перестали обходить особняк в поисках спрятанных трупов предыдущих гостей и остановились за столом с вином и закусками. — Мне довелось просмотреть материалы дела, — продолжает адвокат, подкармливая окружение вкусными подробностями происходящих в академии искусств убийств. — Каждый найденный студент – воплощение чего-то большего, чем гнев и месть. Сдаётся мне, за этим кроется нечто весьма сакральное. — Что в них особенного? — не понимает чужие изречения Чонгук. — Разве вы не заметили? Тэхён поворачивается к Чонгуку, чтобы увидеть его эмоции и узнать ответ на заданный вопрос. Скульптор – единственный, кто лично видел все семь убийств. Он и убийца. — Даже мне, человеку, далёкому от искусства, стало понятно, что в каждом штрихе убийства заключён некий смысл, — продолжает адвокат. — Выбор места, выбор орудия, выбор композиции и времени, затраченного на сам процесс убийства. Всё это изначально продуманно и имеет смысл. «А помимо убийства, ты ничего больше там не видишь?». Тэхён пытался навести на эту мысль после убийства Хосока, которое казалось всем просто вынужденным. Большинство упустило важную деталь: Хосок был не просто задушен и оставлен в аудитории. Убийца намеренно оставил его на месте «самоубийства» Чонсока и придал ему форму, согласно чертежам Чонгука. Залил воском в подарок случайно брошенной фразы, которая после разлетелась слухами по всей академии. Убийца… разговаривает с Чонгуком? — Зачастую сами творцы не понимают того, что делают, — отвечает Тэхён, спасая своё бедствие от признания. — Иногда люди просто хотят видеть смысл там, где его нет. — Пытаетесь сказать, в происходящем вообще нет никакого смысла? — А что такое убийство? — спрашивает Чонгук, возвращая себе всё внимание. Если для собравшихся здесь сливок общества убийство всего лишь представление, когда для другой части – непростительное преступление, то для самого убийцы это совершенно иное. Должно быть, именно это и хотел выяснить адвокат, обратившись к скульптору. К удачному стечению обстоятельств, беседу нарушает присутствие опоздавших супругов, на чьё появление активно поднимается организатор светского вечера и спешит оказать радушный приём. Запланированное архитектором представление началось, потому что Тэхён, обернувшись, видит своих родителей. Они приглашены явно не от интереса к их устаревшей живописи. Те, завидев своих отпрысков, не спешат приближаться и воссоединять семью. Миссис и мистер Чон дали последним словом напутствие любыми способами избегать собственных детей и ни в коем случае не оставаться с ними под одной крышей, чтобы она случайно не стала крышкой гроба. К счастью, Тэхён не выглядит обеспокоенным или заинтересованным в том, чтобы изображать семью. Он здесь только ради будущего Чонгука, к которому они так долго идут через унижения, обвинения и полугодовую охоту. Интрига нарастает голодными взглядами, следящими за главным блюдом этого вечера, сквозным шёпотом и намеренной провокацией. Чонгук начинает замечать натянутую улыбку Тэхёна, когда попытки свести его с родителями становятся наглее, и чувствует, что вино перестаёт топить собственное терпение, уступая желанию покинуть это гнилое место. Ему всего лишь надо взять Тэхёна за руку и увести отсюда. — Разве это была не святая богема? — отрешённо доносится до сознания беседа архитектора, в которую его втягивают. — Утолите наше любопытство, Чонгук: отчего все дамы кабаре так обожают вас? В особенности, как вам удалось заполучить неприступную святую богему? — Иногда женщин достаточно просто слушать, — обнажает ответ на загадку Чонгук, упуская из виду ушедшего куда-то Тэхёна, — и они сами откроют своё сердце. — Да, женщины любят ушами, — хлопает по плечу хирург, лично повидавший шрам скульптора на черепной коробке, — но для сердца недостаточно слов. Кольца, цветы и любовные романы – все радости их жизни! — А что же любовь, мой дорогой? — недоумевает архитектор. — Любовь для юнцов, глупцов и смертников! Только желающие покончить со своей жизнью рискнут продать своё сердце любви! Потому что любовь – это уже не про себя, а про него. Чонгук ещё никогда так не хотел бросить всё и забрать Тэхёна с собой, спрятать его, защитить, избавить от всего, что ему мешает. Пожертвовать всем, что имеет, оставить в этом городе своё имя, состояние родителей, обретённую громкую славу. Что ещё любовь может забрать у него? Талант? Чонгук прямо сейчас положит свои ладони на скатерть, чтобы любовь забрала у него возможность держать в руках даже простой карандаш. Пусть перебьёт ему все кости и выпьет весь его талант. Пусть заберёт у Чонгука всё и позволит ему жить с Тэхёном. Это непреодолимо растущее желание заставляет подняться, оставив попытки устроиться удобнее в извращённом высшем обществе, и направиться к тому, кто действительно важен. Чонгук не удостаивает ответом свой уход, ищет в толпе нужное лицо, чтобы взять за руку и сбежать. Из этого общества, академии, города. Сердце бьётся о решётки, пытается их сломать. Он слишком долго отрицал свою нужность единственному человеку, чуть было не загубив в себе желание жить. Чонгук останавливается, когда замечает в коридоре семью художников, присматривается и видит в руках Тэхёна билет на поезд, протянутый матерью. Чонгук даже не хочет знать, куда они пытаются сослать своего сына в этот раз и насколько уникален новый предлог. Он делает шаг в их сторону, ловит на себе взгляды супругов, а затем поворачивается сам Тэхён, упускающий из своих рук билет, когда его забирает Чонгук и показательно разрывает. Он землю кровью обольёт, но никому не позволит забрать у себя Тэхёна. — Мы уходим, — предупреждает Чонгук, оставляя после себя очевидный факт. Они покинут этот город, только когда сами того захотят. Хватка за ладонь ощущается сделанным выбором. Длительные сомнения и метания чувств заканчиваются здесь и сейчас, когда Чонгук выбирает Тэхёна. Когда они покидают особняк, проигнорировав попытки остановить их ранний уход; когда идут по вечерней улице, не прячась от свидетелей их безумия. Тэхён понимает, что все его предыдущие планы и цели окончательно рассыпались, когда они не возвращаются в академию, а приходят домой. Туда, где нет напыщенности статусов, где отдыхают души, где искусство расцветает во всём своём величии. Кабаре встречает их материнским теплом, беззаботностью и свободой. Свободой действий, мыслей, творчества, любви, в которую впадает Чонгук, несдержанно касаясь желанных губ. Он мечтал об этом целый день. Возможно, ближайшую вечность. Чонгук делает это на глазах у всех в главном зале кабаре. Сразу после признания Тэхёна, что родители выбили ему место в каком-то элитном учебном учреждении, но оба понимают, что это не так. Он долго смотрит Тэхёну в глаза и склоняется, захватывая его губы обещанием: его никто не заберёт. И Тэхён эту клятву принимает, позволяя себе опустить веки, податься навстречу и впервые остаться в чужих руках. Довериться безвозвратно. Отдающиеся запрещённым чувствам студенты не удивляют окружающих своей откровенностью и искренностью. Если в этом обществе и есть место, которое осуждение обходит стороной, то это обитель развращённого искусства. Потому что это искусство – целовать Тэхёна с желанием разделить с ним каждый день, постель, будущее, их обречённую жизнь. Чонгук готов провалиться в него, даже если Тэхён окажется его тьмой. Шум гостей кабаре стихает за закрытой дверью комнаты, давно служащей им безопасным местом, местом вдохновения, местом, где они могут не притворяться. Здесь Тэхён учил Чонгука настоящему искусству и разврату. Здесь он собирается целовать Чонгука так, будто у них правда есть шанс на новую жизнь. Под давлением ладоней Чонгук ложится лопатками на ковёр, впитавший в себя вина, неозвученные чувства и неустанное влечение, и касается заживающим затылком ровной поверхности. Какая привычная поза. Так Чонгука убивали: Сокджин – на сцене театра, Кибом – в библиотеке, Чонсок – в подвале. Так Тэхён намерен заставить его жить. Он уверенно оголяет душу и себя, с неприкрытым удовольствием снимает вычурный костюм и позволяет Чонгуку воплотить дневные желания. Коснуться струн на груди художника, приблизиться к сердцу. Собирать по его коже мурашки и скользить губами по артериям на шее, меняясь местами и укладывая Тэхёна под себя. Смело, лицом к лицу. Тэхёна хочется возвышать. Касаться его языка своим, терзать его губы до цвета закатов, их же обволакивать, вбирать и чрезмерно медлить. Насытиться им настолько, чтобы стереть между ними последние сомнения. Растягивать удовольствие взаимности и открытости, когда между ними не остаётся больше ничего, ни единого препятствия. Внутренне и внешне: оголённая кожа жжётся о такую же. Тэхён, наверное, впервые чувствует. Как собственное сердце неподдельно подстраивается под чужое, каким желанным он может быть для кого-то совершенно без цели. Чонгук его просто хочет. Без обязательств выполненной договорённости, без пошлости вожделения, без риска остаться обманутым поддельными чувствами. Тэхён чувствует себя нужным, любимым, разделяет единственное желание стать ещё ближе. Он запрокидывает голову, обводя взглядом красивую фигуру, создаваемую Чонгуком, улавливает их отражение в бутылке и чувствует, как его подхватывают под бёдра. Как близко его пульсация, как близко они к желаемой грани. Чонгук ощущает, как Тэхён заводит руки ему за спину, почти невесомо проводит по покусанным стёклами лопаткам, одной рукой ведёт к волосам и путается пальцами в завитках. Притягивает к себе. Чонгук чувствует, как Тэхён под ним вздрагивает, когда он подаётся бёдрами, проникая в него, и замедляется. Прислушивается к неровному дыханию, проводит ладонью по внешней стороне бедра Тэхёна, поднимая его ногу выше. Он никогда не был внимательным любовником, все его партнёры просто попадались под руку, и к ним Чонгук не испытывал и доли того, чем заполнен сейчас. Он склоняется к залитому возбуждением лицу Тэхёна, рукой, которой опирается на пол, проводит по щеке и к ней же опускается, шёпотом обжигая: — Никто не сделает тебе больно, — слишком тихо, чтобы больше никто не услышал, — и себе не позволю. И Тэхён в этот момент понимает, что Чонгук безвозвратно принадлежит ему. Вся проблема в том, что своим себя Тэхён тоже не ощущает. Эта осознанность, с которой они улавливают каждое движение мышц, постепенность раскрепощения и единый темп кажутся ненастоящими. Они не привыкли к искренности, но им придётся в неё поверить. Потому что Чонгук отпускает судорожный выдох, сдерживаясь в резкости движений, потому что Тэхён выгибается навстречу, раскрываясь в ответ. Берут и отдают. Стены кабаре скрывают глубинные стоны, вязкие звуки, шлепки голых тел и прячут от всего мира что-то чужеродное, настоящее. Другие этого не поймут. Потому что это только для юнцов, глупцов и смертников.

🕯

Никто точно не помнит, когда за семерыми студентами закрепилось проклятое «маленькая трагедия». Кто заклеймил их так является одной из самых интересных загадок академии. Юнги, замерзающий на пару со старым озером, кажется, догадывается, кто их проклял. С автора уже ничего не спросишь: земля для допроса его не отдаст. Юнги смотрит, как под чужими подошвами у самого берега проминается ноздреватый лёд и слабо пропускает оттаявшую воду. Ещё недолго озеро сможет стерпеть чужие похождения, но после поймает и скроет под своими немощными льдами. — Почему ты ждёшь здесь? — удивляется Чонгук, запоздало вернувшийся из кабаре. Скульптору основательно дали отоспаться: дамы укрыли его тишиной, одеялом и материнской любовью. Все догадывались, что рано или поздно эти двое сдадутся в своих попытках изображать ненависть и позволят себе откровения. Откровение Чонгука в постели не обнаружилось, и возвращаться пришлось одному. Юнги поднимает голову и смотрит на красивое лицо скульптора, жмурясь. Его влюблённость в художника раздирает роговицы глаз и посыпает солью от разбитого сердца. — С Хёнсоком разговаривал, — бросает Юнги и тут же одёргивает себя: — ты не пришёл вовремя, и я просто пошёл навстречу. Я тут недавно. Юнги всё равно поднимается, прилагая куда больше усилий, чем может показаться, и собирается воплотить их план пародии на убийство только ради Чонгука. Как благодарность за то, что не бросал его с двенадцати лет и придавал смысл его больной жизни. — Тэхёна видел утром, — сообщает Юнги, забирая из остатков снега подозрительно полную бутылку виски. — Мы ему всё рассказали, и он сказал, чтобы начинали без него. — Больше он ничего не сказал? Чонгук выглядит чрезмерно бодрым и выспавшимся. Будто насытился чужой кровью и смог отоспаться. Его волосы спиралями закрутились после горячей ванны, кожа заливается румянцем от плотного завтрака, в сытых карманах шелестит собранная по пути мелочь. Чонгук будто впервые за долгое время живёт, а не выживает. — Когда у него вообще было желание с нами разговаривать? — бросает Юнги и разворачивается, направляясь обратно в их общую клетку. Возможно, оно было всегда, просто никто его не понимал. Чонгук следует за писателем, ступая по его следам, и поздно замечает, что они идут по уготованной всем дороге – на кладбище. Чонгук не планировал навещать мертвецов. Он не появлялся на кладбище с тех пор, как был обнаружен труп виолончелиста. С каждым шагом приближения к решётчатому забору вечной темницы Чонгук ощущает, как вязнет в вине и весенней грязи. Он не думал, что приход к могилам сможет помешать ему участвовать в плане пародии на убийства Бутчера и вызовет в душе что-то похожее на страх. Благо присутствие значимой фигуры академии скрывает облезлый туман, среди которого режутся улыбки приветствующих статуй. Непонятно, кому оказано такое внимание: любимцу академии – скульптору или вернувшемуся хозяину кладбища – писателю. — Мы будем делать это посреди дня? — уточняет Чонгук, не смотря под ноги ради спасения от случайно найденного слепого трупа. — И Тэхён это одобрил? Чонгук прочищает ухо, в котором застревает приветствующий марш мертвецов костями о крышки гробов, и ищет среди неживых одного полуживого. Могильщика от воссоединения с землёй отделяет пара бутылок виски. Юнги, кажется, решил ускорить этот процесс. — Мы убивать Бутчера не собираемся, а значит, и прятаться нет необходимости, — отвечает Юнги, приводя скульптора к маленькой коморке могильщика. Значит, они все повяжут себя единой цепочкой соучастия. Соучастие полезно тем, что, в случае неудачи, голосование придётся отменить и объединиться для правдоподобного алиби. Юнги слепил план таким образом, чтобы никто из них не смог совершить убийство. Свидетелей будет достаточно. Обменяв бутылку виски на лопаты у могильщика, они принимаются готовить место для священного погребения, отрубая у мёрзлой земли куски плоти. То, с какой лёгкостью справляется скульптор, не остаётся без предложения остаться в академии подольше и принять наследие могильщика. Принимает Чонгук только вторую бутылку виски и раздевается, вешая пальто на ветку дуба – пусть привидение Хосока погреется. Присутствие третьего из проклятой трагедии приходится на время, когда Чонгук стоит в могиле, скрывающей его по бёдра. Он устало опирается на лопату, переводит взгляд из-под полуопущенных ресниц и сбивается с ритмичного дыхания, когда видит Тэхёна. Во взглядах мелькают воспоминания прошлой ночи, а румянец от усердной работы на скулах Чонгука скрывает его желание стереть приветствие поцелуем. Как тяжело его видеть и не иметь возможности прикоснуться. Заглушить на время это желание помогает бутылка виски, которую Чонгук забирает из снега и не успевает поднести к губам, как слышит: — Не пей. Тэхён просит. С непривычной мягкостью в голосе, но открытым смыслом этой просьбы. — Тебя забыли спросить, — выплёвывает Юнги, плохо скрывая свою корыстную попытку помощи. — А Чонгук похож на того, кто может держать себя под контролем? Любой намёк на пережитую травму пятилетней давности способен запустить в голове Чонгука необратимый процесс стерилизации. Алкоголь усугубит положение, и их план перестанет иметь для скульптора значение. Он убьёт Бутчера для Тэхёна, как и обещал. Художник расстраивает могильщика предупреждением, что хоронить они никого не собираются. Могила – всего лишь шутка, академия такие любит. В каждой шутке есть доля правды, иногда она становится больше и похороны проводятся уже нешуточно. Разочарованный могильщик оставляет студентов одних, благо ему на смену приходит последний из участников маленького заговора. Чимин приносит последние новости и пачку украденных из тайника сигарет. Замечает витающее напряжение среди присутствующих и предлагает выкурить для них временное перемирие. Все замечают дрожащие руки Чонгука, когда тот вставляет недокуренную сигарету в могилу Хосока. Его вина выглядит слишком естественно. Возвращение в общежитие до начала осуществления плана, когда наживка уйдёт на своё место, должно было дать время привести мысли в порядок и сосредоточиться на задачах каждого из них. Чонгуку это время не помогает. Он лежит на бёдрах Тэхёна, пока тот перебирает его волосы и страницы очередной книги врача-революционера, и пытается внушить себе контроль над собой. Всё должно пройти без проблем: на спусковой крючок кровь не попадёт. Чонгуку отведена самая безопасная часть плана: проверить территорию кладбища и ближайшего кампуса, чтобы они не попались на чужие глаза, и встретиться с остальными для священного погребения. Проблема в том, что Чонгук уже решил отойти от плана и вернуться к Тэхёну для подстраховки. Не потому, что он не доверяет маленькой трагедии, но потому, что это нужно Тэхёну. — Ты уверен, что справишься? — спрашивает Чонгук, желая услышать твёрдое заверение. — Я уверен, что ты поможешь. Тэхён может не доверять остальным, но не сомневается в Чонгуке. Чем бы ни обернулась эта попытка, они всегда могут превратить её в убийство. Они уже один раз сделали это. Им осталось совсем немного до того, как они смогут сбежать отсюда. И несколько часов до непростительной ошибки. Академия гасит свет в аудиториях, сгоняя студентов прятаться в общежития и прогоняя с территории через копья ворот, привлекает мотыльков и скрывает в тенях своего любимого кролика. Чонгук идёт по проталинам с надеждой, что этой ночью они уйдут в их излюбленный городской бар, не имея отягощения на своих душах, и впервые за долгое время смогут вернуть то, что было прежде. Только уже без троих. Как прежде уже ничего не будет. Между ними и каждым из них изменилось слишком многое. Если ещё полгода назад Чонгук мог представить своё будущее где-то под каблуком отца, но рядом с Юнги, то сейчас он не может представить себя без того, кого хотел всем сердцем ненавидеть. Уже неважно, кто из них убийца: Чонгук при любом исходе пустит себе пулю в висок. Хруст сбоку вынуждает остановиться на полушаге и прислушаться к замерзающей ночи. Луна, нанизывающая свой свет на копья, испуганно скрывается за надвигающимися тучами, лишая Чонгука возможности заметить среди теней живую. Чужое присутствие на окраинах кладбища не к добру. К добру в академии лишь крысы и чужие похороны. Кровью не пахнет, на шее не ощущается холода от пищевой цепочки, нет мурашек от нахождения в чужом прицеле. После Кибома никто не рисковал совершать попытку убить скульптора. Чонгук делает шаг, не сходя с тропы, и снова останавливается. Если им кто-нибудь помешает, это обернётся для них непростительной ошибкой. Кибом это доказал: если убийца упускает свою жертву, то этой жертвой становится он сам. Поэтому Чонгук достаёт фонарь и направляет поток света в сторону недовольных пробуждением дубов, на одном из которых поблескивают два жёлтых глаза. Совы-падальщики терпеливо ожидают начала трапезы. Чонгук выключает фонарь, не тревожа покой ночи, продолжает возвращаться по тропе и поздно понимает, что, согласившись на план, он пошёл на поводу убийцы. Щелчок, мгновенное пружинистое движение, и икру ноги разрывает жгучая боль. Чонгук наступает в капкан. Сдавленный крик боли не отличить от крика раненного зверя, привлекающего к себе внимание затаившегося охотника. Чонгук валится на землю, раздирая горло рваными стонами, сгребает пальцами мёрзлую землю, пытается сделать элементарный вдох. Совы дождались начала фуршета. Убийца поставил для него свой капкан. Раскалённая сталь накрепко впивается в мышцы до самой кости и стискивает свою челюсть, делясь кровью с академией. Безжалостные объятья. Кажется, будто от ноги простреливает в позвоночник, уходя ровной болью в воспалённый мозг. Чонгук делает пару громких скрипучих вдохов, каждый ощущая ожогом пламени в лёгких, и с жалким рыданием заставляет себя подняться в сидячее положение. Крови как в былые праздники – немерено. Непонятно, что с костями – Чонгук свою ногу не чувствует и чувствует, как в тисках. Кролику остаётся только отгрызть себе лапу и попробовать податься в бегство. Паника перебивается голосом отца в пульсирующих висках и звонкими пощёчинами заучивания первых действий при потере крови. Но никто его не учил, что делать, если попадёшь в звериный капкан. Чонгук дрожащими руками вынимает из петель брюк ремень и окольцовывает себе бедро, пережимая артерию у паха. Остановка на пару выдохов может стоить ему жизни, поэтому приходится совершить вторую попытку самоубийства и согнуть ногу в колене, чтобы дотянуться до капкана. Чонгук уверен, что из глаз текут не слёзы, а собственная кровь. Потому что ему стоит неимоверных усилий лишь дотянуться до железных зубьев, но это даже не половина того, что он должен сделать. Вернуться к Тэхёну, который доверил ему свою жизнь. Схватившись за железные дуги, Чонгук раскусывает губу и закрывает глаза, не находя в себе сил. Отёк разорванных тканей и дальнейшее воспаление уже ломают ему драгоценные минуты борьбы за жизнь. Ему больно, и в этом сражении он один, потому что по плану Чонгук должен обойти территорию в одиночку. Кто-то очень постарался загнать его в ловушку. Чонгук собирается, возвращая крупицы сознания, и одним рывком тянет дуги в стороны, резко поднимая ногу вверх и отпуская вновь захлопывающийся капкан. Земля мягко подхватывает раненного кролика и даёт ему время прийти в себя, разлагаясь от боли. Каждое движение и мелкая судорога отдаёт новыми волнами агонии. Чонгук обессилен: если сейчас совы слетят с веток, он не сможет их разогнать. Лучшее время для любого голодного студента: подойди и наблюдай за последними вдохами. Если Чонгук выживет, он убьёт убийцу своими руками. Опора новой цели слабо, но помогает вырваться из объятий земли и сделать глубокий вдох. Только этого недостаточно, чтобы взять себя в руки и подняться, потому что боль медленно блокирует сознание в черепной коробке. — Какого… Впереди Чимин, почти застывающий настоящей статуей от вида подстреленного зверя. От изваяния его отличает лишь неровная попытка шага непонятно куда: назад, чтобы сбежать, или вперёд, чтобы скульптора добить. По явному замешательству, какое бывает у многих неподготовленных к реальности людей, понятно, что тем, кто поставил для Чонгука капкан, был не скрипач. Потому что он слишком натурально бросается на помощь и принимается снимать с себя рубашку, чтобы перевязать Чонгуку разорванную плоть. Напоминает детство, когда дети вынуждены сами себе зализывать раны подручными способами и надеяться не подхватить заражение. — Ты можешь подняться? — спрашивает Чимин, светя фонариком в стеклянные глаза. — Ты должен подняться. Слышишь? Чонгук не уверен, но хватается рукой за острое плечо скрипача, который подстраивается рядом, чтобы помочь подняться. Тот, кто заранее попрощался с жизнью, пытается спасти чужую. Удивительная картина. Гений не поймёт. Чонгук ощущает полную потерю сил и подвижности, когда они выходят на тропу к общежитию. Отёк достиг неприятного сдавливания, воспаление повреждённых мягких тканей – чувства отмирания. И среди всех острых ощущений Чонгук улавливает лишь единственную важную мысль. — Почему ты… пришёл за мной? — Ты слишком долго не возвращался, — отвечает Чимин, не понимая сути вопроса, — и я пошёл навстречу. Возможно, кого-то спугнул своим незапланированным появлением. Комната писателя, расположенная ближе остальных, ошеломлённо впускает вернувшихся и отвлекает ожидающих, вызывая у обоих такой же неподдельный испуг, каким Чонгука встретил Чимин. Не удаётся уловить их эмоции в полной мере, когда глаза заплывают восковыми слезами и болью. Тепло и мнимое спокойствие возвращения валят Чонгука в подхватывающие его руки и укладывают в постель. Звук рвущейся ткани напоминает распоротые швы: на щеке, на лопатках, на черепе. Тэхён куда-то уходит, Юнги принимается промывать раны, Чимин снова ассистирует. Возможно, это не было попыткой убийства, а оказалось просто жестокой случайностью. Может быть, сторож излавливал заблудшего на территорию академии зверя, а попался невинный кролик. Или один из выпускников сошёл с ума и решил поймать вдохновение или жертву для весеннего ритуала. Ответ на этот вопрос прерывается возвращением Тэхёна, который приносит из кабинета врача хирургические инструменты и с трудом найденный спирт. Таблеток обезболивающего в его руках не видно – они сейчас и не помогут – не звучит и предложения выкурить свёрток. Зато Чонгук помнит, что в его кармане покоится просроченное снотворное. Пара таблеток лишит его боли, десяток – жизни. — Ногу его держи, — рычит Тэхён, кидая Чимину свёрнутый бинт, — пусть это зажмёт зубами. Будет зашивать наживую. В отличие от прошлого раза, когда Чонгук в своём провале зашивал Юнги – тот был без сознания. Сейчас, заглядывая в наполненные болью глаза, Юнги не видит в них потери сознания происходящего. Странно. Почему попытка убийства и кровь не срабатывают спусковым крючком на нём самом? Чимина начинает мутить, когда Тэхён прокалывает кожу изогнутой иглой и сшивает две стороны разорванной плоти. Весенние ручьи обильно струятся из дубовых глаз. Чонгук споткнулся о свой болевой порог ещё в детстве, а отец любезно добил его, поэтому он всегда был мало восприимчив к боли. Его били доской по затылку, прикладывали виском к полам, дробили череп, сталкивали со второго этажа, душили и ломали кости. Почти оторвали ногу, рекорд. Но не сшивали разорванную плоть без обезболивания и в сознании, которое он должен был потерять где-то на пути возвращения. Юнги окунает в раствор шовную нитку и намеревается следующей связать своё сердце, потому что слышать стоны боли Чонгука невыносимо. Выход был – вырубить его тупым предметом, только шрам на черепе не разделил подобную идею. Какие ровные швы. Будто сыном врача всё это время был Тэхён, а не Чонгук, трясущийся в подобие озноба. Нервы сдают, оказывают давление на сердце, взгляд слабо направлен куда-то в пустоту. Похоже на полуобморочное состояние. — Мы должны вызвать врачей? — запоздало спрашивает Чимин, когда Тэхён заканчивает плести последнюю шовную петлю. — У него может быть перелом. — Ты видел капкан? — обращает внимание на деталь Тэхён, забирая выплюнутый Чонгуком бинт. — Какого он размера? — Я не особо всматривался, когда рядом на его фоне истекал кровью Чонгук, — слегка грубо выговаривает Чимин и обречённо проводит ладонями по лицу. — Не знаю, небольшой. Для мелких животных, если судить по высоте зубьев. Поэтому Тэхён решил сам наложить швы и не видел необходимости обращаться к врачу из-за отсутствия повреждений в костях. Распороло достаточно, но не так, как если бы это был медвежий. Либо ошибка, либо милосердие. — Отменим всё, — говорит Тэхён, обращаясь к скрипачу и писателю. Тэхён не может участвовать в плане, не имея подстраховки в лице Чонгука. А тот сейчас даже подняться не сможет, не то что нести гроб и опускать его в колыбельную. — Чонгук в наш план и так не входил, — напоминает Юнги, решив использовать неприятную удачу, чтобы исключить участие скульптора в том, где он способен сорваться. — Мы можем справиться и без него. Если Юнги изначально планировал подставить Тэхёна, то это – его шанс. — У нас может не быть другого раза, — без особого восторга поддерживает Чимин. — Если кто-то знал о нашем плане и Чонгук попал в этот капкан неслучайно, то нас могут сдать Бутчеру. Сейчас быстро расправимся с ним и вернёмся к Чонгуку. Я приду сразу, как выполню свою часть. Заскочу ещё за каким-нибудь обезболивающим, если оно осталось… В общем, если не сейчас, то момент будет упущен. Тэхён опускает взгляд к Чонгуку, который, кажется, уже не улавливает сути происходящего и тем более не сможет встать с постели в ближайшее время, и закусывает губу. Ему явно не по нраву сложившиеся обстоятельства и перспектива закончить дело на пару с писателем, когда Чимин показательно должен уйти прямо перед Бутчером. Но у них и правда может не быть второго шанса. И дело не в выбранном дне, когда декан остаётся один, а в том, что у Бутчера тоже есть свои планы на художника. — Вы правда пойдёте на это теперь? — в последний раз спрашивает Тэхён. Это не их дело – вмешиваться в проблемы художника. Бутчер никому из них не угрожал, они не обязаны участвовать в том, что по случайности может обернуться убийством. — Я делаю это не ради тебя, — бросает правду Юнги, не скрывая её с самого начала. Они должны покончить с Бутчером раньше, чем это сделает Чонгук. Ещё раз проверив обработанные раны и удобство положенной на подушку ноги, Тэхён осматривает Чонгука, обессилено закрывшего глаза. Наконец-то потерял сознание или делает напрасную попытку взять себя под контроль. Они в любом случае его здесь запрут и не оставят ни единой попытки участвовать в плане. А о том, что произошло, они подумают все вместе следующим днём, когда Чонгук хотя бы немного восстановится. Тэхён поднимается, небрежно оставляя все хирургические инструменты на подносе, отодвигает от постели всё лишнее и оставляет бутылку воды на стуле рядом. Проблема остаётся в том, что случайностью это не было. Комната пустеет, в замочной скважине хрустит ключ, который будет оставлен в тайнике для первого вернувшегося, и в возникшей тишине звонко перебегают таблетки снотворного. Чонгук открывает глаза, достаёт баночку, которую он забрал из подвала театра, и со второго усилия открывает её, находя внутри вместо таблеток пуговицы. Знакомые пуговицы чужого безвкусного пиджака.        Не получившие своего совы располагаются ближе к кампусу художественного факультета, где всё ещё горят высокие окна аудиторий и куда направляются трое студентов, разделяясь по пути. Жёлтые глаза во тьме рисуют дубам обличия чудовищ. Главное чудовище академии сейчас должно быть в своём кабинете и через несколько минут начать собираться домой. Чимин заходит за Тэхёном в аудиторию и оставляет дверь приоткрытой, чтобы вовремя услышать запертую дверь декана и показательно оставить художника одного лёгкой добычей. Инцидент с Чонгуком его явно сбил, потому что скрипач растерянно расставляет декорации мольбертов и путается. Тэхён его в этом не винит: тяжело переживать подобное трижды. Они вместе зашивали Юнги, зажимали голову Чонгука и сегодня сшивали ему смертельные объятья капкана. — Тебе не показалось это странным? — рассуждает Чимин, садясь на пол у батареи в попытке растопить на себе озноб от страха. — Странно, что Чонгук попал в капкан у кладбища. Их же там не ставят. Дети в этом обществе жестокие, а выпускники последнего курса – отчаянные. Они проводят ритуалы с пусканием крови, любезно заряжают для других ружья, роют ямы для ловушек и ставят в них капканы ради ежедневной борьбы за возможность проснуться. И никто не оставляет капканы на тропах, по которым академия даёт мнимый шанс на побег. — Если честно, это не выглядит так, будто его собирались убивать, — Чимин заполняет время ожидания разговором, даже если его не намерены слушать. — Он сам смог раздвинуть дуги. Я не видел, но, когда пришёл, он уже выбрался. Только из капканов самим не выбраться. — Чонгук сильнее, чем кажется. Чимин переводит взгляд на Тэхёна и не видит в нём тех же страха и злости, которые художник испытывал, когда нашёл Чонгука с разбитым черепом. Не менее странно. Есть вариант, что Тэхён, увидев раны, понял, что они не несут серьёзного характера, а потому был уверен, что сможет оказать Чонгуку помощь. Держал под контролем операцию и себя. В тот раз всё было иначе и контроля у Тэхёна не было. — Это выглядит так, будто его намеренно лишили возможности участвовать в нашем плане, — выдаёт вердикт Чимин, проводя по переносице. — Вопрос: зачем? Его участие и так не было ключевым, он должен был нас просто ждать у кладбища. Только если изначально всё это было придумано не ради другой цели… Чимин замирает, когда его окатывает волна осознания, что сейчас происходит и кому так помешало участие Чонгука. Его намерено вывели из игры якобы случайным способом и при этом не оставили ему серьёзных повреждений, обеспечив возможность вернуться. Так от кого на самом деле они должны избавиться по этому плану? — Ты уверен? — пугающе ровно спрашивает Тэхён после продолжительно громкой паузы. — Нет, — мотает головой Чимин, — то есть… да… поверить не могу, это всё Юнги! Звучит фальшиво и неубедительно. Будто он сам в это не верит и яростно пытается внушить себе обратное. Будто он считает убийцей Тэхёна и сейчас пытается сделать вид, что подозревает Юнги. — Только ему выгодно, чтобы Чонгук не смог вмешаться, — растерянно мельтешит Чимин. — Юнги ведь с самого начала не понравилось то, что вы собирались сделать… Как можно быть таким жестоким и поставить для Чонгука капкан? А я ведь должен уйти, и ты останешься один… — Тогда ты можешь уйти. Тэхён облокачивается руками на стул позади себя и наклоняет голову набок, продолжая следить за скрипачом. Интересен его выбор. Его мыслительный процесс, как он пришёл к подобному выводу, что его натолкнуло на столь безрассудное обвинение. И что он собирается делать с этим теперь. — Правда могу? — спрашивает Чимин. — Ты у меня разрешение спрашиваешь? — со слабым удивлением интересуется Тэхён и отворачивается к своему холсту. — Следуй плану. По плану ему разрешается сбежать. Как академия открывает клетки кроликам перед тем, как спустить псов с цепей. Чимин не спешит подниматься, будто только сейчас задумался о последствиях. Даже если его слова звучали убедительно и Тэхён не серийный убийца академии, он по-прежнему способен сделать всё, чтобы спасти Чонгука. Как избавил его от родителей, он так же может принять меры, чтобы до Чонгука не добрался убийца. — Ты убьёшь его? — на всякий случай спрашивает Чимин. — Юнги или Бутчера… Неважно. Смерти уже не избежать. — Я надеюсь, мне не придётся убивать Юнги, — искренне отвечает Тэхён, не оборачиваясь на скрипача. «Надеюсь, мне никогда не придётся ставить тебя на колени». Правда – и ничего кроме правды. Есть вещи, которые Тэхён не хочет делать, и в их список незаслуженно попал Юнги. Чимин опасливо поднимается, не спуская с художника взгляда, и на пробу делает несколько шагов к двери. Его ещё можно остановить, с ним можно поговорить, но не отпустить. А Тэхён остаётся на своём месте, просто продолжая следовать плану. В коридоре растворяются шаги, кампус опускается в ожидающую тишину, которая вскоре прерывается шумом закрытой двери деканата. Юнги, сидящий под окном на улице, тушит сигарету и поднимается, услышав достаточно. Ему тоже пора приступать к своей части плана. Этой ночью академия похоронит ещё одну загадку, вместе с ответом на неё.

🕯

Болезненное пробуждение прекрасно своим быстрым возвращением сознания, всеми воспоминаниями и незначительными деталями, собирающимися пульсацией в висках. Чонгук со стоном пытается вернуться в прошлое положение, медленно возвращает ногу на подушку и открывает глаза. Комната всё ещё пустует. Но лучше это одиночество, чем открыть глаза и осознать, что ты находишься в гробу. Чонгук дотягивается до бутылки воды и делает несколько крупных глотков, восстанавливая прошедшие события. Они приняли решение исполнить план без него. Чонгук нашёл пуговицы. Либо случайность от театральных коллекционеров, либо подброшенные нарочно так же, как обнаруженный зуб в кармане его пальто, а после спрятанная улыбка в комнате Хосока. Чонгук не может вспомнить, кому принадлежал тот пиджак, чьи пуговицы любовно собрали в баночку снотворного и оставили клептомании скульптора. И были ли они там изначально. — Ты как? — раздаётся аккуратный вопрос от Юнги, совсем тихо вернувшегося в комнату. Выглядит разбитым. Писатель не меньше: бессонная ночь и волнения лишили его всех пастельных красок. В его руках принесённый завтрак, в глазах успокоение, в волосах застряла паутина. — Сойдёт, — отвечает полуправдой Чонгук, не находя следов присутствия других. — Вы вчера… как всё прошло? — Как и планировали. Краткий ответ не в характере писателя, поглощающего стопки бумаги из архивов факультета. Когда они нашли останки Хёнсока на берегу старого озера, Юнги отрицал произошедшее, паниковал и умолял сказать, что это был не Чонгук. Сейчас, совершив пародию на убийство, он расчётливо и холодно отзывается о сделанном и не спешит вдаваться в важные подробности. Будто то, что они заколотили крышку гроба над живым человеком в могиле, ничего не значит. — Чимина не могу найти, — входит Тэхён, выглядящий не менее разбитым и наряду с этим обеспокоенным. Что-то пошло не по плану. Тэхён способен сохранять стойкость при разных обстоятельствах, но не тогда, когда он не может удержать всю ситуацию в своих руках. Пропажа одного из участников похорон вполне могла бы заставить гения нервничать. — Разве он не должен был вернуться вчера первым? — спрашивает Юнги, поворачиваясь к Чонгуку, который не помнит возвращения скрипача. — Кажется, Чимин хотел сходить за обезболивающим. Если они закончились, он мог пойти за ними в город. — Уже час дня, — озвучивает неприятную правду Тэхён, падая из-за усталости на стул. — Давно должен был вернуться. Мысль о побеге скрипача недостойна озвучивания хотя бы потому, что Чимину некуда бежать. Он заранее смирился с ожидающей его смертью и всем озвучил своё последнее желание. Такая мелочь, как репетиция похорон декана, не могла заставить его пуститься в бегство. Однако есть деталь, о которой неизвестно Чонгуку, но которую отчётливо помнят двое других. Взгляд Тэхёна мажет по паутине в волосах писателя. Глаза-пуговицы Юнги врезаются в поцарапанную шею художника. Они слышали последние слова скрипача оба. Прошлым вечером Чимин случайно проголосовал за убийцу. — Подождём до конца дня, — предлагает Юнги, — достанем Бутчера из гроба и уже будем решать другие проблемы. — Помимо Чонгука у нас есть ещё проблемы? — с нескрытым намёком спрашивает Тэхён. — Пропажа Чимина не кажется тебе подозрительной? Ещё несколько часов назад они опускали гроб в могилу и делили алиби на двоих, а сейчас снова готовы вцепиться друг другу в глотки. После ухода Чимина, Юнги хотел бросить художника один на один с деканом. Он ушёл со своего места, но не смог вернуться обратно в общежитие и смотреть после этого Чонгуку в глаза. Юнги просто не смог позволить убить Тэхёна другому. Он поклялся, что сделает это собственными руками. Чонгук замечает незнакомое напряжение между ними и не решается рассказывать о найденных пуговицах. Это мелочь по сравнению с тем, что в маленькой трагедии очередная пропажа, а на кладбище их ждёт спящее в гробу чудовище. После обеденного завтрака и перевязки, Чонгук делает попытку подняться, но не осиливает и шага. Голень пульсирует и тянет, словно совы выдирают из неё кусочки. Тэхён этого долго не выдерживает и уходит за обезболивающими в город, оставляя Чонгуку сигареты. Среди них не находится сжалившегося свёртка. Время тянется медленно, будто хочет свести с ума метающимися в голове вопросами. Юнги пытается занять Чонгука рассказом, как сам забивал гвозди в крышку гроба, удостоверившись, что выбраться самостоятельно из него не получится. Переместить удалось не без помощи могильщика, одолжившего перевозку. Бутчер внутри не сопротивлялся и не кричал. То ли по-настоящему испугался, то ли сильно приложился головой: уложить его в гроб оказалось проблематично. Только всё это не то, что хотел рассказать на самом деле Юнги. По-настоящему тревожно становится, когда к вечеру возвращается Тэхён с упаковками таблеток, облитый городской лужей и без Чимина. Художник любезно навестил семью музыкантов и удостоверился, что скрипач не появлялся на пороге с начала учебного семестра. Мысль о побеге крепчает, но не у всех. — Ты правда веришь, что он мог просто сбежать? Вопрос Юнги звучит сразу после того, как Тэхён уходит в душ. Когда стемнеет, они должны пойти за Бутчером, и озвучить правду лучше прежде, чем Юнги отправится с художником на кладбище. — А есть причины не делать этого? — замечает Чонгук, не осуждая этот выбор. Когда есть возможность сбежать – студенты бегут. Это лучше, чем испытывать вину и неумело вешаться в доме своих родителей. — Я думаю, он в академии, — признаётся Юнги, опуская взгляд к доскам пола. — Перед тем, как всё началось, Чимин сделал ошибку. От которой Хосок его не уберёг. — Мне кажется, он испугался, когда признался Тэхёну в лицо, — Юнги облизывает губы и надеется, что ошибается. — Чимин сказал, что капкан был поставлен с целью убрать тебя из плана. Будто он обо всём догадался, и Тэхён это понял. Их разговор был странным, Чимин попытался обвинить меня, но это звучало неубедительно. Даже для меня, но он так пытался… Бледнота на писателе рисует страх. После последней подобной попытки озвучить догадку Чимин исчез. — Поэтому он сбежал? — заканчивает мысль Чонгук. — Потому что сказал перед Тэхёном, что подозревает тебя? — В этом и проблема, Чонгук! Я не видел, как Чимин сбежал. Понимаешь? Из аудитории он вышел, но из кампуса никто не выходил. Ни декан, ни скрипач. Намёк прорезается болезненно и внезапно, как зубы мудрости. Третий, кто покинул кампус художественного факультета прошлой ночью, был спрятан в мешок и уложен в заколоченный гроб. — Ты подводишь к тому, что Тэхён убил Чимина? — закрывает глаза Чонгук, потирая переносицу в попытке сложить всё прозвучавшее. — А ты всё ещё думаешь, что Чимин сбежал? Это больше похоже на лихорадку. Сокджин повёл себя точно так же, когда изменил свой голос и резко начал обвинять Тэхёна. Красивая закономерность. Как только кто-то начинает обвинять Тэхёна, то сразу удачно умирает. Будто этого момента кто-то терпеливо ждёт. Гениальный ход. — Значит, обыщем кампус, — пытается успокоить писателя Чонгук. — Если Тэхён его убил, значит, Чимин всё ещё где-то внутри. В гробу же его не вывезешь: его сложно перепутать с Бутчером. Мягкая попытка согласиться с навязчивым обвинением не удостаивается реакции. Юнги никак не меняется в лице и продолжает смотреть в пол. Такие же доски. — Ведь так? — ожидает ответа Чонгук. — Юнги… — Я не знаю. — Ты должен был помочь уложить Бутчера в гроб, — напоминает Чонгук, — надеть ему на голову мешок и заколотить крышку. И ты не знаешь, кого вы оставили в могиле? — Я не уверен… Было темно, мы торопились запереть его, — Юнги резко поднимается и нервно забирает со стола сигарету. — Я вообще не помню деталей, понимаешь? Я до этого ни разу не пытался похоронить человека заживо. Понимает. Чонгук понимает, как никто другой, потому что даже сейчас, придя в себя, он не скажет, как смог раздвинуть дуги капкана голыми руками, потому что не помнит. Не так, как в свои провалы в памяти. Просто в черепной коробке в такие моменты звучит тревога, и человеком управляет не мозг, а страх, боль и инстинкты выживания. Возвращение Тэхёна опускает комнату писателя в гробовую тишину. Чонгук, находящийся пока ещё в своём рассудке, понимает, что это обвинение не имеет крепкой основы. Заменить грузного Палача на усохшую скрипку слишком проблематично, и не заметить этого трудно. Если Тэхёном и правда было совершено убийство, то Чимина стоит искать под досками аудиторий, куда он влезет между полом и фундаментом. — Отведёшь меня в комнату? — спрашивает Чонгук, забирая внимание художника себе. Тэхён кивает, зачёсывая мокрые волосы ладонью и собирая вещи Чонгука, пока тот обжигается о его плечо, напоминающее вчерашнюю помощь Чимина. Удобно получается: намеренно не дать Чонгуку участвовать в погребении декана. Только это всё равно озвучено захлестнувшими эмоциями, но никак не хладнокровной гениальностью. Будь Тэхён убийцей, он бы не стал так рисковать и позволять Юнги быть настолько близко к своей жертве. Они же буквально положили Бутчера в гроб вдвоём. — Тэхён. Вопрос не удаётся удержать внутри, приходится выпустить его в комнате, где они снимают свои маски. Чонгук уверен, что на всё есть логичное объяснение. — Юнги сказал, что Чимин вчера обвинил его, — выставил серийным убийцей академии. — Это правда? — Да, — не раздумывая, соглашается Тэхён, — но я не придал этому значения. Тэхён оставляет таблетки на столе, благодаря которым Чонгук сейчас хотя бы может передвигаться, и раскидывает вещи по местам. — И это всё, что ты скажешь? — понижает голос Чонгук, призывая гения ответить более эмоционально. — Мне было не до обвинений, — слегка раздражённо отвечает Тэхён, останавливаясь и смотря Чонгуку в глаза. — Я должен был остаться один и верить, что всё пойдёт по плану, помнишь? То, что там говорил Чимин, звучало больше провокацией, чем обвинением. А я от провокаций устал. Звучит чисто. Без колебаний, пауз в словах, с эмоциональным раздражением. Тэхёну не было дела до обвинений, когда перед глазами всё ещё мелькали воспоминания ран от капкана. — Я верю. — Не особо заметно, — бросает Тэхён и закатывает глаза. Что его настолько злит? Непривычное академии зрелище. Она растила хладнокровного убийцу, гения в этом обществе, но не уследила за его сердцем. Тэхён страдает любовью. Не хронически, но уже неизлечимо. — Пойду к себе, — предупреждает Тэхён. — Потом зайду за Юнги, мы вытащим Бутчера и подумаем, что делать дальше. Вместе. Маленькая трагедия сплотилась одной проблемой. Почти приятно, если бы не было так болезненно. Чонгук дожидается своего одиночества и не чувствует покоя. Вложенная в его голову мысль требует обратить на неё внимание. Если по каким-то причинам Чимин и не покинул кампус, то он всё ещё там. Пока Тэхён с Юнги возвращают Бутчера к его жалкой жизни, Чонгук мог бы начать неспешные поиски по аудиториям и проверить ровность половых досок. Затихшая боль в прокусанной ноге позволяет скульптору выйти из общежития и осесть на ступеньке ради паузы на сигарету. Ему всего лишь нужно добраться до библиотеки и позаимствовать у философов порцию вдохновения. Сумеречная академия выглядит как грань из двух миров: живых и усопших. Чонгук уверен, что в этот промежуток лучше всего искать только уснувших мертвецов. Поэтому он пересекает территорию, осматривая сугробы на наличие сокрытых подснежников, и прибывает к кампусу, когда студенты уже покинули его стены. Возможно, не все. Чонгук возвращается к этой мысли после приятной беседы с философами, поделившимися со скульптором слабой заначкой и секретом: это пристрастие его погубит. Выкуренный свёрток обещает Чонгуку лёгкие поиски, только все планы оказываются разрушены, когда он выходит в коридор и видит его. Бутчер покидает кабинет, совершенно спокойно беседуя с профессором, и непритворно дышит полной грудью воздухом живых. Бутчер здесь. Тогда кто в гробу? Чонгук надеется, что он просто сорвался и обкурился, и всё это ему мерещится. Его воспалённый мозг воспроизвёл теорию писателя и выставил её за реальность. Он идёт по открытой земле, не опасаясь пропустить слившийся с чернотой очередной капкан, и не чувствует ни боли, ни собственного сердца. Чимин ему был никем. Шумной язвительной помехой, разбавляющей их серые академические будни. Проблемой, из-за которой злился Юнги. Другом, спасающим ему жизнь. Его пропажа не оказалась поводом для волнения, его участие в плане не вызвало чувства благодарности. Всего лишь один из них. Кладбище молчит. Чертовски несправедливо умалчивает о том, что видело, и не выдаёт своего спонсора. Чонгук, кажется, пару раз падает в дружеские могильные объятья, пачкается в земле и пачкает землю кровью. Его не встречает могильщик, надежда или тщательно продуманный план, потому что, придя к могиле, Чонгук находит заживо похороненного. Гроб засыпан землёй. Чонгук смутно осознаёт, как повторно выкапывает землю, более туманно – как рвутся его швы. В ушах стоит свист и фантомный скрежет ногтей, сточенных о крышку гроба изнутри. Слышит чужие слёзы и последние вдохи, когда упирается в деревянную поверхность. Чонгук ломает лопатой доски гроба, пускает внутрь холодный воздух, сам теряя кислород из сдавленных лёгких, и вскрывает ответ на свой вопрос. Скрипач мирно спит, упокоенный колыбелью академии. Чонгук отчётливо помнит, как вылез из могилы и упал рядом, обессиленный и несправедливо живой. Как впервые испытал нечто похожее на скорбь от убийства одного из маленькой трагедии, которого никогда не считал другом. Хуже помнит, как ушёл с кладбища и где-то долго сидел, слушая благодарность от призрака Чимина. Он умер раньше писателя – это всё, о чём он просил. Чонгук скрылся от тех, кто следующим пришёл на кладбище, и под рассвет раненным животным спрятался в птичнике, где его не без чужой помощи нашёл мистер Хаунд. Нарушил процесс саморазложения. Ещё вчера они были четвёркой изгоев. Сегодня они стали тройкой убийц. Трудно было поверить в реальность капкана, в который угодил скульптор, однако раннее собранные показания двух других студентов сошлись. Мистер Хаунд нашёл те самые зубья с застывшей кровью Чонгука и дождался результатов осмотра, после которых решил навестить пострадавшего. Свидетеля. — Тебя пожалели, — выдыхает сигаретный дым следователь, оживляя неудачно убитого студента. — Что? «Пожалели» – не то слово, которое вообще может относиться к Чонгуку. Его никогда не жалели, и жизнь это наглядно показала, не оставив ему никакого выбора. — Это был маленький лисий капкан. Вместе с тем пружина на нём была ослаблена, чтобы не было перелома костей, — объясняет мистер Хаунд тот факт, что Чонгук выбрался из него сам. — Также все зубья и железо были протёрты спиртом. Тот, кто поставил его, сделал всё, чтобы увечья оказались минимальными. Тот, кто знал, что Чонгук должен попасть в капкан. Тот, кому по каким-то причинам потребовалось исключить скульптора из плана. Это не может быть простой случайностью. Не тогда, когда они заранее обговорили план и место пребывания каждого из них. Маршрут пути Чонгука. Кто сказал Чимину пойти ему навстречу? Тот, кто позаботился, чтобы Чонгука нашли и привели в общежитие. Проблемно теперь узнать правду: её просто некому рассказать. — Так кто его закопал? — возвращается к сегодняшней главной загадке академии мистер Хаунд. — Скажите, Чонгук, кто убил Пак Чимина? Один из двух.