Eros: отвергнутые

      

Рагу из кролика, любимая марионетка и откровенное предательство.

Любая случайность – это тщательно спланированный кем-то ход. Один из полезных навыков выживания, которым обучила академия, – это никогда не верить случайностям. Не верить никому. Если дверь аудитории с ночи оказывается приоткрытой, то есть риск найти внутри застывшие скульптуры самоубийц. Если кто-то приходит на занятия выспавшимся, до утра ни разу не проснувшись от забегов крыс в стенах, то есть смысл проверить сахарницу на наличие истолчённого снотворного. Если в учебнике по философии написано, что существует тысяча и один мир, стоит задуматься: а какой мир принадлежит тебе? Если ты находишь в своём кармане зуб, в библиотеке – язык, улыбку мертвеца – в комнате убитого, упаковку сухофруктов – на сцене убийства, а позже в банке снотворных – пуговицы, это неслучайно. И это единственная зацепка, которой обладает Чонгук, копающийся в изнанке комнаты скрипача. Чимин, может, и не проводил собственного расследования, не рискнув охотиться на убийцу, но он точно мог оставить себе что-то, как доказательство своей невиновности. Улику. Она может ложно указывать на кого-то из них, но для подстраховки этого должно было быть достаточно. Чимин не был гением, но обладал осторожностью и дальновидностью. Хотя сложно с его высоты было что-то увидеть. Гроб оказался не в шутку велик. Могильщик пребывал в замешательстве. Этот же могильщик удачно отсутствовал в день неофициальных похорон скрипача. Он не видел студентов, закапывающих живого мертвеца, или серийного убийцу, выпустившего декана и опустившего на его место студента. Возможный свидетель в это время распивал потерянные из кабинета врача остатки спирта со сторожем и отстреливал пытающихся сбежать из академии голубей. Чонгук, не обнаруживший ничего интересного, садится на пол и начинает потрошить чужой тайник сигарет, закусывая погребённой правдой. Чимин был влюблён в писателя и репетировал признание на бумаге. Не смог его завершить: Чонгук ему помешал, убив в Юнги последнее живое. Снова ноет покусанная нога. Её зашивали дважды, столько же хоронили скрипача. Самого Чонгука мистер Хаунд не стал даже задерживать на допрос: обкуренный и кем-то умело вычеркнутый из плана, он соучастия в похоронах не принимал. Допрос свидетелей – они же подозреваемые – не дал однозначных результатов. Юнги и Тэхён были последними, кто видел убитого, и оба утверждают, что хоронили Бутчера. Последовательность изложенных событий совпадает до мелочей. Сам же Бутчер отказался от показаний и не дал утвердительного ответа о своём погребении, заведя следствие и трёх убийц в очередной тупик. Студентов не могут обвинить в том, чего они не делали: ни в убийстве скрипача, ни в покушении на жизнь декана, которого, по отсутствию заявления, можно считать и не было. «Сводит с ума, да? Убийца либо твой лучший друг, либо любовник». Лучше бы это был Чонгук. Так можно было бы легко лишить жизни себя. А лишить жизни одного из них он не сможет – пустит пулю себе в висок. Тэхён знал это с самого начала. — Может, мы что-то упустили, — с надеждой говорит Чонгук, скидывая пепел на треснувшую скрипку, — и убийца не один из нас. Юнги, освобождённый первым как единственный сын судей, садится рядом с Чонгуком и не решается ответить. Ему не хочется лгать. Он только что делал это на допросе, рассказывая одну версию на двоих. Многое остаётся непонятным, а единственный, кто мог бы ответить на эти вопросы, посмертно забирает долгожданный приз со ставки в начале года от маленькой трагедии. Чимин либо с самого начала был в гробу, либо его туда положили позже, поменяв местами с деканом. Потому что из кампуса он, вроде как, не выходил. — За что его было убивать? — не понимает Чонгук, пытаясь собрать произошедшие события в нечто целостное. — Даже если он сделал вид, что догадался, кто убийца, ему бы никто не поверил. Чимин сам не хотел этого знать и тем более добиваться какого-то наказания. Его смерть ничего не стоит. — Стоит. «Ты дорог убийце, в какой-то степени он любит тебя». Если это и правда одержимая любовь, то убийца лишит Чонгука всех, кто ему небезразличен. Отношения между ним и скрипачом не были дружескими, но это не помешало Чимину пойти за Чонгуком и спасти его. Дважды. Проявлять небезразличие. Касаться того, кто принадлежит другому. Убийца ревнует. — Он подбирается к тебе всё ближе, — тихо произносит Юнги, вновь опасаясь произносить вслух свою догадку. В последний раз такая же стала реальностью. Чонгук помнит, Чимин призрачным шёпотом подсказывает: «Ты никогда не думал, что это может быть Юнги? Я – дважды. В первый раз, когда все узнали о Хёнсоке и зубах, и тогда я подумал, что Юнги мстит всем из-за того, что у тебя появились клептомания и провалы в памяти… И когда поймал себя на мысли, что все, кого Юнги подозревал как убийцу, умирали». Первое признание скрипача было сказано по секрету скульптору и звучало насмешкой над собственными мыслями. Второе случайно упало опасением под ноги гения и закатилось страхом в щель под окном аудитории. Чимин уже знал, что он покойник, но всё равно сделал попытку сбежать. Успеть прийти к тому, кто мог бы убийцу остановить. Или убить. Потому что тем, кто придумал весь сценарий похорон, был Юнги. «Только помни, что ты не обязан в этом участвовать», — сказал писатель, и участие Чонгука было вычеркнуто жестокой ловушкой. Участие, которое было необязательным и не ключевым в похоронах декана. В этом плане Чонгук был нужен Тэхёну. Жизненно. Тэхён согласился на эту бесполезную трату времени только потому, что доверял из оставшейся маленькой трагедии лишь ему. «Ты уверен, что справишься?» «Я уверен, что ты поможешь». Убийца подбирается к желанному кролику всё ближе. Между ними остаётся лишь один. Сокджин оказался прав: Чонгука надо было убить. Тогда всё это прекратилось бы, не начавшись. — Что сказал следователь? — спрашивает Чонгук, надеясь получить другую версию. Другая ещё хуже. — Он считает, это Тэхён, — признаётся Юнги, нервно покусывая нижнюю губу. — У него было больше времени на убийство или теоретическое освобождение Бутчера, а после его подмену. Тэхён мог сделать это, когда уходил в город. Мы же не знаем, где он был на самом деле. Невкусная версия. Она осталась пятнами от городской весенней лужи на пальто художника и царапинами на его шее. Даже если каким-то способом Тэхёну удалось провернуть всё в самом начале и подставить Чимина вместо Бутчера, Юнги это заметил бы. Остаётся единственный вариант, что подмена живых мертвецов произошла в другое время. Но Чонгук не знает, где были они оба до того, как он пришёл в себя уже в обеденное время. Он в этой сцене бесполезный свидетель, затоптавший все улики. — Бутчер – единственный, кто знает, что произошло на самом деле, — Юнги поворачивается к Чонгуку, чтобы вновь подтолкнуть его к неприятной правде. — С чего бы ему отказываться от дачи показаний? Только если он не покрывает того, кто ему за это что-то пообещал… — Я устал, — напряжённо выдыхает Чонгук, не желая больше ничего слышать, — и не хочу видеть убийцу в одном из вас. Зная о напряжённых отношениях Бутчера с Тэхёном, сложно представить, что последний опустится до сделки с тем, кто намерен его растлить. Отвратительно представлять, сколько бы стоило молчание Бутчера. А у Тэхёна против него нет козырей, которыми можно было бы выбить шантаж, поэтому они и планировали убийство. Чонгук поднимается всё ещё подстреленным кроликом, хромая на ногу сильнее и обходясь без спасительных свёртков, и направляется к выходу из комнаты. Странно, что личные вещи убитых и комнаты не были разобраны. Время в них остановилось, осталось лишь гостеприимство. Чонгук как-то уже задумывался, почему никто из родителей убитых не приезжал, чтобы забрать вещи сыновей или хотя бы наигранно поскорбеть. Ответ пришёл напоминанием в виде найденной квадратной зажигалки Тэхёна, которой они поджигали сигареты в ещё целом родительском доме: детей в этом обществе заводят не по любви, а ради свежей крови. — Если ты не сделаешь выбор, за тебя это сделает другой. Брошенные последние слова Юнги врезаются в полуживое сердце Чонгука. В этом сценарии нет места для двух персонажей рядом с главным героем академии. Поэтому убийца избавится от последнего, кто стоит между ним и Чонгуком. Комната Чимина тихо скрывает писателя за закрытой дверью, робко привлекает внимание перекатившимся от сквозняка смятым листом и опускается в тишину. Хруст бумаги повторяет хруст расправленных позвонков в спине. Юнги считывает первые строки и опускает лист, не удивляясь открытому секрету. Они все влюблены не в тех людей. Чонгук проверяет свою постель на наличие невернувшейся птицы, забирает из холодной комнаты обезболивающее, баночку с пуговицами и уходит из общежития под беспощадно слепящее солнце. Для студентов жизнь днём с наступлением лета становится невыносимой. В изобилии свободного времени разрастается депрессия и учащаются передозировки. Со вчерашнего дня скульптор был поставлен следователем на учёт в милосердной попытке не дать юноше загубить свою жизнь этой курительной дрянью. Чонгук помощи не оценил, но приходит за другой. Встречающие студента полицейские с голодающим по уликам интересом смотрят за чужой явкой и надеются на чистосердечное. Никто из них так долго не работал над делом одного убийцы, а переработка в полгода кажется для полицейских несправедливой каторгой. Столичный следователь в шоке. Примерно в таком же мистер Хаунд оказывается, когда к нему приходят в кабинет и докладывают о прибытии студента из академии, просящего о личной встрече. Интригующий поворот событий. Чонгук не удивляется, когда вместо уютного кабинета, полного мнимых улик и карты с детальным расследованием, его отводят в допросную. Было бы что скрывать от центральной фигуры в серии убийств, знающей больше, чем кто-либо. И в этом обходит его лишь убийца. — Чем обязан? — интересуется следователь, оставляющий дверь допросной открытой для создания впечатления дружелюбия. Забавно видеть эту притворную картину, но не удивительно: в этом обществе искренность приравнивается к удаче. Такое же редкое явление, почти несуществующее. — Выделите Бутчеру телохранителя, — требует Чонгук, вызывая у следователя живое любопытство: странно слышать это от одного из тех, кто планировал его убийство. — По какой милости? — Как единственному свидетелю. Чонгук делает это не для Палача, заслуживающего самую уродливую и медленную смерть, а для Тэхёна. Если за деканом будет круглосуточная слежка, есть надежда, что он не сможет добраться до художника своими грязными руками. Был ли на самом деле Бутчер в гробу или нет, это не имеет значения для того, кто избавится от возможных осложнений и заставит декана замолчать навсегда. Будь Чонгук убийцей, он бы убрал из своего плана лишнюю переменную, способную даже ложными показаниями испортить красиво выстроенную пьесу. — Что-то ещё? — подбивает следователь на продолжение разговора и признание в найденных скульптором уликах. — Тэхён не вернулся, — вырывается истинное намерение присутствия из грудной клетки Чонгука. — Он всё ещё задержан? — Потребовалось время, чтобы проверить и подтвердить его передвижения прошлым днём. Час назад он был освобождён, — беспристрастно оповещает мистер Хаунд. — Тэхён в этот раз неохотно сотрудничал. Не знаете, почему? Потому что Тэхён пообещал привести Чонгука к убийце и позволить ему принять решение, что делать с его жизнью. — Любая ошибка в показаниях может стоить кому-то свободы, — объясняет Чонгук молчание художника на определённые вопросы. — А он ни разу никого не обвинил и не хочет этого делать. Может быть, потому что обвинение в их случае – прямая дорога к воссоединению маленькой мёртвой трагедии. Обвинить кого-то значит подписать себе место в списке серийного убийцы. — Мне казалось, всё это время вы пытались защитить Юнги, — замечает следователь, садясь перед скульптором на край стола, — но почему сейчас ваша защита так резко изменилась в сторону Тэхёна? На это есть особые причины? — А у вас есть особые причины подозревать его или Юнги? С какого момента этот круг сократился до нас? — Хосок оставил любопытную подсказку: когда он намеревался позвать всех своих друзей для предоставления собранных доказательств, он решил не приглашать тех, кто отсутствовал в тот вечер вместе с самим убийцей. А в тот вечер в академии не было вас троих. Семейный ужин, поножовщина, поцелуй со вкусом крови, душевнобольное Рождество. Той ночью подстреленная птица пряталась в его постели, а Чонгук занял его место для революционеров в птичнике. «Чёрт, мы опоздали?» «Куда?» «Хосок просил прийти. Не помнишь?» Откуда Чонгуку было помнить, если Хосок его не звал? Юнги, за которым случайно пришёл скрипач, тоже не слышал об этом. Так откуда узнал Тэхён? Только если он не встретил после их возвращения Хосока, который и пригласил его прийти утром вместе с остальными. Или убил его. Круг замкнут. — Не волнуйтесь, вы тоже всё ещё под подозрением, — успокаивает мистер Хаунд. — Кто знает, был ли вообще закопан Чимин? Может, это ваша дурная память пропустила тот промежуток времени, когда вы хоронили его, и протрезвели в момент, когда уже «откапывали». Умелая манипуляция для того, кто находился под психоактивными веществами. Будь сейчас Чонгук в панике от очередной смерти, он бы поверил. — Не затягивайте с лечением, Чонгук, — советует следователь. — Не затягивайте с убийцей ещё на полгода, мистер Хаунд. Вполне обыденная беседа. Все просьбы проигнорированы, все попытки предупреждения провалены. Самонадеянность любимчиков не выбирает и губит всех одинаково беспощадно. Половина версий выслушана. Чонгуку необходимо встретиться ещё с двумя, чтобы сложить собственную картину произошедшего и сделать выбор. К небольшому удивлению, декан художественного факультета на работе отсутствует по неотлагательным обстоятельствам. Последовал примеру студентов и сбежал с территории академии на время открытой охоты на себя. Сшитые дыры в ногах начинают пульсировать напоминанием смотреть под ноги. Нагрузка в первую неделю противопоказана, а Чонгук продолжает рвать свою плоть, надеясь дойти до правды. Это не может так продолжаться, он не хочет вспоминать брошенные слова, нелогичные поступки и попытки обвинений от двух последних близких людей. Всем троим подходит маска убийцы, на всех троих она выглядит второй кожей. Чонгук, Юнги и Тэхён с самого начала были рождены, чтобы убивать. И своё первое убийство они совершили вместе. Чонгук затаскивает себя в библиотеку, распугивая по пути младшекурсников пародией на восставшего мертвеца, и забирает заваренный чай библиотекаря, раскладывающего книги по полкам. На доске объявлений рядом с выцветшей просьбой прекратить спорить с авторами на страницах их же книг висит ещё целая «не разбивать окна попытками убийств». Заначки вдохновения от философов всё ещё не обнаружены. Чонгук делает несколько глотков любимого чая, пока хромает до нужного стеллажа, и замечает среди книг одну поставленную неровно, будто нарочно выбивающуюся вперёд. Всё та же наполненная уликами и разговорами двух мертвецов с гением. Кто-то вернул её на место. Чонгук не находит новых свёртков, нигде рядом не пахнет чужим вдохновением, поэтому приходится вернуться в начало и лечь на скамью, над которой когда-то был подвешен язык. В кармане пальто перекатываются пуговицы. Эта баночка из-под снотворных упала в комнате Хосока при всех присутствующих, и подменить в ней таблетки на пуговицы мог любой. Как подменить Бутчера в гробу. Одинаковый почерк. Если находка зуба, а после – целой улыбки, служила напоминанием Чонгуку о первом убийстве, то какое значение имеют оторванные пуговицы, он понять не может. Найдёт хозяина безвкусного пиджака – получит ответ на загадку. Академия заботливо затихает – её любимый кролик проваливается в сон – и заготавливает для него новые кошмары. Развешивает искрящиеся пылинки в спиралях волос и нашёптывает сказки голосами писателей, случайно раскрывая хорошо спрятанную потерянную деталь. Убийца понял, что Хосок вышел на него, после обнаружения им спускового крючка. Разговор в столовой ещё с целой маленькой трагедией: Хосок пришёл к тому, что поспособствовало рождению убийцы. Определил время, нашёл причину, где-то написал мотив. То, чего за полгода не смог обнаружить даже следователь. Сделал правильный выбор, за который его пришлось убить. Хосок первым надел петли на проклятую тройку, связанную едиными оковами ещё до посвящения академией. Чонгук вздрагивает, когда просыпается от прикосновения, неестественно напугано поднимает взгляд в чужие топи и пытается найти в них спрятанные скелеты. Тэхён перед ним замирает, останавливая свою попытку заправить отросшие волосы скульптора, и с таким же замешательством смотрит в ответ. Так Тэхён приходил к нему, проверял его температуру и запирал дверь комнаты, чтобы Чонгука никто не беспокоил. Так он убирал волосы с его глаз и клялся защитить. Так он укутывал его пледом в клетке при аресте и следил, чтобы ни одна полицейская гиена не потревожила его сон. Так Тэхён проявляет свою любовь. — Ты меня боишься? — анализируя чужие эмоции, спрашивает Тэхён. — Почему? Потому что у гения тот самый мир, отличающийся от другой тысячи. Ему часто непонятны человеческие эмоции, он задаёт глупые вопросы и отвечает на те, ответ на которые другие ищут по полгода. Гений способен просчитать чужие ходы, предугадать планируемые действия и увидеть в крошечных деталях целую историю. Тэхён тот, кто способен понять убийц, потому что является таким же убийцей. С самого своего рождения. — Ты знаешь, — утверждает Чонгук, даже не пытаясь потянуться в карман за лезвием. Чимин в тот момент, должно быть, чувствовал то же самое. Обречённость. Что бы они не попытались сделать, им это уже не поможет. — Иногда то, что я знаю, не совпадает с тем, о чём думаешь ты, — делится Тэхён. — Нас осталось трое, — напоминает Чонгук, не находя в лице художника испуга от ситуации, в которой они оказались. — Один из нас заживо закопал Чимина. Один из вас поставил для меня капкан. То, чего Чонгук никогда не простит. Потому что оба клялись защитить его. «Я не сделаю тебе больно, и никому не позволю». «Когда тебе нужна будет помощь или ты захочешь спрятаться, приди ко мне. И я никому не позволю до тебя достать». Тэхён не выглядит разоблачённым или разочарованным, напротив, он будто принимает свою вину. Незамедлительно убирает руку и разрывает невесомое касание, словно оковы на его запястьях потяжелели. Тэхён заслуживает этого недоверия и осознаёт причину: он ни разу не сделал попытки оправдать себя. — Я не собираюсь кого-то обвинять или оправдываться сам, — открыто признаётся Тэхён. — Я никогда не оправдываюсь, Чонгук. Знаешь, почему? В этом нет никакого смысла. Ему поверят только в одном случае: если он назовёт себя убийцей. Люди верят только в то, во что хотят верить сами, и видят смысл там, где им желанно его видеть. Чонгук от них ничем не отличается. Он всё ещё пытается верить, что это не Юнги. И эта попытка становится бесполезной, потому что в ином случае остаётся только Тэхён. — Я бы мог тебе поверить, — предлагает Чонгук, боясь пошевелиться и спугнуть приблизившуюся птицу. — Только скажи мне правду. Любую. Я бы мог её принять, ты знаешь. Лёгкая потерянность до сих пор не слетает с красивого лица Тэхёна. Он слышит собственные слова в чужих устах. «Ты знаешь» – какое знакомое манипулирование. Любимое бедствие совсем скоро перерастёт его и сделает то, к чему Тэхён так долго стремился. — Любая правда тебе не подойдёт, — признаётся Тэхён, желанно поддаваясь. — Спроси что-то конкретное. Чонгук поднимается, оставляя после себя на льющемся потоке солнца мерцающую пыль, и опускает руки в карманы, перебирая незнакомые вещи среди знакомых. Скорее всего, там найдётся что-то от скрипача, которого скульптору жаль: на самом деле Чимин уже был скелетом, а таким место в гробу. Чонгук вытаскивает банку с этикеткой снотворных и открывает её, показывая скрытые внутренности. — Ты знаешь, чьи это пуговицы? Опущенные ресницы Тэхёна похожи на перья. Такие же изящные и острые, способные моментально оставить глубокий порез. Такой же, как нашли на виолончелисте и не смогли определить орудие убийства. Чонгук до сих пор не догадывается, что нашёл его почти сразу же и оставил на нём свои отпечатки. — Почему молчишь? — спрашивает Чонгук, приковывая к себе обнажённый взгляд. — Потому что знаю, чьи. Всё преимущество гения в том, что он, как художник, наблюдает и запоминает. Зрение – его главное оружие. Он рассмотрел на фотографиях с первого места преступления пропуск следователя и определил его методы работы. Тэхён тот, кто замечает детали, запоминает мимику лиц и с лёгкостью считывает эмоции, предугадывая планируемые действия. И такую мелочь, как безвкусные бледно-жёлтые пуговицы к такому же безвкусному пиджаку, несложно узнать. — Это Роббера. Пуговицы от пиджака лживого скульптора, укравшего славу Чонгука. В воспоминаниях пестрят заголовки о знаменитом скульпторе, который свёл счёты с жизнью после раскрытия неприятной правды. Съеден заживо слухами и обглодан справедливыми насмешками. — Ты его убил? — задаёт следующий вопрос Чонгук. Если это так, Сокджин хранил их в театре как вещественное доказательство. — Я поспособствовал скорому обрушению его лживой репутации, — соглашается Тэхён, поднимаясь, и заглядывает за стеллажи книг, проверяя наличие подслушивающих крыс. — И, возможно… — Я задал конкретный вопрос: Роббера убил ты? Неправильный вопрос. — Нет. Тэхёна в момент смерти лживого скульптора не было рядом и табуретку из-под его ног он не пинал. Не пачкал свои руки в чужой крови и не выставлял труп на всеобщее обозрение. В том же Тэхён признался следователю: это было самоубийство. — Надо было мне убить? — интересуется Тэхён, пытаясь понять, что именно нужно Чонгуку. — Быстрая смерть была бы лучше медленного разрушения всей его жизни? В чём заключается месть для Чонгука? — Я не хотел ни одну из этих смертей. Чонгук никогда не желал мести. Его обиды, злости и боли было недостаточно для желания убивать. Возможно, он бы так и не решился на убийство родителей, если бы Хосок остался жив. Если бы у него не начали отбирать то, что делало Чонгука живым. Тэхён замолкает и пустеет. Будто теряет все чувства, которым его научил и которыми старательно наполнил Чонгук. Такое происходит, когда гений сталкивается с разницей в мирах и понимает, что оказывается неправ. То, как Тэхён спасал его, Чонгуку на самом деле было не нужно. Молодой и неизвестный скульптор с лёгкостью подарил свою славу другому и не думал её возвращать. «Не убивай его, я должен сделать это сам». Чонгук планировал выйти на сцену искусства со своими работами и добиться признания упорным трудом, а не чужим крушением славы. Он хотел получить признание своих родителей прежде, чем от них останутся только снимки из материалов дела и целое состояние в банке, которое никогда не станет вознаграждением. Чонгук не хотел мстить Чонсоку, Кибому и Сокджину за то, что они попытались его убить, Намджуну – за смертельную случайность, Хосоку – за обвинения и Чимину – за подозрения. Чонгук поклялся утопить Хёнсока только в том случае, если Юнги не сможет выжить. Но и это не было той смертью, которую он по-настоящему желал. «Одно из двух: либо я убью для тебя, либо я убью тебя». Единственное своё убийство Чонгук поклялся посвятить Тэхёну. Библиотека опасливо замолкает и не встревает в паузу разговора важным напоминанием и зацепкой к прозвучавшим словам. Чонгук потирает переносицу, не ощущая облегчения от данного ответа, потому что пуговицы были собраны и оставлены в театре не просто так. Они предназначались кому-то из них таким же сообщением, как были оставлены язык и зубы. Вряд ли это был Сокджин, позвавший тогда Чонгука в театр, чтобы свалить всю вину на Тэхёна как на того, кто участвовал в самоубийстве Роббера. — Хорошо, — заканчивает Чонгук, собираясь прояснить более значимый вопрос. — Что с Бутчером? Юнги сказал, что не может точно вспомнить, кого именно вы уложили в гроб. — Это был Бутчер, — выдыхает Тэхён, опираясь бёдрами на стол, прямо под подвешенным когда-то языком. — Даже если Юнги не помнит, он всё равно заметил бы разницу. У нас всё шло по плану… почти. За исключением вычеркнутого из плана Чонгука и пропавшего в кампусе Чимина. А это значит, что подмена произошла после притворных похорон и Бутчера кто-то выпустил. Его изначально надо было убить. Теперь они поплатятся за этот неправильный выбор. — Просто уйдём, — предлагает Чонгук, — и он до тебя не достанет. — Ты правда думаешь, что я у него один? Чонгук таких людей не встречал, а Тэхён – изучал. Поэтому он сразу назвал план писателя пустой тратой времени: Бутчера такие запугивания не остановят. Даже если лишить его возможности охотиться за желанным кроликом-художником, он с лёгкостью перекусит другим, пока будет ожидать возвращения своего любимца. Пока Тэхён здесь, он перетягивает всё внимание на себя. Неоправданная жертва. Самовлюблённый гений так не поступает, значит, на это есть более весомые причины. — Тогда просто будь рядом, — просит Чонгук, не имея возможности исполнить свою клятву в ближайшее время. — Я всегда был рядом. Сидел напротив за столом, спал рядом под протекающей крышей чердака, учил анатомию под лекции его отца. Ждал, наблюдая с ветки дуба, искал его, спрятанного в подвале театра. Купался с ним в отвержении общества и купал его в алкоголе, искусстве и ласке дам. Сидел с ним за решётками, разделяя оковы наручников, сжигал напыщенные портреты его родословной, пришёл к нему в зал суда. — Тот, кто уходит первым, это всегда ты, Чонгук. Встречает мальчика с анемией и гемофилией, сбегает к нему, уходит от Тэхёна. Бросает одного, разбивает нос, целует, уходит. Берёт его в кабинете отца, называет красивой шлюхой, уходит. Встаёт на табуретку, закидывает петлю на шею, делает попытку безвозвратного ухода. Чонгук ни разу не говорил о Тэхёне сам, будто он для него не существует. Тэхён же говорит о Чонгуке так, будто существует только он. С самого начала в этом и была вся их любовь. В этот раз Тэхён уходит первым, не находя никакой пользы для Чонгука от своего присутствия: теперь он ничем не поможет. Единственное, что он может сделать для него, – это остановиться. Ведь чем глубже они позволяют себе войти во тьму друг друга, тем разрушительнее будут последствия.

🕯️

Выпускной курс делает нерешительный вдох. Студенты всё ещё не могут полноценно почувствовать себя в безопасности от полугодовой охоты, но длительное отсутствие последней тройки маленькой трагедии даёт им неоправданную надежду на возможность выжить. На протяжении двух недель их не видно вместе. Изредка в потёмках мелькает художник, творящий за запертой дверью своей комнаты и избегающий аудиторий. Заказы помощи в выпускной работе гению больше не поступают, за чертежами убийства тоже перестали приходить. Оставили в покое, но не все. Академию посещает следователь. Часто ходит за художником и пытается действовать ему на нервы. Присутствует на лекциях со студентами, обедает с ними резиновыми овощами, выбирает особо вкусные сплетни и ворует из аудиторий чужие вещи. Пытается влезть в шкуру студентов и разобраться в том, что скрывает академия. Кабаре тоже посещает – святая богема оказалась достойным собеседником. Мистер Хаунд был впечатлён талантом женщины поддерживать любую беседу и усыплять внимание мужчин. Примерно таким же приёмом пользуется гений академии: Тэхён, желая что-то получить, добивается этого манипуляциями и обольщением. И единственный, на которого продолжительное время не действовали его привычные методы, – это Чонгук. Если предположить, что мотивом убийств не является получение внимания Чонгука, то остаётся только получение его самого. — Что за история с кроликами? — задаёт очередной вопрос мистер Хаунд, спускаясь с пологого берега вслед за покидающим территорию академии художником. — Почему Чонгука называют твоим кроликом? — Потому что это так и есть, — не оборачиваясь, отвечает Тэхён. Заглянуть в детство гения следователю не позволили: родители умело избегали любых тем о сыне. Иным разом казалось, будто темы, затрагивающие Тэхёна, вызывали у них страх, а потому ответы приходится искать у самого гения. — Так значит, он для тебя всего лишь игрушка, — делает выводы мистер Хаунд. — Сам Чонгук в курсе своей роли? Мне показалось, в последнюю нашу встречу он был искренне озабочен твоим арестом. Обидно будет, если он окажется всего лишь частью плана, полезной пешкой, необходимой жертвой… Следователю приходится резко затормозить, когда Тэхён перед ним останавливается и оборачивается, взглядом вгрызаясь в самую душу. Непоколебимый взгляд. Страшно пустой и в то же время полон тоски от бестолкового разговора и от слабой попытки вывести его из себя. — На свой день рождения я попросил у родителей кролика, а они подарили мне Чонгука, — без сокрытия рассказывает Тэхён, на долю секунды опуская взгляд на ручные часы следователя. — И в тот же вечер на ужин они подали на стол рагу из кролика. Исполнили желание сына, но по-своему. Пытались насытиться слезами Тэхёна, юной кровью, но что-то пошло не по их плану. Ненависть к родителям уходит корнями в избитое их же руками детство. — Тогда я стал называть своим кроликом Чонгука, — продолжает Тэхён, — хотел посмотреть, сделают ли они из него рагу. Почему-то не сделали. Наверное, крольчатина не пришлась им по вкусу. Мне же понравилась. Мир Тэхёна не такой, как у другой тысячи детей, которым дарили на день рождения то, что они просили, или милосердно оставляли без подарка. Гения этот мир изначально не принимал и пытался избавиться от него при любой удобной возможности. Ответ на вопрос, как Тэхён вырос настолько хладнокровным и расчётливым, всегда находился у его родителей, а не в прочитанных им книгах городских библиотек. Воспитанный отвержением никогда не сможет вырасти человеком. Чонгук смог. Тэхён всё ещё не понимает, как ему это удалось. — Я утолил ваше наигранное любопытство? — торопливо интересуется Тэхён. — Разве он для тебя что-то значит? — Больше, чем должен был. Это единственное, что полностью вышло из-под контроля гения. То, что он не смог предотвратить или от чего не смог избавиться, когда ещё была возможность. Собственные чувства к кролику. — Я занят, — заканчивает Тэхён, продолжая свой путь. — Не делайте глупостей, мистер Хаунд. Мне не нравится, когда Чонгуку больно. Снова втяните его в свой провальный план, вроде суда, и я оберну его против вас. Все эти показательные попытки обвинения Чонгука были всего лишь провокацией для убийцы, которому этот кролик тоже дорог. Эти слова оправдывают то резко изменившееся поведение Тэхёна, когда он пришёл на перекрёстный допрос после убийства Кибома и заметил у Чонгука лихорадку. «Есть ряд причин, по которым вы тратите время здесь. Давайте договоримся: моё признание в обмен на репутацию Чонгука». Художник рычал разозлённым цепным псом от осознания, в каком состоянии его кролика держали под стражей продолжительное время, и сразу предложил сделку, чтобы вытащить его. — Это признание? — уточняет мистер Хаунд. — Это угроза. Следователь останавливается, когда ступает за студентом прямо на истончившуюся эмаль озера, и проваливается в растаявшую у берега воду. Тэхён же продолжает идти по льду, совершенно не страшась риска провалиться в одну из трещин: русалки признают и пропускают только кормильца. Учитывая то, что Сокджин жестоко поплатился за свой план, в который непосредственно был втянут Чонгук, угроза художника звучит признанием. Не соответствует только недавнему инциденту с капканом: если убийца Тэхён, то в ловушку Чонгука загнал он. Причинил боль. Слишком серьёзное несоответствие. Некоторые другие жертвы тоже не вписываются в эту версию, оставляя мистера Хаунда в молчании старого озера, скрывающего на своём дне первую жертву тройки убийц. Пласт льда двигается под ногами: возвращаться придётся через шепчущийся город. Последний шанс перевезти выпускную работу Чонгука по короткому пути трескается под подошвами художника, сходящего на другой берег земли по ледяным обломкам. Скульптора пора забирать из материнских объятий кабаре. После похорон скрипача Чонгук отдалился от повседневности и решил утопить себя в красном вине, красочном искусстве и кроваво слепящих огнях ночи. Заглушить чувство вины ритмом музыки, шуршанием пёстрых юбок и вытеснить мысли подозрений крепким алкоголем, шумными спорами и пустыми беседами. Чонгук перестал посещать светские встречи и вынудил ищущих его приходить к нему в кабаре. Решение вернуть кролика в академию было принято после дошедших слухов о новом владельце обители развратного искусства. Чон Чонгук, некогда арендовавший одну из комнат, выкупил кабаре целиком. — Ты вовремя. Тэхён отпускает ручку двери, заслышав привычное приветствие, и оборачивается, замечая святую богему, выкуривающую дорогую украденную из чего-то пиджака сигару. Незнакомая новая шуба бросается очевидной догадкой подарка, которыми в последнее время начал разбрасываться молодой скульптор, вспомнивший о крупном состоянии родителей в банке. — Вразуми его, — советует дама, наслаждаясь кусающей свежестью улицы. — Это твоя обязанность, — напоминает Тэхён о небольшой сделке, по которой именно святая богема должна присматривать за Чонгуком, пока он здесь. — Перестань поить его алкоголем. Он не в себе. — Не могу, милый, — улыбается дама, честно признаваясь: — Чонгук сделал меня вторым владельцем кабаре. Ты же знаешь, я слаба перед дорогими подарками. По крайней мере Чонгук наконец выбрал своё место жительства после выпуска из академии. Неплохой вариант мастерской. Заплатить только придётся половиной жизни, но такие, как они, в этом обществе долго не живут. — Твой кролик, — привлекает внимание святая богема к нечто более важному, — решил продать себя. — Что? Голос Тэхёна звучит несвойственно ему приглушённо, мрачно, мёртво. Пугающе эмоционально для того, кто не задаёт вопросов. Тэхён мог понять легкомысленные траты родительских сбережений, резкую пропажу в слитых воедино ночах, полное моральное разложение в озере алкоголя и любезно подкинутых свёртках. Но не продажу. Опущение до социального дна. Дамы в кабаре никогда не позволяли себе нечто настолько низменное, сохраняя остатки своей гордости отказами, а прославившийся скульптор, о котором уже говорят в столице, решил позволить себе всё. — Вразуми его, пока ещё есть шанс, — повторяет святая богема, стряхивая пепел, — досадно наблюдать падение такого таланта. Он пытается избавиться от своей боли не тем путём. Гости кабаре видели молодого студента в его самых разных ипостасях: разгневанным собственником, свободным собеседником, азартным игроком, одарённым скульптором. И мало кто видел сокрушение юного сердца, залитого виной, слезами и отвержением. Святая богема видела и укладывала разбитого Чонгука на свои колени, заменяя ему мать. Она знает, что в душе скульптора, и ничем не может ему помочь. Тэхён заходит в кабаре, игнорируя приветствия и попытки заговорить с ним, и прямиком направляется к лестнице на верхние этажи. Мало кто догадывается, что Чонгук приобрёл кабаре не для себя и собственного заработка, чем славился предыдущий владелец, а ради живущих здесь дам и их свободы. Невытравленные совесть и сочувствие рискнули себя проявить в полной мере. Закрытая дверь их комнаты пульсирует в венах раздражением. Тэхён толкает её от себя и застаёт в месте, где они вместе взрослели, творили и вытворяли, своё невежественное бедствие вместе с человеком, которого здесь быть не должно. Никто в эту комнату посторонних не впускал: она особенная, только для двоих. На румяном захмелевшем лице Чонгука расползается любимая обезоруживающая улыбка. Внутри что-то неприятно впивается зубами и пытается оторвать кусок у сердца. Обострившееся собственничество, родившаяся ревность. Тэхён приближается к столу, вовремя нарушая уединение сделки, и опускает взгляд на бумаги, пока ещё не подписанные Чонгуком. Контракт с коллекционером на приобретение всех последующих скульптур. Чонгук решил продать себя. Свою душу, свой талант, свою свободу. — Собираетесь украсть у него выбор? — без соблюдения манер встревает Тэхён, забирая со стола договор коллекционера. — Последствия совсем не пугают? Тэхён говорит о слухах, преследующих скульптора, обо всех убитых вокруг него и тех, кто покончил с собой. Говорит о Роббере, укравшем у Чонгука славу и поплатившемся за это. Коллекционер не оставляет выбора, предлагая творцу договор, по которому на протяжении нескольких лет он обязан продавать своё искусство только ему и только за определённую цену. Никаких посторонних выставок, благотворительности, обыденных подарков. Полный контроль со значительным штрафом в случае преждевременного расторжения договора. — Разве ты сейчас не делаешь то же самое? — уточняет коллекционер, сохраняя непоколебимое спокойствие, отнятое у гения. — Лишаешь его возможности сделать выбор самому… — Разве он сейчас способен сделать трезвый выбор? Чонгук, наблюдающий за Тэхёном, не спешит вмешиваться и позволяет побороться за себя. Почти наслаждается происходящим, едва удерживая момент в своём опьянённом сознании. О, он прекрасно знает, что его пытаются обмануть. Знает и позволяет делать это, потому что хочет быть обманутым. — Раз уж нас прервали, продолжим позже, — с мерзкой улыбкой прощается коллекционер. — Вечер был дивный, Чонгук. Чонгук готов поклясться, что слышит переломы костей в мыслях Тэхёна, представляющего, как спускает этого коллекционера с лестницы, и ему это нравится. Нравится видеть чувства гения, который всегда их скрывал и не умел выражать. И, оставшись в комнате наедине с разрастающимся безумием, Чонгук дожидается взгляда Тэхёна на себе и хрипло спрашивает: — Убьёшь его за меня? Знакомые слова. Тэхён смотрит в тёплые дубовые глаза, любимую прорезанную через боль улыбку и не может сделать то, зачем пришёл. Он должен злиться, вылить ему воду на голову, чтобы тот протрезвел и смыл с себя этот позор, разбить неопустошённые бутылки алкоголя и увести его отсюда. Разыграть сцену ревности. А он не может. Стоит перед своим бедствием и понимает, что становится совершенно бессилен перед ним. — Проспись, — советует Тэхён и хрустит в ладонях страницами договора вместо чужих костей. Он убирает пустые бутылки в сторону, переступая через рабочие инструменты и застывшую капель раствора на коврах, искусно игнорирует на себе взгляд и думает о том, чтобы запереть Чонгука здесь. Возвращать его в академию в таком состоянии не имеет смысла. Но им необходимо туда вернуться. Тэхён оставляет мусор у двери, которую закрывает, отделяя нарастающий шум вечера от них, и оборачивается, делая шаг назад от подошедшего к нему Чонгука. Совершенно неслышно. Тэхён почти вздрагивает и упирается спиной в дверь, пытаясь увеличить между ними расстояние, которое тем же шагом сокращает Чонгук. Зрачки расширены. Через них можно увидеть, что на самом деле скрывает Чонгук за всем этим безрассудством, которое он творит. — Не прикасайся ко мне, — рычит Тэхён, обрекая чужие намерения на провал. Чонгук даже не успевает поднять руку, чтобы коснуться фарфорового лица и поймать себя на мысли о том, как же приятно – видеть Тэхёна перед собой. Ощущать лёгкий запах травяного чая, осевшего на его волосах, втягивать нотки масла, застрявшие в нитках одежды, чувствовать его тепло совсем близко. Осознать непреодолимое желание его поцеловать. Лёгкое движение руки, рассекающей воздух, один рывок навстречу и опора на предплечье за головой Тэхёна, и Чонгук почти умирает, когда слышит: — Я сказал тебе не трогать меня. Чонгук замирает, ощущая на кончиках своих пальцев грязь от неслучившегося прикосновения. Он послушно не двигается, несмотря на собственное желание, тяжёлое, сдавливающее грудную клетку, но не сильнее того, что пульсирует за решётками от взгляда Тэхёна. Почти напуганного, но как всегда отлично скрытого. Чонгук сжимает ладонь в кулак, едва задевая волосы Тэхёна, этой же рукой отталкивается от двери и отходит от него. Уже практически не хромает, но всё ещё болеет чувством вины за произошедшие убийства и пытается вылечить его беспрерывным приёмом алкоголя, сигаретами и пародиями на искусство. Погряз в жалости, пошлостях бесед, вызывающей музыке и внимании обожающих его дам. Зайти в омут мужского внимания не смог: никто и на долю не приблизился к уровню художника, к которому Чонгука смертельно тянет. — Ты что-нибудь вообще ел? — уточняет Тэхён, находя на полу тарелку с унылыми вчерашними фруктами. — Перекусил сплетнями. Попробовал на вкус жизнь скрипача. На зубах остался скрипеть голод. Чонгук намерен убить себя быстрее, чем это сделает с ним академия, заставив его выбирать одного из двух. — Тебе нравится то, что ты делаешь? — спрашивает Тэхён, кажется, проявляя чистый интерес и не вплетая в свой вопрос упрёки. — Такая жизнь… это для тебя свобода – упиваться вином и набивать цену перед коллекционерами? Неровная из-за шрама на щеке усмешка выглядит неестественной и отражается в Тэхёне неясным чувством потери. Если он всё так и оставит, то окончательно потеряет своё бедствие в его отчаянии. — Я марионетка этого общества, — разводит руки Чонгук, демонстрируя свою избитую душу. — Мне готовы платить за мои эмоции. Я представляю им произведение искусства, а они видят в нём слепленную боль и покупают её, чтобы наслаждаться моей болью. Они покупают газеты с заголовками о моём суде, покупают место на защиту выпускной работы, чтобы раздеть догола все те годы, которые я потратил на учёбу. В конечном итоге они просто купят и меня. Так почему бы не продать себя сейчас? — Я освободил тебя от твоих родителей не для того, чтобы ты заменил их на сутенёра. Неприятно правдиво. Подписав договор, Чонгук станет одним из подневольных творцов, ничем не отличающийся от шлюх, востребованных до потери красоты. Сначала поимеют его душу, выпотрошат талант и старательно спрятанную слабую любовь к миру, а после опустошения его гордости благополучно оставят на улице. Если напоследок не переломают ему кисти рук в качестве уплаты долга. Над творцами не должно быть власти, на их руках не может быть оков закона и правил. Поэтому Тэхён всё это время освобождал Чонгука, ошибочно приведя его к полной свободе. А кролик вне своей клетки просто не умеет жить. — Теперь освободишь меня от жизни? — спрашивает о дальнейших планах Чонгук, заливая болезненно красные глаза слезами. — Скажи, что я буду следующим. Всё, что произошло, будет жить в нём до самой смерти. Каждое убийство участника маленькой трагедии, каждый штрих, напоминающий о них, будет впиваться под ногти и заставлять Чонгука желать раскроить себе шрамы в попытке вытащить из-под них вшитые воспоминания. И это не закончится до тех пор, пока он окончательно не сойдёт с ума или с табуретки. — Ты обещал, что съездишь со мной посмотреть на небо Аляски, — напоминает Тэхён об обещании, которое до сих пор теплится в его пустой душе. — И я тебе поверил. Сдержи своё обещание: ты сказал, что будешь рядом. Тэхён никогда ни о чём не мечтал, ничего от этой жизни не ждал и не требовал. Его рациональность не строила длительных планов на будущее и прорабатывала стратегии на существующий день до тех пор, пока в его сердце не спрятался кролик. Пришлось думать о его будущем, спасать от охотников и грызть железные прутья его клетки зубами. Тэхён взамен ничего никогда не просил и лишь единожды согласился ждать дня, когда они отсюда смогут сбежать. Чонгук же с трудом вспоминает тот вечер, когда ему впервые на секунду показалось, что он влюблён. Кажется, тёплые сердцу воспоминания слишком явно заглушаются глубокими провалами, красочными снимками трупов и постоянным соучастием в убийствах. — Хочу тебя поцеловать, — выждав несколько секунд на устранение скомканных мыслей, произносит Чонгук. — Я не разрешал. — Разреши. Тэхён слишком быстро заражается безрассудством, почти ощущая, как Чонгук фантомно подхватывает его горячими ладонями, едва не сбивая с ног напором, и целует, обжигая выдохом исполненного желания. Он, должно быть, тоже сошёл с ума, раз забывает про то, что дважды сказал не прикасаться, а сейчас готов разрешить только потому, что об этом попросил Чонгук. Это Чонгук должен был ему подчиняться, а не наоборот. — Налью тебе ванну, — Тэхён уводит взгляд, чтобы случайно не показать в нём взаимность, и разбрасывает вещи, создавая видимый порядок, — ты весь в растворе. Сколько ты уже отсюда не выходил? Здесь стоит вонь хуже, чем на кухнях академии. — Прятал в скульптуру мертвечину, — объясняет наличие спёртого запаха Чонгук, принимаясь послушно раздеваться. — Решил показать людям, как они прогнили изнутри. Многие придут в восторг, увидев в лёгких у фигуры крыс, хотя сомневаюсь, что они поймут заложенный смысл. Скрытый гений академии снова творит. Тэхён, оборачиваясь к той самой фигуре, состоящей пока ещё из скелета, напоминающего Хосока, начинает жалеть, что когда-то хотел убить Чонгука. Своими руками задушил бы настоящий в этом обществе талант, который только начинает расцветать. Тэхён открывает окно нараспашку, запуская уличную прохладу, как только Чонгук скрывается в ванной, и бережно проверяет фиксацию новых незавершённых работ. Среди них не видно ту, что он начал в качестве выпускной. Отсутствуют и некоторые рисунки женщин, которых пачкал углём на бумаге Чонгук, и последнего, где он сам, написанный чувствами Тэхёна. Продал или сжёг – кролик стал совершенно непредсказуем. В отдельной прилегающей ванной комнате поднимается душная влажность, рисуя на давно разбитом зеркале утренний туман. Чонгук, запрокинув голову на борт, лежит в тесной ванне, наполняющейся облегчающей горячей водой, и спешно втягивает очередную сигарету, пока она не стала влажной. Размягчается меж пальцев, как Тэхён, обводящий взглядом острые колени Чонгука, выглядывающие из-за бортов. О чём-то думает, глубоком и тёмном. — Со мной ляжешь? — предлагает Чонгук, готовый потесниться ради такой компании. — Нет. — А под меня? Тэхён садится напротив, собираясь не позволить кролику заснуть, и подгибает ноги, принимая ту же позу, в которой ожидал пробуждения Чонгука в больничной палате. Точно птица. Так же Тэхён сидел на ветке дуба и наблюдал за первым убийством. — Под кем ты ещё был? — спрашивает Чонгук, разглядывая Тэхёна из-под полуопущенных век. — Только под тобой, — ровно отвечает, хотя понимает, что Чонгук всё знает и без этого допроса. — А виолончелист? — Я уже всё описал в философии Канта… Почему ты улыбаешься, только когда пьян? Журчание заполняющей ванну и обволакивающей крепкое тело воды становится тише собственных мыслей. Раз уж у них есть время на разговор, не касающийся извечных проблем, они могут себе позволить некоторые откровенности и вопросы. — Мне нравится терять контроль, — признаётся Чонгук в том, чего гений никогда не поймёт. — Не отдавать отчёта себе и мыслям. Я будто нигде, и это меня успокаивает. Тэхён слышит ответ на свой вопрос, что именно вызывает в Чонгуке необходимость забывать происходящее. Это ему нужно. В своих провалах он остаётся в безопасности от реальности, которая жаждет его сломать. Если Чонгук будет в сознании в момент убийства, вероятно, он не сможет элементарно продолжать жить как раньше. Жить вообще. — Ещё мне нравится быть с тобой, — вполголоса проговаривает Чонгук, не боясь следом оголить и душу, — в такие моменты возникает чувство защиты. Хотя я не нахожу причин доверять тебе. Тэхён никогда не был с ним во время убийств. После случившего на озере все трое разошлись. После неудачной попытки скинуть Чонгука в колодец, которую предотвратил Тэхён, они тоже не были вместе. Первое разделённое алиби на двоих в день убийства виолончелиста было ложью, чтобы снять подозрения с Чонгука. В ночь убийства Кибома они должны были вместе быть в кабаре, но Чонгук вернулся предрассветным утром домой один. В таком же одиночестве он проснулся в птичнике, когда убили первого из маленькой трагедии. Ночь распятия Намджуна пришлась на провал из-за повторного покушения на Юнги. Убийство Сокджина осталось в вытекшем из головы густом тесте. У него нет причин доверять Тэхёну, но он чувствует рядом с ним безопасность. Потому что, находясь в клетке, кролик чувствует покой, а не заточение. И в этом виноват Тэхён, который с детства держал Чонгука рядом, всякий раз спасая его от родителей, общества и академии. — Тебе и не надо доверять мне, — успокаивает Тэхён. А ещё рядом не было Юнги. Также никогда. Но Тэхён об этом не напоминает, оставляя своему бедствию право доверять хотя бы кому-то, даже если это не он. — Давай убьём Бутчера самым очевидным способом? — предлагает Чонгук, открывая свои растущие дупла глаз. — Как серийный убийца: сделаем из него следующую жертву и оставим на самом видном месте. Кто-то сказал: если нужно спрятать нож, его оставляют на кухнях. Если нужно временно придержать мертвечину, её относят в театр. Если необходимо спрятать труп, то его относят на кладбище. А им и не нужно прятать. Пропавшего декана будут искать, а оставленного на виду у всей академии похоронят и внесут в список серийного убийцы, дело которого так и останется нераскрытым. Потому что после этого они сбегут. Главный зритель убийцы покинет этот город, и убийства прекратятся. Чтобы всё закончилось, во всей этой цепочке нужно убрать всего одну переменную – Чонгука. — Для подражания тоже нужен талант, — Тэхён обращает внимание на важную деталь. — Поэтому я предлагаю сделать это со мной, — уверенно говорит Чонгук. — Вдвоём. Лицо Тэхёна в этот момент эмоционально теряет обретённый покой и болезненную влюблённость. Он неторопливо спускает ноги к полу, поднимается со стула, оставляя удобное место наблюдателя, и приближается к Чонгуку, с предвкушением наблюдающему за этой реакцией. Тэхён протягивает руку и касается подбородка Чонгука, чуть задирая, чтобы поднять его взгляд к себе. Болота холодные. Если они последнее, что видели все убитые, Чонгук понимает, почему никто не сопротивлялся. В них нет просвета. Сплошная тьма. Любые попытки выбраться из них просто бесполезны. — Предлагаешь расчленить его? — Тэхён обращает внимание Чонгука на то, что кроется за словесным планом. — А ты хоть вспомнишь что-нибудь об этом? Ты готов видеть меня убийцей? Висок пульсирует напоминанием ожидания своей пули. Предвкушение встречи со смертью учащается биением артериальной крови. Чонгук пытается уверить себя, что готов простить Тэхёну убийство родителей и декана. Но он не сможет простить убийство маленькой трагедии. — Я закрою глаза, — шёпотом клянётся Чонгук. Он готов всмотреться в эту тьму. Оставить всё как есть и сделать вид, будто ничего не произошло, позволит поглотить себя лжи. Чонгук снова разделит алиби и не признается следствию ни в одном из убийств. Тэхён это обещание принимает как условие своего соглашения, и запечатывает его неспешным, наполненным целомудренностью слиянием губ. Закрывает свои глаза, пытаясь прочувствовать момент собственного желания поддаться навстречу, и целует Чонгука, впитывая его яркое наслаждение от полученного. Он так его хотел. Чонгуку это нужно так же, как забывать происходящее. Касание руки Тэхёна от подбородка струится по шее, очерчивая двинувшийся навстречу кадык, и спускается к ключицам. Он опускает ладонь на плечо Чонгука, пытаясь принять ещё одну клятву, но не может. Чонгук не сможет закрыть глаза. И рывком давит на плечо, заставляя Чонгука съехать по дну ванны и полностью погрузиться под воду. Напоминает попытку сокрытия улик, оставшихся на берегу от Хёнсока, и принятую плату русалками. Илистое дно, на которое провалился Чонгук, ледяная вода, потерянная квадратная зажигалка художника и Хосок. Крепкая хватка за руку, незаслуженный рывок к поверхности. Хосок спас своего убийцу. На секунду мелькает вопрос, заставляющий Чонгука остаться на дне. Интересно, Тэхён так же утопил Хёнсока? Держал его за плечи, пока гладь воды не успокоилась, а старое жадное озеро не пополнило своё чрево чужими слезами и последними выдохами. Ответ так и не приходит, когда Чонгук поднимается, не удерживаемый родными руками, и слышит: — Никаких убийств в моём кабаре. Недолгое откровенное уединение нарушает святая богема, заносящая запоздалый ужин из слабо прожаренного мяса без костей и пачку сигарет. Её совершенно не удивляет развернувшаяся картина, более того присутствие художника рядом с больным бедствием её успокаивает. — Я почти сделал тебя единственной хозяйкой, — прорезается шутка от гения, который никогда за свою жизнь не смеялся, и касается намокших завитков Чонгука, оценивая совершённое покушение. — Мне нужна какая-нибудь химия, чтобы растворить эти камни в его волосах. Или ножницы. — Я позову кого-нибудь подровнять его, — просит подождать дама. — Тебе не доверю: ножницы в твоих руках выглядят оружием. Тэхён не возражает и не оправдывается: в его руках даже Чонгук выглядит убийцей. Осталось лишь найти способ правильно использовать его, чтобы не нарушить хрупкое равновесие контроля, который с каждым днём отпускает сам Тэхён. Им пора закончить со всеми делами, чтобы сбежать и не иметь ни одной причины для возвращения. Обрубить все корни. Чонгук уже знает, как должен поступить, чтобы оставить холодного птенца без сожаления об их разлуке.

🕯️

Выход на улицу оказывается равносильным выходу из больницы после проломленного черепа. Чонгук, в чьей крови всё ещё намешаны остатки двухнедельного алкоголя, отчаяния и слияния предыдущих дней в одно безобразное саморазложение, прячется в тенях от дневного света и выкашливает из смолистых лёгких свежий воздух пока возвращается в академию. Им приходится вернуться не столько ради сдачи последних экзаменов и усиленной подготовки к выпускной работе, сколько для завершения личных дел. Сбросившая снежную пелену территория приветственно покрывается блеклыми слабыми травинками, с неохотой прорастающими на поверхность. На их фоне притихшие капканы и свежие трупы будут более заметными. Благо за снежными одеялами не обнаружилось ни одного подснежника. Безрадостные первокурсники, вкусившие борьбу за выживание в академии под конец своего первого учебного года, начинают искренне завидовать скульптору, выгружающему свои привезённые из кабаре работы. Его уже приравняли к загадкам академии и поставили в пример: прославитесь убийцей – доживёте до выпускного курса. Художник, помогающий ему, вызывает куда более разнообразные чувства, вплоть до желания его убить. Просто потому, что учёба и выживание в академии дались ему легче остальных. Академия под конец весны обостряет у студентов страх, подкармливает зависть, усиливает голод. Последний месяц становится более безысходным, обречённым на срывы и придавленным нехваткой времени. — Это последняя, — Тэхён ставит ящик с инструментами на единственное свободное место и окидывает взглядом комнату, полную пародий на искусство. — У меня ещё остались дела в городе, вернусь к десяти. Встреть меня. Чонгук с недоверием к услышанному оборачивается и понимает, что Тэхён только что попросил его о помощи. По-человечески, на живом языке. Тэхён только что сказал, что ему страшно. — Мне надо о чём-то знать? — уточняет Чонгук, не слышав до этого о каких-то планах. — Это не твой инструмент. Тэхён достаёт тонкий металлический прут, которым было распято сморщенное яблоко на стене комнаты Чонгука, и хмурится. Скульптор пользуется подручными вещами в изготовлении своих работ и редко задумывается о том, что появляется в его карманах. Этот прут просто появился в его комнате и оказался удобным в использовании. — Я не об этом спросил… — Тебе надо быть внимательнее, — с нехарактерным беспокойством говорит Тэхён, оставляя прут в стороне от инструментов. — Это похоже на ненайденное орудие убийства виолончелиста, а ты просто забрал его себе. Занимательная информация. Чонгук действительно должен был об этом знать. Неудивительно, если на самом деле этот металлический прут и есть орудие убийства и его оставили в комнате скульптора на самом видном месте для демонстрации. Как язык. Прут, пронизывающий яблоко. Пропавшие глазные яблоки виолончелиста. — Не волнуйся, — Тэхён забирает некоторые вещи и проверяет карманы на наличие мелочи, — я не намерен убивать вчерашнего коллекционера. У меня встречи делового характера, и они до тошноты скучные – ты там будешь лишним. Если это не Тэхён, он не знает о такой важной детали, как яблоко. Если это он, то какой смысл после стольких месяцев бросать под ноги Чонгука подсказку? — И, Чонгук, — задерживает Тэхён в дверном проёме, — в библиотеку не ходи. Ты воруешь чужое и срываешь мне работу. — Кого ты кормишь? — Профессоров. Удивление не появляется на его красивом лице, Тэхён его и не ждёт. Уходит, опаздывая на встречу, и оставляет своё бедствие в необходимом ему одиночестве. Чонгук отлично скрывает тот факт, что его сердце, зашитое временем, вспоминает пустые глазницы виолончелиста и намеренно забытые события, произошедшие после. Доступ в его комнату был у любого из них. Улики оставили в местах, где Чонгук их обязательно заметил бы: библиотека и собственная комната. Виолончелиста показательно убили для него. «Каждый найденный студент – воплощение чего-то большего, чем гнев и месть. Сдаётся мне, за этим кроется нечто весьма сакральное. Выбор места, выбор орудия, выбор композиции и времени, затраченного на сам процесс убийства. Всё это изначально продуманно и имеет смысл». Убийца с самого начала разговаривал с Чонгуком, который поднимает металлический прут, использующийся в создании тонких отверстий для скелета, и рассматривает его на наличие въевшейся крови. Остались только его отпечатки пальцев. Их с трудом только научились снимать, и вряд ли удастся среди сотни найти одни, принадлежащие убийце. — Что это? Раздавшийся со спины голос кусает руки мурашками и вынуждает уронить металлический прут на пол. Чонгук оборачивается, на долю секунды обрезаясь о взгляд Юнги, который тут же исчезает, опустившись за упавшим инструментом. За ним же тянется совсем бледная ладонь, поцарапанная очередными исписанными страницами, и Юнги непоколебимо забирает прут и поднимает его, ловко прокручивая его между пальцев. — Ты вернулся? — уточняет Юнги, наблюдая беспорядок в комнате, и безынтересно оставляет инструмент для выкалывания глаз рядом с другими в ящике. — Если собираешься снова так пропасть, скажи об этом мне. Я не хочу узнавать о тебе из газет и надеяться не увидеть твоё имя рядом с колонкой некролога. В голосе писателя засела злость. Если раньше при каждом своём возвращении Чонгук слышал от Юнги тоску, беспокойство и успокоение, то сейчас писатель пропитался всеми угнетающими качествами академии. Обозлился, отдалился, впустил в сердце тьму. Чонгук сделал его таким. — Я ненадолго, — рассеянно предупреждает Чонгук, касаясь взглядом тронутого инструмента. — Даже не знаю, дотянем ли до выпускного… Теперь на орудии убийства три вида отпечатков. Убийца коснулся его дважды. Чонгук пропускает тот момент, когда Юнги делает шаг к нему и обжигает впалые щёки ладонями, заставляя обратить внимание на себя, и наконец видит в глазах-пуговицах скрытую ревность. Она всегда обитала в омутах радужки, а Чонгук этого просто не видел. — Если ты так и продолжишь, то точно не дотянешь, — предупреждает Юнги, едва касаясь кончиками пальцев потемневших впадин под тёплыми глазами. — Ты своё отражение видел? В голосе прорезается страх, разочарование, любовь, боль, раздирающая голосовые связки до хриплого полушёпота: — Кем ты стал, Чонгук? — Свободным. Возможно, немного безрассудным, раз решился на убийство своих родителей и собирается убить декана, подражая серийному убийце. Ещё немного обезумевшим, влюбившись в Тэхёна и поклявшись забрать его с собой и сбежать из их родного города. Оставить это общество с борьбой за выживание, постоянной охотой и клетками, чтобы почувствовать себя по-настоящему живыми. — Ты уверен в этом? — отчаянно усмехается Юнги. — Ты правда считаешь себя свободным или тебе внушили это? — Я просил перестать… — А ты просил перестать Тэхёна? Прекратить всё, что происходит, остановиться, сдаться? Хотя бы ради тебя, если он видит перед собой всего лишь кролика, — Юнги разрывает прикосновение, будто обжигается, и отходит, в бессилии закатывая глаза. — Ты думаешь, что знаешь его, раз вы вместе с самого детства, но это не так, Чонгук. Ты не знаешь его и наполовину: о чём он думает на самом деле, говорит ли тебе правду, любит ли он тебя так же, как ты его. Сейчас Чонгук понимает Тэхёна лучше; когда-то он видел гения таким же, каким сейчас его видит Юнги. Абсолютно равнодушным, хладнокровным, высокомерным, ничтожеством, ни разу не озвучившим свои чувства к нему. Незаинтересованным во взаимоотношениях, пренебрегающим единственными друзьями, жертвующим ими ради своих целей. Только он не такой. Тэхён признавался. Подставлял ему своё плечо и укрывал холодными ночами. Сбегал с ним из дома и теснился к стене в одной постели. Спасал, защищал, оберегал. «Наверное, из всего в этом мире я люблю тебя». — Я уже смирился… — продолжает Юнги, сходя на ровный тон, — со многим. Но не с тем, на что ты закрываешь глаза. Сам подумай: это никогда не был ты, и я не смог бы убить никого из них. Так что заставляет тебя сомневаться? — Ты. Какое откровение. В этом мире нет ничего откровеннее предательства, через которое человек показывает всю таящуюся в нём истину. Ни доли лжи и сокрытия – чистая правда. Сомневаться Чонгука заставляет Юнги. «Тебе мог подкинуть его Тэхён», — сказал Юнги, когда Чонгук обнаружил в своём кармане зуб. «Странно, что следователь так прицепился именно к тебе, из вас двоих кровь в жилах стынет от Тэхёна», — с самого начала, изредка сомневаясь и выбирая другого подозреваемого, Юнги всегда возвращался к художнику. Обвинял без доказательств. «Хосок никогда вслух не называл тебя убийцей, но чем-то выдал себя, когда составил твой портрет», — обвинительный приговор перед всеобщим голосованием. «Так и продолжишь быть с ним?» — вопрос, оставшийся без ответа от Чонгука. Юнги, ещё не получивший отказ своим чувствам, надеялся, что сердце Чонгука не достанется Тэхёну. Это жестоко и несправедливо. Юнги готов был отказаться от своих обвинений, если бы Чонгук остановился и перестал слепо погружаться в чужой омут. «Кто ещё тебя пугает? Тэхён?» «Было бы чего бояться, я его просто ненавижу». Тогда Чонгук понял, что больше ничего не будет, как прежде. Ненависть Юнги превосходила объективность и логику. Его обвинения стали звучать личным мотивом и принципиальностью, а не доказательствами. «Я тебя своими руками убью», — Юнги дал академии клятву и себе новую цель. «Прекрати быть с ним!», — умолял он, разрушаясь на глазах Чонгука. Слишком громкие обвинения. Слишком сильная ненависть. Если это всегда был Юнги, то Чонгук из-за их общих воспоминаний, упокоенных на дне его сердца, не сможет посмотреть ему в глаза. Сдать следователю не сможет, убить своими руками – тоже. И он выбирает сбежать с Тэхёном, чтобы оставить убийцу без вдохновения. — Поверить не могу! — Юнги обнажает ровную улыбку без доли искренности. — Настолько сильно он внушил тебе, что я убийца? — Он ни разу всерьёз не назвал тебя убийцей, — оправдывается Чонгук. — Если это не ты и не я, то кто, Чонгук?! Интригующий вопрос, поселившийся в академии полгода назад. Раньше. Пять лет назад, когда на первом курсе пропал Хёнсок, а после его младший брат покончил с собой. — Скоро это будет уже неважно, — заверяет Чонгук. — Просто подожди немного. Всё это закончится, если убрать из цепочки центральную фигуру. Самого Чонгука. Личный спусковой крючок убийцы. Того, кто придаёт его убийствам смысл. Юнги понимает сразу. Мысль, что Чонгук решил покончить с собой, живёт всего секунду, потому что он не сможет этого сделать. Его попытка в сгоревшем доме родителей случилась только потому, что он думал, будто является убийцей. Смерть была бы для него искуплением. Сейчас она не имеет никакого смысла. — Ты собираешься сбежать с убийцей? — догадывается Юнги, надеясь, что просто ошибается. — Где гарантия, что он не убьёт тебя? Ты правда ещё не понял или притворяешься? Ты всего лишь его выпускная работа, Чонгук. Финальный штрих. Если маленькая трагедия, собранная гением, изначально была для него всего лишь проектом, который Тэхён должен был закончить к выпускному, то представление будет незабываемым. Исключительная работа – общество её не забудет. — Просто не вмешивайся, — просит Чонгук, сохраняя в своём голосе усталость от повторяющихся обвинений. — Давай остановимся на этом. Так всем будет лучше. Чонгук хочет в это верить. Этот выход кажется ему правильным, даже если он станет выходом из жизни. — Хорошо, — внезапно соглашается Юнги, будто взаправду готовый отступить. — Я всё понял. Не надо было мне приходить… просто захотелось тебя увидеть. Юнги заставляет себя больше не ждать возвращения Чонгука, потому что его уже нет. Того Чонгука, который надевал ему на ладони перчатки, чтобы писатель не порезался, постоянно согревал его объятьями, улыбкой и обещаниями не оставлять его одного. Который приходил к нему в комнату, читал его книги и шёпотом озвучивал полюбившиеся строки. Того, в кого Юнги был влюблён. От того Чонгука осталась только оболочка. Даже имя уже не принадлежит ему: оно извращено устами тысячи людей в их городе и стремится выбраться за его пределы. Юнги делает шаг назад, по последней просьбе заканчивая на этом, почти достигает двери, но останавливается. — Я видел, — говорит Юнги, оборачиваясь и заглядывая Чонгуку в глаза, — как тогда, в баре, когда ты подсел к Тэхёну за стойку, он вытащил из твоего кармана зуб. Вечер, городской бар, целая маленькая трагедия. Чонгук поругался с Чимином, пообещав ему перерезать горло смычком, напился и пошёл наполнить себе кружку. Когда садился за стойку, не удержал равновесия, и Тэхён его успел подхватить. Незаметно сунул руку в карман и украл важную улику. — Почему ты не сказал раньше? — Я не сразу понял, что он забрал зуб, — пожимает плечами Юнги. — Не обратил внимания на этот жест, не придал значения и забыл. — И вспомнил об этом только сейчас? «Это был ты. Ты вытащил зубы из головы. И ты же подбросил мне один тогда. Зачем?». Чонгук забыл про зубы, преследующие его, и упустил тот момент, когда сам обвинял Тэхёна. Сейчас, смотря на ту ситуацию глазами гения, Чонгук понимает, что Тэхён вытащил из его кармана зуб, чтобы он не сходил с ума. Избавил своё бедствие от головной боли, как позже утопил целую улыбку в озере. Но это не значит, что тем, кто их подбросил, тоже был Тэхён. — Лучше вспомнить о чём-то важном сейчас, чем тогда, когда уже ничего нельзя изменить, — озвучивает свои мысли Юнги и покидает комнату, оставляя Чонгука наедине с воспоминаниями. Полезный совет, но не для того, в чьей памяти слишком много провалов. Чонгуку сейчас необходимо сосредоточиться на своём плане и сделать всё, чтобы не сбиться с этого пути. Комната немного пустеет, когда Чонгук относит небольшое количество своих работ в аудиторию, где для него придерживают двери младшекурсники. Удивительное наблюдение – скульптора перестали панически избегать. На него заглядываются, его ожидают, работы, созданные его рукой, восхваляют. Чонгук же ведёт себя так, будто его одаривали таким вниманием всю жизнь, и своего внимания в ответ не проявляет. Он заканчивает облагораживать своё место для работы, успевает даже подправить изъяны, возникшие при транспортировке, и оставляет аудиторию открытой, покидая её до завтрашнего утра. Скульпторы не разделят радости возвращения любимца академии. Тэхён тоже пожалеет о своём решении вернуть Чонгука в академию, потому что он, вместо общежития, где должен дождаться глубокого вечера, сворачивает к лекционному кампусу для пополнения вдохновения из библиотеки. Не может сопротивляться собственному желанию. Останавливает проблеск воспоминания. Когда-то не так давно он тоже возвращался по тропе и увидел Сокджина, заставившего его свернуть и последовать за ним. Сейчас же Чонгук видит Тэхёна, вернувшегося раньше времени в компании, в которой не должен находиться. Рядом с художником идёт Бутчер. Их походка выглядит непринуждённой, наполненной неспешностью и в то же время заметно фальшивой. Тэхён вернулся раньше обещанного, а декан в их планы на этот вечер не входил. «Бутчер – единственный, кто знает, что произошло на самом деле. С чего бы ему отказываться от дачи показаний? Только если он не покрывает того, кто ему за это что-то пообещал…» Тэхён не мог. Не мог пойти на сделку и пообещать Бутчеру то, что тот от него хочет. Гений хоть и оказался загнан в угол, но он ни за что не опустится на колени, затолкав себе в горло собственную гордость. Это его план? Он намеренно притворяется и позволяет завести себя в ловушку, чтобы использовать эти обстоятельства для своих целей? Или всё вышло из-под контроля, и ему ничего не остаётся, кроме как вынужденно поддаться? Чонгука ответ волнует меньше, чем тот факт, что они направляются к заднему выходу столовой. Идеальное место для распятия в окружении всех видов холодного оружия. Чонгук убирает руки в карманы, забывая о желании провалиться из этого дня, и наблюдает, как декан открывает перед Тэхёном дверь, пропуская его первым. Отвратительно уродливая картина, насмехающаяся над сердцем и вызывающая лишь желание убивать. Тэхён колеблется. Стоит какое-то время, не принимая приглашения, смотрит Бутчеру в глаза и что-то говорит. Просит? Если умоляет, то Чонгук вытащит сердце Бутчера собственной рукой в кольцах, которые делит с Тэхёном. Он не понимает, почему Тэхён не уйдёт. У него есть возможность не переступать этот порог, а он делает шаг и входит. Спускает Чонгука с крючка. Академия предательски отвлекает всех мотыльков на пути, очищает улицу от свидетелей, не оставляет и малейшей возможности избежать всего этого. Если завтра общество увидит в заголовках имя очередного трупа частной академии и узнает в нём декана художественного факультета, Чонгук не станет раскаиваться. Он просил следователя выделить телохранителя, предупреждал, в какой-то степени пытался остановить самого себя. Ладонь, хватающая ручку двери, предвкушающе заливается нервной дрожью. Чонгук входит в тёмный коридор, удерживающий запах забытых отходов, и идёт к льющемуся из приоткрытой двери кухни свету. Даже если они не планировали убийство и Тэхён не соглашался с планом подстраивать его под коллекцию серийного убийцы, без крови сегодня не обойдётся. Чонгук слышит металлическую мелодию задетых столовых приборов по ту сторону, распахивает дверь и открывает для себя картину, написанную бездушной реальностью. Тэхён прижат к разделочному столу, загнанный до сбитого дыхания, до попытки отодвинуться, вжаться в стену позади себя. Его пальто снято и брошено на пол, а единственная рубашка просвечивает пошлость в её чистом виде. Между его ног стоит Бутчер, чьи руки безобразно касаются рёбер, за которыми Тэхён хранит своё уязвимое сердце, а голодные глаза уже раздели до души. К чёрту планы. Ещё одно убийство не испортит и без того скандальную репутацию скульптора. Любимые глаза наполнены влагой, потопляющей жалкие остатки здорового сознания Чонгука. — Я же сказал, что он придёт, — шепчет Тэхён, ощущая, как мужчина медленно отпускает его. Чонгук без колебаний хватает нож из набора, с выточенной годами плавностью в движении замахивается и бросает его точно в отходящего Бутчера, разрезая ткань его плаща. Поножовщины за семейными ужинами не прошли напрасно: задел ему предплечье. Промахнулся – целился в прогнившее сердце. Бутчер делает шаг назад, переводя взгляд со скульптора на Тэхёна, сползающего со стола, смотрит прямо в болотные глаза и бросается бежать через столовую. Это его не спасёт. Чонгук совсем обезумел, даже не смотрит в сторону Тэхёна, забирая другой разделочный нож и следуя за грешником. Он пока ещё в своём уме, но будто провалился из жизни: на лице ни единой эмоции, в душе ни намёка на человечность и прощение. Откуда им там взяться после увиденного? После залитых слезами глаз Тэхёна. Чонгук толкает дверь, выводящую его в замерший зал, и окидывает взглядом пустые столы. Ловушка для Палача: дверь на выход оказалась заперта. Академия с возбуждённым восторгом затаила дыхание: её любимый кролик сейчас перегрызёт псу глотку. Чонгук медленно ступает вперёд, вбирая воздух в поиске запаха страха, вытягивает руку и касается остриём ножа ближайшего стола, царапая на нём кривую линию. Противный скрежет симфонией заполняет зал. Выглядит так, будто он взаправду наслаждается прелюдиями убийства, растягивая момент до желанной кульминации. Очередной скрежет по следующему столу прерывается, когда Чонгук резко приседает, успевая увернуться от попытки разбить ему голову стулом, и выученной у гения подножкой сбивает мясистое тело на пол. Делает шаг ближе, не опасаясь сопротивления, и повторяет заученный у отца приём для перелома рёбер – прямой удар ногой, чтобы взбить все внутренности и заставить их отхаркивать наружу. В какой-то момент бессвязные звуки хрипа смешиваются с бульканьем выплёвываемой крови, и тогда приходит небольшое сожаление: Чонгук оставит много следов. Сплошное разочарование отца. Какая бездарность – даже повторить почерк чужих убийств не способен. В воспоминаниях всплывают похотливые касания к Тэхёну, ещё более вожделенные взгляды, в которых не скрывалось желание поставить его перед собой на колени. Вероятно, Бутчер планировал сделать это сейчас, в такое удобное время, но Чонгук помешал, оказавшись случайным свидетелем. Вырезать ему глаза за это будет великолепным решением. — Остановись… — хрипит Бутчер, когда Чонгук опускается к нему, придавливая его руку подошвой к полу и коленом другую, — ты всё не так понял! Вырвать язык тоже не будет лишним – уподобится виолончелисту, составит ему компанию. Чонгук готов дать обещание, что его глаза тоже никто никогда не найдёт. Никто не увидит в них отражение слёз Тэхёна. Плагиат не будет ему ничего стоить. Он уверен, что серийный убийца не станет противиться и радушно примет эту смерть на свой счёт. — Кричать будешь? — уточняет Чонгук, сжимая ему челюсть и открывая рот, пока другой рукой перехватывает нож так, чтобы вырезать вертлявый язык. — Не советую: у меня голова болит, рука случайно может дёрнуться и затолкать лезвие в твою глотку. Жертвоприношение в столовой ещё никто до него не делал. Отобьёт аппетит сильнее резиновых овощей. — Ты не понимаешь, во что вляпался, — через сжатые зубы шипит Бутчер. — Если ты всё ещё считаешь, что сам принимаешь решения, то я тебя разочарую: ты на крючке с самого начала. — Чонгук! Взывающий голос отвлекает от временного помешательства, заслонившего Чонгуку остаточные человеческие чувства: совесть, мораль, вину. Тэхён может им гордиться: он добился желаемого воспитания своего бедствия. Он в одном движении от того, чтобы стать убийцей. — Чонгук, не надо… — просит Тэхён, оставаясь на расстоянии и пытаясь делать медленные неровные из-за дрожи в теле шаги ближе. — Давай не будем торопиться, слышишь? — Слышишь? — вторит Бутчер. — Тебе сказали занять своё место и действовать по команде! Чонгук слышит лишь секундный звон попавшего на зуб своего кольца от совершённого им удара, а после продолжительное мычание под собой. Видимо, ему действительно нравится выбивать зубы. Жаль, зубы Бутчера, питавшегося всю жизнь кровью юных, сидят слишком крепко для одного удара. Чонгук не ждёт помощи, не приглашает на демонстрацию мести, ничего не просит, только: — Выйди, Тэхён. Голос ощутимо давит скопившейся яростью, с рычащей интонацией точно разъярённого зверя, собирающегося разорвать свою жертву, но не на глазах у любимого человека. Даже если Тэхёна не напугать кровью и убийством, даже если он и есть сам убийца, Чонгук не хочет, чтобы он это видел. То, во что Чонгук превратился. Бутчер цепляется загнанным взглядом за Тэхёна, словно за своё единственное спасение, но Чонгук заботливо поворачивает его голову обратно, безмолвно напоминая, что никто его не спасёт. Не в этот раз: они уже допустили ошибку, согласившись на план притворных похорон, второй такой Чонгук не допустит. Тэхён нерешительно делает шаркающий шаг, не понимая, как должен поступить сейчас. Он не может оставить своё бедствие таким здесь, позволить ему взаправду убить, омыть тёплой кровью свои золотые руки, запятнать душу этой грязью. Оно не стоит того. Для Чонгука не будет обратного пути в его нынешнюю жизнь. Принять решение помогает Бутчер, выбивая из руки Чонгука нож, пользуется отвлечённым вниманием и сбрасывает его с себя. На долю секунды в голове звучит ответ, как Бутчеру удалось получить столь ценное прозвище Палача – против него многие оказывались просто бессильными. Его попытка побега не была страхом, потому что сейчас он ясно видит слабые места и бьёт прямо по ним. Чонгук закалён ударами отца, а потому они его не останавливают до тех пор, пока Бутчер не выбивает воздух из лёгких ощутимо сильным толчком. Чонгук откидывается на локти, упуская сбегающего декана, делает попытку подняться, но что-то её блокирует. Взгляд опускается ниже и задевает рукоятку потерянного ножа, торчащего из груди. Лезвие вошло незаметно легко, плавно и совершенно безболезненно. Чонгук ощущает лёгкое покалывание, подобное отцовской пощёчине, только эта не отрезвляет. Сквозняк через новую щель пробегает по его телу, в какой-то момент ставшему тяжёлым, но не настолько, чтобы сделать усилие, приподнявшись. Руку обхватывают тёплые ладони. Чонгука заставляют лечь, он ощущает удар, но в этот раз от пола, на который приземлились слабые колени, и видит перед собой Тэхёна. Он здесь, а остальное неважно. С ним всё в порядке, убийство можно растянуть, сейчас Чонгук поднимется, ему только надо сделать вдох. — Не двигайся… Звучит приглушённо, будто Чонгук всё ещё под водой в ванне, в кабаре. Его только что поцеловал Тэхён, поэтому у него в груди что-то разливается, а в ушах стоит гул. Он плохо улавливает звуки, тяжело дышит, ему жарко. В груди полыхает. Тэхён подрывается с места, говоря что-то о помощи, и просит придержать решётки рёбер. Должно быть, они наконец-то сломались. Они должны были убить Бутчера сразу. Чонгук не должен был останавливаться сейчас. Две ошибки непростительны, плата за них высокая. Расплачиваются оба, потому что Тэхёну не позволяют выйти за помощью: с кухни раздаётся громкий шум упавшей посуды. Просьба не двигаться оказывается проигнорированной, когда Чонгук перекатывается, чтобы оттолкнуться от скользкого пола, и поднимается, преодолевая растущее давление. В отголосках сознания проясняется смысл медлительности, с которой Тэхён просил не торопиться с убийством и продумать план, потому что силы оказались неравными. Чонгук выходит на кухню, резко облокачиваясь на горизонтальную поверхность, чтобы не упасть, и видит сидящего у стены Тэхёна, держащегося за голову. Бутчер решил не добивать того, кого ещё не заполучил. Чонгуку кажется, что он опускается к Тэхёну, но на деле падает на колени, пачкаясь в их крови: у гения разбита голова. — Сейчас… — бормочет Тэхён, вытягивая руку и касаясь стены, будто плохо видит, — подожди, я позову на помощь… Его шатает, головная боль выдавливает слёзы, слабость в теле возвращает на пол, к Чонгуку. Хороший вечер, чтобы умереть вместе. Шекспиру бы понравилось то, как они оба оседают, теряя последние силы и крупицы сознания от травм, подходящих им обоим: мозг и сердце. Рациональность и чувства, которые обоих подвели. Если то, что ощущает сейчас Чонгук, – это смерть, то он примет её, сожалея лишь об одном. Он не сдержал своего обещания посмотреть вместе на особенное небо. Тэхён ничего не почувствует, когда приедет туда один. Его жизнь просто потеряет единственный смысл.        Очередной провал в памяти воспринимается уже легче, возвращая сознанию ориентиры и чувства. Перед глазами знакомые белые потолки и стены, на запястье жжётся чужое кольцо наручников. Присутствие рядом следователя улавливается ароматом дорогого кофе и выкуренной недавно сигареты, узнаётся тишина маленького пространства с запахом медикаментов. Липкие отрывки возвращающихся воспоминаний лезут под кожу вопросами, среди которых громче всего звучит один: — Где Тэхён? Голос будто сорванный, слабый. Чонгук не ощущает боли, но чувствует что-то инородное в груди. Лезвие должны были вытащить, но, кажется, под рёбра запало что-то очень тяжёлое. — Там, где ты его не достанешь. Неподходящий, нелогичный ответ. Нет никаких причин прятать Тэхёна от него, особенно сейчас, когда Чонгук не знает, что с ними произошло. Смог ли выйти Тэхён, что с ним, насколько серьёзна его травма. Это пугает сильнее боли от очередной зашитой раны на нём. Однако следователь считает иначе. — Вы обвиняетесь в попытке сексуального насилия, нападении, преследовании и убийстве Пак Чимина, — перечисляет мистер Хаунд, умалчивая об остальных вероятных убийствах академии. — Ваш декан был свидетелем того, как ты напал на Тэхёна в столовой, где и получил ранение от сопротивления. Оправдываться бесполезно: Бутчер признался, кто вытащил его из гроба. Плохая шутка. — Это был ты. Плохая правда. Чонгук уже давно понял, что все умирают из-за него и обвинения выдвинуты правильному адресату. То, что он выжил после ножевого удара в грудь, не удача, не спасение, а расплата. — Он придёт за ним, — бормочет Чонгук через охватывающую слабость, — не дайте ему добраться до Тэхёна… Ложь Бутчера всего лишь выиграла ему время. Обвинения не позволят Чонгуку быть рядом и уберечь Тэхёна, пока он в уязвимом состоянии. Они оба живы только потому, что Бутчер не закончил начатое. — Побеспокойся лучше о себе, — советует следователь, — если хочешь дотянуть до смертной казни через двадцать лет, тебе придётся бросить курить: в твоих лёгких обнаружили начавшийся процесс разрушения тканей. В какой-то степени удар ножом продлил тебе жизнь, но сильно не радуйся – она будет наполнена вечным страданием и болью. Особенный подарок от смерти своему любимому зрителю. Заслуженное вознаграждение за серийные убийства. Чонгука эта новость не шокирует, и она не занимает место в беспокойном сердце. В этом обществе такие, как они, долго не живут, поэтому он должен успеть исполнить общую мечту, подарив остаточную половину жизни тому, кто её так хотел получить. В конечном итоге желание Тэхёна осуществится, и он получит свой подарок на день рождения. Рагу из кролика.