Зависимость

Сквозь тяжелые шторы пробивается луч закатного солнца. Он подсвечивает летающие в воздухе крохотные пылинки, которые кажутся небольшими блестками в малиново-оранжевом свете. Они мельтешат, кружат и эксцентрично танцуют до тех пор, пока перед глазами всё не размывается окончательно. Веки наливаются свинцом и дрожаще опускаются вместе со светлыми ресницами.   Он сидит впереди. Уже минут десять сидит. Наблюдает. Он ведь пол-жизни анализировал поведение людей. Почему же сейчас Он приходит так редко.   «Тебя уже давно не было, я не думал, что ты вернешься» — хочет сказать Йохан, однако вместо этого с языка срывается другое:   — Не тебе был давно уже, себя думая не, тебя что вернутся... — речь абсолютно несвязна. Йохан пытается разговаривать и даже не замечает бесчисленных ошибок.   Свинец наконец плавится и через секунд десять мужчина может приоткрыть глаза, взглянуть теперь всегда широкими зрачками на Сидящего. Приоткрывает рот и молча, разбито смотрит на Него. Боли нет, она ушла, но внутри что-то колит и стягивает. Колит и стягивает так старательно, что потрескавшиеся губы начинают подрагивать, а свинец змием заползает в глаза и сворачивается там солоноватой жидкостью.   — Уберёт.. — надрывно шепчет Йохан, смотря слишком по-доверительному страдальчески.   Он хотел спросить, может ли Опий убрать его боль. Не ту, что снаружи, а ту, что внутри. Ту, что мерзотно выворачивает, выскребает из души все потемки. И разлагается Йохан тоже внутри и снаружи, везде.   — Т-ты.. оставил.. я... — блондин наконец понимает, что его речь несвязна, он сильно жмурится и стискивает зубы, стараясь сформулировать хотя бы одно предложение. — Ты меня бросил!   Выходит. Выходит на свет вместе со злобой и с многоступенчатой дрожью от внезапно пришедшего гнева.   Солнце снижается настолько, что свет попадает на лицо Йохана, отчего тот болезненно шипит и дрожит лишь сильнее. Встать он не в силах, оттого лишь сдвигается дальше и надевает на нос солнечные очки. Светобоязнь.   Мужчина, сидящий на кровати, обращает полу-слепой взгляд к новому месту Кёнига. Его лицо становится разочарованно-скорбящим. Скорбящим по тому времени, когда всё было в порядке, когда они не думали о завтрашнем дне и жили, а не выживали.   — Хан... — голос Сидящего спокоен и бархатист, но прозвище, каким только он зовёт Кёнига, нещадно рвет одну из немногих оставшихся струн.   — Не смей ко мне так обращаться! — вскрикивает он, не чувствуя боли в голове благодаря наркотику. Мужчина быстро дышит через плотно сжатые зубы, в отчаяньи хмурясь. — Ты бросил меня одного с этим миром, где всё общество — гладиатор, а ты зверь! Ты оставил меня одного, забыл обо мне, тебе хорошо без меня!   — Хани, я уже мёртв, — обрывает того Винцент, хотя младший мог бы продолжать весь день. — Я. Мёртв.   Он старается пережевать мысль самостоятельно, вложить её в сознание блондина и заставить проглотить, чтобы тот наконец понял.   — Я мёртв. Я — плод твоего воображения, меня уже нет, Хани. Оставь меня в прошлом, пожалуйста, вернись к жизни. Ещё не поздно всё исправить.   — Не глупи... К тому же, зачем мне что-то исправлять, если ты наконец здесь... — мысли наконец выстраиваются в правильные фразы. — Я так.. так хотел тебя увидеть. Неужели ты снова уйдешь?   Очень хотел. Собственные ледяные пальцы проходят по исколотой руке, приобретшей уже синевато-фиолетовый оттенок, вместе с красноватыми точками на бледной коже. Настолько хотел увидеть его снова.   Он зависимый. Не от опиума. От своего личного Наркотика, с большой буквы. Его личного светила, его луны и солнца, рассвета и заката, от его начала и конца. Зависимый от Винцента. Своего собственного наркотика, который почему-то сбрендил и говорит, что он мёртв. Ха, какой же бред.