Изморозь тает под адским пламенем

Горячие языки пламени любовно обласкали предплечья, поднимаясь выше, пробегаясь тяжёлой рукой по плечам, как старший наставник поглаживали рукой. За этим следует дорожка вязкого покалывания, невыносимый жар, который до сих пор не был обуздан при использовании силы на полную мощность без чёткого контроля. Кажется, так влияет переизбыток всплесков на эмоциональном фоне. Чонин зол как никогда. И ему плевать на опасность, плевать на возможную угрозу. Если придётся пожертвовать собой, то любые побочные деффекты не будут иметь значения, так как он станет мёртвым. Как и то чудовище, что не шелохнулось ни на метр, пока Ян пробирался всё ближе к белому, сливающемуся со стенами трону. Он словно подкарауливал удобный момент для ответного выпада, расценив фокусы парня как занимательный вызов. Что ж, бой состоится. — Мне льстит, что ты обо мне думаешь, — ласково тянет белокурый, лицом же показывая другое выражение, не соответствующее словам: расширенные зрачки, будто напуганные, заячьи, приподнятые брови и приоткрытые губы цвета незабудки, словно бы чему-то удивился. Отлично, пародировать человеческие эмоции он умеет. — Даже в таком обличии твои слова как мелкая крошка поверх льда - неотделима и легка. Чонину вмиг захотелось выплюнуть сжавшиеся в тонкую иглу лёгкие. Эти сравнения на снежный манер до безобразия отвратны и вызывают только рвотные позывы. Сконцентрировав пульсирующее подобно живому бьющемуся прямо в руке сердцу пламя, парень на размах кидает огненный шар в свою цель: тот с убийственной только скоростью мечет в трон и должен вот-вот столкнуться с ним и разнести в щепки, как ловушку до этого, однако не достигает окончательной точки. Блондин успевает одним движением выстроить пред собой огромную глыбу льда, что трескается при соприкосновении с чужой мощью и разваливается на подтаявшие части. Но это была лишь разминка. — Боишься подойти, кроха? Я не кусаюсь, разве что немного холодный, но ты же меня согреешь? — Обязательно, — темноволосый повторяет попытку дальнего обстрела, формируя новый снаряд за счёт жалких секунд. Но не успевает отправить до точки назначения, как монстр, подминая под себя время и законы физики, слетает со своего насиженного места и рывком приближается к юноше, хватая того за горло тонкими, невероятно ледяными ладонями, которые расползаются вдоль шеи точно лапы паука, обхватывая с самых ключиц до подбородка. Очень длинные пальцы. На момент Чонин теряется от пробирающих до костей ощущений на гортани, которую будто режут осколком стекла, а кожа натягивается до своих пределов, словно иссыхая и крошась. Как снежная пыль. Мерзость. Изменив траекторию нападения, он пытается ударить монстра в бок, но тот успевает увернуться и отскочить от него на расстояние, вновь блистая той ужасной улыбочкой, которую до скрипа на зубах хочется стереть с лица. Неприятное жжение остаётся от прикосновения самой смерти. Его уже не снять никакими травами или шаманскими практиками, которыми увлекается их лекарша. Либо Чонин погибнет от этой гадости, либо сегодня он убьёт чудовище, скалящееся без перерыва, и найдёт своё успокоение здесь же. Больше халтурить он не намерен, а потому сразу срывается вслед за тварью и бросается с серией ударов, подпитываемых огненным сопровождением поверх костяшек. Блондин ловко уворачивается и не спешит нападать в ответ, скорее всего выжидая, когда парень потратит слишком много сил. Но он не дождётся этого, Чонин стал пробираться к нему ближе, дотягиваясь кончиками кулаков до тела монстра. Послышалось несдержанное шепение, так расплавляется масло в печи над огнём. Сейчас же змеёй шуршал блондин, наконец прочуствовав жар пламени его сперника. Ян прошёлся прямо по скуле чудовища, совсем не насладившись маленьким достижением. Нужно больше, сжечь его полностью. — Набрался-таки смелости, — выплюнул монстр, после чего внезапно перед парнем возникла глыба с его ростом, перекрывшая доступ к атакам. Она выросла прямо из-под их ног и помешала Яну исполнению долга. В её отражении он увидел своё перекошенное от ярости выражение, что ни на каплю не поубавило гнева. Юноше не нравилось, как он выглядел в данный момент, ведь все эмоции всегда получалось держать под контролем, а этот бой выкачивает из него все соки, в том числе и чувства. Чонин жаждет мести. — А ты трусишь, ублюдок, — расколов лёд пополам точным ударом от ребра ладони, Чонин ожидал увидеть за ней скуксившееся от досады лицо блондина, однако второго там не оказалось. — Я хотя бы не медлю, — раздалось паралельно с упавшим куском глыбы за ухом. Парень моментально обернулся на звук, но попался на уловку и отхватил болезненный удар под рёбра, после которого он услышал хруст под сердцем. Эта тварь имела такие физические возможности, о которых люди могли только мечтать. И это совершенно не играло на руку. Наплевав на повреждённую часть тела, Ян рвётся вперёд и практически достигает ударом монстра, как в его образе неуловимо что-то меняется: волосы приобретают тёмные оттенки, словно пятнами стирая светлый цвет, глаза тускнеют и наливаются бездонной чернотой, а губы розовеют, размыкаясь в непонятной речи. Он говорит, а Чонин перестал реагировать. В его голове поселился сплошной гул и звон, и лишь тихий шёпот на задворках сознания перекликивался с ними: "Чонин, остановись". Чей-то далёкий, но знакомый голос, разбивающий всю концентрацию парня вдребезги. Он перестаёт видеть перед собой, картинка просто размывается, а рука, что до этого стремилась дать отпор, застыла неприкаянной, ожидая дальнейших действий. Пробирающий на мурашки шёпот повторяется с той же фразой, чужие губы вторят им в такт, однако Чонин будто слышит его в своей голове. Сумбурность происходящего давит на стенки черепа, создавая крепко сжатое вокруг висков кольцо. Звон становится громче, от него могут лопнуть перепонки. Изображение постепенно возвращает чёткость. Вмиг незнакомый образ растворяется, и появляется всё тот же блондин, что как будто вихрем проносится сквозь тело Чонина, после чего того намертво сковывает судорогой. Теперь ему реально холодно, парень перестаёт чувствовать пальцы на ногах и руках, а сам сотрясается от сильнейшей лихорадочной дрожи. Такое ощущение, словно через него прошло не меньше тысячи вьюг. Обвив себя руками, Ян начал растирать грудь и плечи. Но вновь почувствовал, как нечто едва видимое проносится сквозь него и предстаёт напротив с широкой ухмылкой, и разразился более надрывными подрагиваниями. — Слышишь? Остановись, Чонин, — этот голос отличается от того, что он слышал несколькими секундами ранее. Этот сухой, твёрдый и неживой. Он не владелец. — Останови свою силу, пока не сделал плохо всем, а не только одному человеку. — Не понимаю, к чему ты клонишь, — пришлось побороться с стучащими друг об друга зубами, чтобы вымолвить пару слов. Чонин перестал себя контролировать до последнего фаланга пальца - ничего не могло устоять под ледовитым оцепенением. — Как же? Не помнишь его? Того мальчика, которого ты бросил умирать. В глазах потемнело. И сразу пролился яркий свет, на мгновение ослепивший его. Где-то поблизости звучал детский смех нараспев. Он разделялся надвое. Шёл лёгкий снег, щекочущий щёки и остающийся на ресницах точно украшение. Снова стемнело. Моргнув, Чонин уставился на лёд под своими ногами, что переливался радужными разводами. Он всё ещё находился в пещере наедине с врагом. Странное видение не натолкнуло на мысли и даже не осталось в памяти, но блондин, видимо, собирался помочь ему вспомнить. — Мальчик, который доверял тебе больше жизни, — осторожно подбавляет информации, с дьявольским удовольствием наблюдая за изменениями в лице соперника. Это было так забавно и весело для него. — Быстро рос, много говорил и всегда улыбался тебе. Проникнув обратно в какой-то прерывистый сон, Ян мог лишь следить за всем от чьего-то лица. Снег под ногами непривычно чередовался с просветами чёрной от сырости земли, в которые с радостью прыгали маленькие ножки в кожаных сапожках. В тех самых сапожках, что подарила ему мама на восьмилетие. Они были удобными, как сейчас помнит, что влага не могла проникнуть сквозь них, а тепло сохранялось ещё очень долго, позволяя гулять дольше. Все дети в деревне завидовали ему, сквернословили, называя сыном толстосума, хотя каждый понимал, что в этих словах нет никакой правды. Их семья всегда сама обеспечивала себя: хорошей едой, тёплой одёжкой из только-только пойманных зверей и красивым обустройством дома с искусно вырезанными стульями и рамами для зеркал - отдельное спасибо дедушке, он был умелец во многих делах. Лишь один паренёк, не на много старше Чонина, никогда не обращал внимания на столь мелочные детали в жизни своего друга. Он и правда быстро рос, перегнал Яна на шестом году, а потом не давал форы и становился всё выше, пока тот канючил, мол, не может угнаться за ним. Друг по-доброму смеялся на детскую обиду младшего, уверял, что у него будет время даже перегнать его в росте, а может ещё в чём-то. Он много улыбался. Когда Чонин видел того в поле зрения - на лице парня всегда теплилась незамысловатая, порой тугая улыбка на один бок, но стоило им заговорить и начать проводить время вместе, как губы его расползались в самую широкую улыбку, которую только видел Ян. Он как-то раз спросил, не болит ли у него лицо от неё, на что друг хмыкнул и туманно намекнул, что Чонин однажды поймёт сам. Они любили встречать весну с самой поры её прихода. Весело бегали по уменьшающимся сугробам, громко хохотали друг над другом, разбрасывались комками снега, чтобы в последний раз насладиться забавой и проводить зиму, хотя играть в снежки могли тысячу раз до этого. Слушали трели прилетающих птиц и наблюдали за сходом снега. Сейчас ничего этого нет. Дети ни за что не выйдут на улицу без присмотра взрослых, никто не услышит весенней капели, потому что в деревне настала вечная зима. Только вот момент, после которого это произошло, до сих пор утаивался от Чонина за толщей страха. Он всегда думал, что чувствует только ненависть к чужим силам. Однако... Парень также боялся их. Всё потому, что в один из дней, когда он и тот мальчик бежали сломя голову навстречу весне, произошло непоправимое. То, после чего память самостоятельно стёрла все воспоминания о друге, их дружбе и многое другое. Чонин продолжал бежать, но его тело постепенно слабело. Хотелось завалиться в один из сугробов, или просто распластаться на тропинке, протоптанной их ногами, и больше не двигаться с места. Впереди резво неслась спина друга, так чем он был хуже? Подумаешь, сбилось дыхание, пар изо рта выходит такой, будто он печку на морозе разыгрывает, а одежда, которую понавешала на него мама, кажется ужасно горячей и тесной, словно её сначала положили на раскалённые угли и только потом заставили его надеть поверх себя, как оковы. Снег под сапогами мешался, образуя кашу, передвигать ногами становилось всё тяжелее и тяжелее. Перед глазами попеременно мелькала то синева неба, то белый лик земли. Младший подумывал попросить друга подождать его, чтобы он успел отдышаться, однако пересохшие на морозе губы раскрывались только дабы заглотнуть побольше воздуха. В один момент он просто качнулся в сторону и, не удержавшись на обессиленных ногах, упал в кипу мокрого снега, что засыпал лицо. Старший услышал странный глухой звук и обернулся посмотреть в чём было дело, натыкаясь взглядом на лежащего парня, который из последних сил старался подышать, переворачиваясь на спину. — Чонин? Что с тобой?! Он вернулся к нему и присел на корточки, протягивая руку ко лбу в попытке проверить состояние. Уже рядом с кожей мальчик почувствовал обжигающее тепло, но не одёрнул вовремя ладонь, прикасаясь к голове. В ту же секунду от Яна пошёл пар, словно в костёр вылили холодную воду. Рука старшего моментально загорелась синим огнём, который резво перескочил на остальное тело, окутав парня жаром и болью. Тот неверяще закричал, отскакивая от Чонина на метр и пытаясь потушить пламя о снег, валяясь по земле в конвульсиях. Крик парня оглушил Яна, но навсегда запечатлелся в сознании. — Чонин, останови это! Останови, прошу! Когда маленький Чонин очнулся, он нашёл себя под тёплым пледом в любимой кровати. Родные стены его комнаты навевали сладкий сон, в который он легко погрузился, пока за дверью разговаривали его родные. Мама держала ладони у рта, чтобы заглушить невольные рыдания. Её плечи изнемождённо сотрясались, бабушка накрыла их своей рукой, чтобы показать, что она рядом и готова поддержать, хотя сама была не в лучшем состоянии. Кажется, это действие осталось за ними и в будущем. Дедушка стоял напротив них, подперев собой стену. Брови его были чётко сведены к переносице, в мыслях крутилось слишком много информации, которую он должен был переварить и выдать из них план действий в настоящей ситуации. — Мы не должны говорить ему о том, что случилось, — дедушка наконец взглянул на двух трясущихся женщин, что также посмотрели испуганно в ответ. — Если он вспомнит о смерти друга, это повредит его психику. Однако мы должны учесть последствия. Я видел, как тело того мальчишки подхватила метель. Когда она прошла, его уже не было на месте. Кажется нас ждёт что-то ужасно опасное. Пробудившаяся сила осталась в Чонине для каких-то целей. Наверняка придётся использовать её против других сил. Мне искренне жаль Хёнджина, но его и искать-то некому, сиротой был. Пусть всё останется в тайне ради блага поселения. Дымка заполнила видимость. Голос дедушки потерялся на фоне завывающей вьюги, в голове был только белый шум. — Ну что, отплатишь за жизнь друга своей? Чонин смахнул тёмную чёлку со лба, встретившись со взглядом голубых очей. Чудовище тянуло обморожённую руку к сердцу Яна и кончиками пальцев уже проникало под одежду. В том месте парень ощутил тяжёлое колющее чувство, словно тело медленно протыкается холодным лезвием, проходящим сквозь рёбра по верной линии прямо к бьющемуся запертой птицей сердцу. — Ты ведь не Хёнджин? — имя слетело с уст легко, но на душе стало отчего-то тяжко. Монстр склонил голову набок, размышляя над ответом. — А ты видишь его во мне? Или же не узнаёшь? — было непонятно, издевается ли он или же пытается заставить его перенести внимание на обсуждение, прежде чем рука окончательно достигнет сердца. — В тот роковой день он лежал, выдыхая последние крохи жизни. Твой прародитель пришёл как раз в тот момент, когда я подхватил почти бездыханное тело и унёс сюда, прямо в эту пещеру, где слился с ним и стал расти. Моё имя - Дьявол, покровитель снежных бурь, если будет угодно. Когда в тебе проснулась сила, тем же мигом породился я, но не смог найти подходящего сосуда. До той поры, как ты не сжёг своего друга. Как считаешь, он мог спастись, оказавшись под моим контролем? Оказывается, Чонин никогда не умел держать себя в узде. Все те моменты, когда из него невозможно было вытащить капли эмоции, были случайны. Не он строил из себя бесчувственную каменную статую. Просто тогда не было зацепок, искры, благодаря которой внутри него разжигались бы чувства. Его запал пропал вместе с лучшим другом. Но сейчас... На границе сознания и тела заколыхалось маленькое, едва угасшее пламя, что возродилось от осознания. Хёнджин жив. Он находится рядом, на расстоянии вытянутой руки, только спит и не ведает что творит, управляемый чужим разумом. Но его ещё можно спасти. А значит стоит лишь растопить преграду - ледяного монстра, засевшего в нём. И тогда всё вернётся на свои места. Может, он тоже сможет вернуться в то хорошее время? Вместе с Хёнджином. Кожа дыхнула паром. Снова, как в тот день. Волосы на затылке зашевелились, он моментально согрелся, хотя только что зябко дрожал и не мог двинуться от пробирающего до костей холода. Монстр, почувствовав резкие изменения, попытался высунуть руку из чужого тела, однако Чонин сжался вокруг неё, не позволяя высвободиться. Подняв решительный взгляд, он вперился им в перекошенное лицо демона и наконец-то насладился осознанием, что ему удалось выйти на шаг вперёд перед этим ублюдком и смог вывести на страх. Правильно, он должен бояться Чонина, трястись как беспомощный зверёк без права на выживание. — Ты не победишь меня в этой схватке, — прошипел блондин, не оставляя попыток вырвать ладонь из груди. Было больно. Каждое шевеление отдавалось искрами и точечными всплесками боли, что только подпитывали, толкали к активации силы на всю мощность. Чонин будет до последнего терпеть и думать, что сейчас искупляет свою вину перед Хёнджином, который пострадал из-за него много лет назад. Он надеется, что Хвану ещё можно помочь, если растопить лёд, в чьём существе тот заточён. Поэтому в ход идут все силы для возгорания. Для самоподжога. Начиная от сердца, по венам бежит раскалённая лава, нагреваясь за считанные секунды и взрываясь синим светом, охватив тело живым пламенем. Кожа мгновенно покрывается чернотой, всего Чонина сводит предсмертной судорогой, но он стоически выдерживает адский жар и продолжает всматриваться в расширившиеся от ужаса глаза монстра, на которого легко переходит часть огня, в отличие от владельца не сжигая дотла, а лишь согревая до максимума. Так, чтобы не повредить человеческому телу, но вывести все демонические искажения. Тот расходится неистовым рыком, всё сильнее выдёргивая руку из существа Яна, однако не может освободиться, даже когда тело парня начинает сгорать. Ледяной грот вокруг них постепенно тает, рядом уже не осталось и намёка на снег: знакомая чёрная земля и маленькие-маленькие зачатки бутонов, что скрывались под слоями всё это время вечной зимы. С последним поверженным рёвом демон исчезает, оставляя оболочку человека. Волосы, словно вода, растекаются по плечам смоляными волнами, ледяные кристаллы сходят с розовеющей кожи, а губы наливаются здоровой краснотой. Сонный парень приоткрывает глаза, не сразу понимая происходящего. Огонь с него вернулся к хозяину, от которого оставалось всё меньше и меньше опознавательных знаков. — Чонин? — Хёнджин в шоке рассматривает перед собой огромных размеров костёр, в его центре располагается очертание, похожее на человека, но выглядящее подобно тени. Рука Яна тянется к лицу друга и осторожно притрагивается к румяной скуле, оставляя покраснения. Старшему хочется прижаться к ладони, наконец получить ласку от Чонина, ведь в детстве от него нельзя было дождаться таких проявлений доверия. Он ещё не ощущал странности в своём организме, не видел явных изменений роста и телосложения в общем. Хёнджину был интересен друг, которого он давно не видел. — Прости меня, если сможешь, — тихо зашуршал огонь. Это не голос Чонина, этот звук напоминал треск костра и жужжание пламени, поедающего древесину. — Позаботься о моих родных, расскажи всем что случилось и помоги им поверить в свою безопасность. Я больше не чувствую угрозы населению, всё-таки демон наврал о своих куклах. Но теперь всё должно быть в порядке. Пожалуйста, Хёнджин, вернись к прежней жизни, хотя это будет трудно. Постарайся ради меня. И береги себя. Пещера раскрыла своды и понемногу стала уменьшаться, она быстро таяла и открывала доступ кислороду, что распалял синий огонь всё сильнее. Деревья поблизости впервые за долгое время спокойно выдохнули, когда подтаявший снег сполз с низко опущенных веток, позволяя тем распрямиться. Лесные жители любопытно подбирались к источнику тепла и грелись, довольно подставляя бока и носы. Всё вокруг возвращалось к жизни и начинало глубоко дышать. Видя это, Чонин в последний раз кидает расплывчатый взгляд на единственного друга и отпускает себя, полностью растворяясь в огне, который почти сразу же затухает, оставляя напоминание на земле выжженной ямой. Хёнджин бросается вперёд, пытаясь ухватить маленький огонёк, пока тот гаснет прямо в его руке. Слёзы тотчас вырываются наружу, охлаждая нагретую кожу и стекая по подбородку на колени парня. Он не знал почему так сильно разрывает сердце, не пытался понять отчего рыдания не прекращают душить и не хотел находиться сейчас, в этом моменте. Но болезненные спазмы в груди настойчиво тянули его разум в реальность, заставляя переживать потерю единственного человека, которому не было плевать на него. Пока Хёнджин не отключился полностью, перенеся ужасные страдания и свернувшись в позу эмбриона, как постоянно делал раньше в силу обстоятельств. Во вспышках сновидений он видел заброшенный сарай, который стал его пристанищем в далёком детстве, когда родителей не стало. Он был тем ребёнком, что отсиживался в доме, однако по просьбе матери в тот день ушёл собирать ягоды, но когда мальчик вернулся - дом полыхал огнём до небес. Как тесно связана его семья и пламя... Очевидно, что Хван остался не только без опеки и дальнейшего будущего, но и без крова над головой. В память о родных остался лишь никем не используемый сарай, в котором он ютился после всего произошедшего. Хёнджин словно наяву ощущал кожей холодный ветер, пробирающийся сквозь щели и тонкие стёкла, принесённый зимним сезоном. Выглядывал в окно и наблюдал за первым снегом, что мягкими пушинками стелился во дворе, пока не замерзал рядом с источником мороза и не возвращался в дальний угол. Маленьким клубочком вжимался в колючее сено и тихо выл подобно брошенному щенку. Тогда шла первая зима без родителей. Если летом он ещё мог наесться ягодами и овощами, что прорастали в их огороде, и иногда, но очень редко, в крайних случаях, воровал еду у соседей, то вскоре плодоносные земли стали вымирать без должного ухода, а потом и вовсе иссохли из-за приближающихся заморозок. Ему было страшно, ведь паренёк мог уйти следом за родителями, хотя он не особо хотел этого. Хёнджин толком не успел повидать мир, так как всё время сидел дома. Он просто не знал, что нужно жить полной жизнью, пока та не развалилась на глазах. Однажды этого щенка нашёл другой мальчишка, после чего существование нелюбимого всеми парня чуть-чуть наладилось. В воспоминаниях, как осколки разбитого льда, мелькали искры от камина в доме друга, звук чётких ударов кувалды и скрип досок шуршали в ушах во время того, когда его родители любезно чинили прохудившийся сарай, чтобы Хвану легче переносить холода и иметь нормальную крышу, не пропускающую воду. Ощущались мурашки от чувства будто на нос приземляется прохладная снежинка, а со стороны звонко разносится смех; он же чувствовал тёплую одежду, подаренную той же дружелюбной семьёй, и грелся эмоциями, горячим очагом которых являлся парнишка с лисьим взглядом. Эти моменты до сих пор были настолько яркими, что повзрослевший Чонин, представший Хёнджину после долгого сна, поразил его, а жертва друга во благо спокойной жизни жителей деревни сокрушила ещё не окрепший разум в обломки. Стоило Хёнджину приобрести хорошие воспоминания, как их почти наглухо перебивают ужасными. Очнулся парень в знакомом доме, в котором ничего не изменилось, за исключением нескольких пар чёрных перчаток длиной до локтя, оставшихся лежать на прикроватном столике в том положении, в котором их оставил хозяин комнаты. Да и людей, проживавших здесь, стало вдвое меньше. Мать и бабушка Чонина приняли Хёнджина под своё крыло сразу, как только узнали новости от боевиков. Их печали хватило бы на всю деревню, но им оставалось лишь закрыться от обрадованных людей и греть раненое сердце мыслями о милом, добром прошлом. Когда всё закончилось, зима начала отступать, наконец отдавая поля и реки во владение приходящей весны. Жители деревни поняли, что всё плохое осталось позади. Вот только ожидание возвращение героя сильно затянулось, из-за чего боевики отправились на разведку на место происшествия, чтобы выяснить о последствиях благих вестей. Когда они пришли, им предстал вид сочно зелёной лужайки, в центре которой лежал худой бледный юноша, а рядом едва теплилось синеватое пламя, согревающее бессознательное тело и растворившееся в воздухе, стоило людям ступить ближе. Парня опознали как раз госпожи Ян, и выходили его тоже. После Хёнджин передал все слова их сына, и тогда тяжело вздохнул весь народ. Они предполагали такой исход, но яро верили, что Чонин сможет обойтись без радикальных мер. Каждый житель деревни запомнит его отвагу и с гордостью будут вспоминать своего героя. Потихоньку на земли опускалась весна: за окнами комнаты Хван часто слышал детский гомон и смех, перекликающийся с птичьими напевами, словно бы здесь ничего и не менялось, о чём рассказывала мать Чонина, и он вернулся в то же время, откуда пропал. Природа оживлялась и впервые за долгие годы распускалась душистыми ароматами и непривычным для людей теплом. Почки на деревьях споро разрастались, трава легко проклёвывалась через слой нагретой земли, а сады снова наполнялись живностью и прекрасными цветами. Хёнджин старался подавлять своё горе, чтобы не портить всем настроение, которое наверняка поднялось также впервые за время его отсутствия. Потому он подолгу сидел у камина в комнате Чонина, смотря на полыхающий огонь. Точно как в детстве, практически не вылезая за двери дома. — Всё вокруг изменилось. Я ещё не привык к своему телу, всегда спотыкаюсь на ходу или бьюсь лбом о ваш порог. Дети тоже выросли, у них заимелись собственные малыши. Всё это кажется таким далёким и близким одновременно... Наверно мне не скоро удастся вновь влиться в жизнь, — голос Хёнджина ровный, он в очередной раз сидит возле камина, сгрузив голову на острые колени и обхватив себя руками. От огня веет приятным жаром, ласкающим ступни. — Не беспокойся об этом, — звучат размыто слова Чонина. В огне проступают очертания его расслабленного лица, а цвет языков пламени меняется на синий. Привычно. — Ты всегда можешь поговорить со мной или моими родителями. Я знаю, что ты сможешь принять происходящее. Просто на это нужно немного времени. — Надеюсь ты прав, — старший хмыкает грустно. Хотя может ли он теперь зваться таковым? По сути ведь для Чонина прошли годы, а он перенёсся сквозь них. Ему хотелось отчаянно протянуть руку и коснуться лица Яна, понять, что перед ним не иллюзия. Хотя Чонин приходит каждый раз, когда Хёнджин зовёт его. Но с ним нельзя даже обняться. Это невыносимо. В дверь деликатно стучат, и, прежде чем в комнату успевают войти, Чонин исчезает в красных всполохах. Хёнджин не отводит глаз, но знает, что пришла госпожа Ян. — Хёни, милый, ты готов? — женщина присаживается в метре от юноши, поправляя одежду. Она попыталась заглянуть ему в глаза и продолжила: — Похороны скоро начнутся, — по интонации стало понятно, что госпожа Ян держится из последних сил, чтобы не проронить слёз. Ей тоже невыносимо больно. Материнское сердце также обмирает с каждым днём всё сильнее. — Да, мам, я сейчас выйду. Мне нужно ещё пару минут. Та кивнула, осторожно подняла тонкую руку и пригладила волосы парня, с волнением оглядывая осунувшееся лицо. Словно смотрела в зеркало, у неё вид был не лучше. От этого на душе становилось вдвойне хуже. Ян переживала и за Хёнджина, как за родного сына. Она сама даже настояла на том, чтобы Хван обращался к ней так близко. Объяснила, что считает его не менее родным человеком, как и в случае с Чонином. Однако и это казалось нереальным для юноши. Слишком хорошо. В последний раз глянув на камин, женщина поспешила выйти, обронив на полушаге: — Там будет Сынмин. Ты его, наверное, не вспомнишь, но вдруг вы сойдётесь сейчас. Тем более ему нужна будет помощь, парню пока сложно передвигаться самостоятельно. Если захочешь, можешь помочь во время... проводов. Дверь тихо прикрылась. Огонь вновь колыхнулся, возвращая синий оттенок, очертания Чонина проявились следом. — Тебе пора, — констатировал он, рассматривая маленькую фигуру напротив. В выражении его лица нельзя было опознать что тот чувствует, но казалось будто парень не хочет отпускать. Особенно по такому поводу, как сейчас. Он всё ещё жив, но не обладает физической оболочкой. Да и видеть его позволено только Хёнджину. Остальным не стоит об этом знать, им просто нужно отпустить случившееся. Хёнджин же нуждается в поддержке, поэтому ради него Чонин воскрес в подобном обличии. — Надеюсь мы поговорим позже. — Парень не двигался с места, ожидая ответа. — Конечно. Я всегда приду на твой зов, в любое время и в любой день, — чуть улыбнулся, помогая другу расслабиться. В конце концов, он говорит правду. Теперь Хёнджин никогда не останется в одиночестве. Ни по причине отсутствия близких людей, ни из-за заточения под контролем чужого разума. Чонин защитит его даже от скуки. Потому что они хотя бы так могут быть вместе.