Достоин ли ты быть мной любим? v. ориджинал

                                                                  Алекс.       К восьми я был дома. Времени хватило, чтобы подготовиться и принять душ. Закончив, я налил бокал вина и устроился в кресло, всё ещё в банном халате, ожидая гостя. Он должен был появиться с минуты на минуту.       Я сделал первый глоток, когда услышал, как открывается входная дверь. Шаги в прихожей, звук снимаемой обуви. Он сразу прошёл в гостиную. Его удивление было почти осязаемым — я всегда встречал его у двери.       Сегодня всё будет иначе.       — Добрый веч…       — Замолчи и раздевайся.       Его глаза, обычно томные и уверенные, расширились от шока. Я никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Да, я считал его легкомысленным, но обращался с уважением, на которое он, как человек, имел право. **Пока он не решил, что шантаж — допустимая форма нашего общения.**       Люк замер в недоумении. Я видел, как в его взгляде промелькнула обида, а затем — привычная искорка азарта. Он, конечно, решил, что это новая игра. Более жёсткая, но всё же игра.       — Я…       — Я сказал — заткнись. — Мой голос прозвучал, как удар хлыста. Пора было дать понять: правила изменились. — Ты согласился на мои условия. Если передумал — дверь за спиной.       Он колебался, оценивая ситуацию. Наконец, с едва уловимой усмешкой в уголках губ, он потянулся к пуговицам на своей сиреневой блузке. Люк обожал секс во всех его формах, но в душе всегда предпочитал диктовать условия, быть тем, кому служат. Сегодня эту роль брал на себя я.       Я наблюдал, как ткань, словно лёгкое облако, соскальзывает с его плеч. Его кожа под светом лампы казалась перламутровой. Раньше мне нравилось оставлять на ней следы — яркие, долго не сходившие воспоминания о нашей животной страсти.       Если бы не его бесчисленные любовники, я бы, пожалуй, оставил его рядом даже после начала жизни с мужем, — промелькнула предательская мысль. Я тут же отогнал её. Слабость была непозволительна.       Он раздевался с театральной медлительностью, каждый жест был соблазном. Пальцы скользили по застёжке брюк. Во мне закипал знакомый, низменный огонь. Хотелось сорвать с него всё, повалить на пол и взять так, чтобы забыл своё имя.       Но я сжал пальцы на бокале. Прояви слабину сейчас — и он снова начнёт вертеть мной.       И вот он стоит обнажённый. Под брюками, как обычно, не было белья. Его тело было безупречным, выточенным для удовольствия. Длинные волосы рассыпались по плечам, и рука сама потянулась бы запустить в них пальцы, ощутить этот шёлк…       — На колени.       Мой приказ прозвучал тихо, но с той стальной интонацией, которой подчинённые учились безоговорочно повиноваться.       Он медленно опустился, взгляд снизу вверх был полон вызова и скрытого ожидания. Он облизнул губы — старый, проверенный приём. Но он посмел мне угрожать. Эта мысль, как ледяная вода, остудила пыл. Я откинулся в кресле, сохраняя маску полного равнодушия.       — Ползи ко мне.       На его лице вспыхнул интерес. Любишь игры, милый? Сейчас ты узнаешь новые правила.       Он пополз, извиваясь, как змея, его движения были отточенной провокацией. Наконец он замер у моих ног, словно послушный пёс, ждущий приказа.       Я вытянул вперед босую ногу, отодвинул полы халата.       — Целуй.       В его глазах вспыхнуло настоящее недоумение, а за ним — злость. Он всё ещё надеялся, что это прелюдия к привычному акту, а не унижению. Но уйти теперь означало признать поражение. Скрепя сердце, он наклонился. Его губы, такие умелые и жадные, коснулись моей кожи у щиколотки. Поцелуи поднимались выше, по икре. Когда он перешёл ко второй ноге, я почувствовал, как его дыхание становится прерывистым — не от страсти, а от сдерживаемой ярости. Идеально.       Когда его поцелуи достигли бёдер, я откинул халат, обнажив возбуждение, которого уже не мог скрыть.       — Соси. Без рук.       Он попытался прикоснуться, но я резко одёрнул его за волосы. Он взвизгнул от неожиданности. Теперь, подчиняясь, он взял в рот. Его техника, как всегда, была безупречной, доводящей до безумия. Чтобы не кончить слишком быстро, я снова схватил его за волосы и начал двигать его головой сам, глубоко и резко. Он захлёбывался, слёзы брызнули из его глаз, но я не останавливался. Мне нужно было сломать его иллюзию контроля.       Остановившись, я притянул его лицо к своему.       — Запомни. Если когда-нибудь у тебя снова возникнет мысль приблизиться ко мне, будет только так. Только унижение. Понял?       В его мокрых глазах, наконец, промелькнул не вызов, а щемящий, животный страх. То, что мне было нужно.       — Алекс…       Звенящая пощёчина отправила его голову набок. На белой коже тут же проступила алая полоса.       — Я не разрешал тебе говорить. Следующее слово — и будет больнее.       Испуг в его взгляде сменился паникой. План работал. Я встал, грубо поднял его за волосы и поволок в спальню. Он скулил, упирался, но теперь уже молчал.       На кровати я перекинул его на живот, коленом придавил к матрасу, лишая возможности двигаться. Наручники, приготовленные заранее, щёлкнули, фиксируя запястья к изголовью. Затем ноги. Он лежал распластанный, абсолютно беззащитный.       Раньше такая картина безумно возбуждала. Сегодня же я видел в ней не объект страсти, а проблему, которую необходимо нейтрализовать. Я взял со стула ремень. Калечить его не входило в планы. Но проучить — да.       Первый удар хлёстко лёг по ягодицам, оставив розовую полосу. Люк вздрогнул и вскрикнул.       — Лежи смирно. Сам же любишь играть в жёсткие игры.       — Прекрати! Я всё понял! Отпусти! — его голос сорвался на визг.       Я наклонился, и мои губы почти коснулись его уха:       — О нет, дорогой. Усвоенный урок нужно закрепить. И лучше тебе заткнуться. Я предупредил.       Следующий удар, ещё один. Он дёргался, но уже не кричал. Хорошо. Я продолжал методично, без ярости, с холодной расчётливостью. Это была не месть, а хирургическая операция по удалению его наглости. С каждым ударом я видел, как из его позы уходит вызов, а тело обмякает в покорности.       Именно в этот момент я почувствовал нечто тревожное. Не возбуждение (хотя оно было, низменное и неистребимое), а леденящее спокойствие. Вид его покрасневшей кожи, его подавленные всхлипы… Это давало не грубое сексуальное удовлетворение, а странное, пугающее чувство власти. Не страстной, а абсолютной, почти божественной. Я больше не был альфой в жажде. Я был судьёй, выносящим приговор. И это осознание было слаще любого оргазма.       Когда я понял, что добился нужного эффекта — в его взгляде не осталось ничего, кроме страха и усталости, — я остановился. Возбуждение стало нестерпимым. Я сбросил халат, освободил его ноги и грубо вошёл в него, без подготовки. Он вскрикнул — уже не в протесте, а от чистой боли. И в этом крике не было для меня ничего эротичного. Это был просто сигнал — сигнал о его полном поражении.       Я трахал его жёстко, механически, наслаждаясь не его телом, а ощущением полного контроля. Это было освобождение не от страсти, а от его влияния. С каждым движением я вышибал из него остатки иллюзий, выталкивал ту наглость, что заставила его шантажировать меня.       Кончать в него я не стал. Мысль о том, что эта тварь может использовать даже это против меня, была отвратительна. Я вышел и закончил ему на спину, на покрытые следами кожу. Он вздрогнул, но уже даже не зашипел.       Отстегнув наручники, я откинулся на подушки, чувствуя не удовлетворение, а глухую, звенящую пустоту. Я посмотрел на его тело, которое ещё недавно сводило меня с ума. Теперь оно казалось просто куском мяса, избитым и жалким.       Он с трудом приподнялся, растирая запястья. Его лицо было размыто слезами и смытой косметикой. В нём не осталось и тени той соблазнительной куклы.       — Собирайся и убирайся. И чтобы твоя тень больше никогда не падала на мой порог. Следующий раз будет последним в твоей жизни. Понятно?       Он поднял на меня взгляд. В нём не было ненависти — только глубокая, всепоглощающая усталость и тот самый животный страх, которого я и добивался.       — Ты… чудовище, — прошипел он хрипло.       Я холодно усмехнулся.       — Чудовищем меня сделали такие, как ты. Теперь ты знаешь цену. Вали.       Он кое-как оделся и, пошатываясь, вышел. Я лёг на спину, уставившись в потолок. Внутри была та самая пустота. Не раскаяние, нет. Скорее, осознание цены, которую я только что заплатил за свой покой. Часть меня, та, что ещё верила в хоть какую-то порядочность, сегодня умерла. И её место заняло нечто холодное и безжалостное. ...Я вздрагиваю и открываю глаза. Голова гудит. Где я?       В прихожей грохнула дверь, послышались шаги.       — Алекс? Ты дома? — это голос Люка, но какой-то странный… обыденный.       Я вскакиваю с кресла, озираюсь. Я всё ещё в гостиной. На столе стоит нетронутый бокал вина. На мне халат.                                      Сон. Это был сон.       В дверном проёме появляется Люк. Он в своём ослепительном сиреневом костюме, с безупречным макияжем и той самой надменной, голодной улыбкой.       — Что, заждался? — он делает шаг ко мне, и в его глазах — знакомая игра, вызов.       Ледяная волна облегчения смешивается с тошнотворным осадком от того, что моё подсознание способно было породить такую… инструкцию. Я отвожу взгляд, делаю глоток вина, чтобы скрыть дрожь в руках. «Боже, — проносится в голове мысль. — Я, конечно, ненавижу его иногда. Но то, что мне приснилось…»       — Всё в порядке? — он подходит ближе, кладёт руку мне на грудь.       Я отстраняюсь, встаю. Фантомный вкус той жестокости, той абсолютной власти ещё на языке. И он сладок. И от этого ещё страшнее.       — Всё. Ты прав, я заждался, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. — Иди в спальню. Я сейчас.       Он уходит, покачивая бёдрами. Я остаюсь один, глядя в тёмное окно, в котором отражается моё бледное лицо.       Сон был лишь сном. Но он открыл дверь. И теперь я знал, какое чудовище живёт за ней. И самое ужасное — часть меня хотело его выпустить.