Сын человеческий

      Чанхи возвращается к таверне, прекрасно зная, что ничего не поменялось. Ничего уже очень и очень давно не меняется, кроме чувства, что вот-вот это должно случится. И кроме Чанхи. Может, он и застыл во времени, но только телом, потому что чувства, подлецы, сейчас твердят ему, что всё изменилось. Он влюбился.       Чанхи заходит в таверну, присаживается за стойку и привычно заказывает дайкири. За роялем всё тот же бедолага, но на этот раз зачем-то пытается играть Рахманинова. Играет хорошо, но рояль всё ещё расстроен до бескрайности, так что желание зажать уши, да и только. Вокруг привычно болтают демоны и… Подслушивать не хочется, хочется расслабиться, так что Чанхи просто укладывается головой на стойку и ждёт чего-то.       — И полез сюда, дурила, вот дурила, зачем только — непонятно. Он явно тупой этот недоМессия! — один из демонов говорит громче обычного, и Чанхи сосредотачивается, потому что понимает, о ком речь.       Дайкири ставят прямо перед его носом.       — Был бы совсем тупым, уже бы висел на кресте ногами кверху, — хмуро отзывается второй демон. — А это находчивый!       Чанхи поднимает голову, чтобы отыскать разговаривающих. Они всего через пару стульев от него. Он делает глоток дайкири и резко выплёвывает всё одновременно и из-за новости, и из-за того, что дайкири здесь всё-таки теперь алкогольный.       — Так мы виноваты, что он вознёсся? — огрызается первый демон.       — В смысле, вознёсся? — кашляя, требует подробностей Чанхи.       На него смотрят поражённо все остальные, а потом начинается хаос. И в этом хаосе Чанхи может думать только об одном: его Минхо в безопасности, со своими.