Танец Хаоса. Новое время

Нужно было сосредоточиться. Сфокусироваться, отбросив от себя все лишнее и оставив лишь первоочередную задачу, самую важную и значимую. Как с фруктом никори, покрытым множеством слоев толстой, наслаивающейся друг на друга кожуры. Чтобы добраться до ароматного и сладкого ядрышка, необходимо было снять все слои, один за другим, отшелушивая их так аккуратно, чтобы не повредить мякоть внутри. Так учил ее отец, а его – его отец, и так далее до самого первого из Эрахиров, что поднял меч против Черной Стены, вознамерившись стоять на своем. Гаярвион глубоко выдохнула и вдохнула, сосредотачиваясь на дыхании, на движении ребер в своей груди, на всем своем теле, сидящем на полу в позе раскрывшейся кувшинки, тянущейся к солнцу. Она чувствовала свои кости, давящие в пол сквозь мясо. Чувствовала свои мышцы, медленно отпускающие напряжение. Чувствовала свою кожу, которую щекотали распущенные локоны, стекающие с плеч. Чувствовала свое дыхание, которое наполняло все это жизнью и легкостью. А еще – тошноту, которая подступала к горлу, крутила и крутила ее нутро. Еще страх оттого, что дни шли, а Милана все не возвращалась, никаких вестей от нее не было. Еще – напряжение и тревогу из-за вестей, принесенных Хуго, о том, что творилось в гномьем царстве у самых ее границ. Еще – ужас неизвестности и огромную неподъемную как горы ответственность, лежащую на ее плечах. Она должна была все это решить. Она должна была разобраться во всем этом. Первый слой – твердая неподатливая кожура. Она снимается легче всего, нужно только подцепить у черенка и тянуть полосами. Ее тело менялось, внутри нее росла новая жизнь. Вне зависимости от того, готова она была к тому или нет, это происходило с ней прямо сейчас, а значит, контролировать она ничего не могла. Она могла подстроиться и сделать так, чтобы это происходило как можно нежнее и безболезненнее для нее, как можно комфортнее. Комфорт сокращал количество сил, которые нужно было тратить на борьбу с дискомфортом, и освобождал их для работы. Я выпишу повитух из Озерстража, самых умелых и знающих, чтобы они прибыли сюда как можно скорее. Они обустроят мой быт, питание и сон. Гаярвион глубоко выдохнула, сосредотачиваясь на своей диафрагме, на ее движении, на ее упругости, и тошнота стала самую чуточку легче. Да, слухи о ее беременности разнесутся по всему дворцу, о ней узнают при дворе и в войсках, и даже если кто-то решит, что это может помешать ей управлять армией, она сумеет гнуть свою линию. К тому же, за беременную женщину сражаются отчаяннее, и это тоже можно будет повернуть в свою пользу. Как только солдаты узнают, что Хаянэ носит наследника Трона Коня, боевой дух вырастет, поддержка в ее войсках увеличится. Стало легче, самую чуточку легче, будто один крохотный камушек скатился с плеч. Следующий слой тоже грубый, но тоньше. Шелуха в этом месте пожелтевшая и сухая, ее можно подхватить по краю и стягивать по всей длине. Милана побывала в плену у Авелах, победила Гротан Кравор, дважды выбралась из Страны Мрака. Сейчас она отправлялась туда не одна, а в обществе Магары, умея бороться с гринальд вновь обретенной силой. Гаярвион не могла ей помешать, не могла преградить ей путь, потому что любила и уважала ее. Да, она выбрала женщину действия, женщину борьбы, созданную для того, чтобы сражаться. Она выбрала ее именно потому, что Милана была сильна и храбра, как до этого выбрала Торвина, она выбрала ее под стать себе самой, а потому должна была уважать ее силу и ее решения, должна была доверять ей. Да, доверие было самой сложной из задачек, с которыми когда-либо сталкивалась Гаярвион, но оно было и самой простой из них. Милана терпеть не могла, когда ей приказывали, и сопротивлялась любой попытке собой управлять, и да – в том числе поэтому Гаярвион и выбрала ее. Быть с кем-то, кто позволил бы ей себя согнуть, сломать или вылепить, Гаярвион не хотела. А значит, должна была отпустить ее навстречу ее судьбе. Тревога сжала все ее существо, вцепилась когтистой лапой в сердце, и Гаярвион выдохнула ее вместе с дыханием, опустошая грудь. Я выбрала сильную женщину, которая в состоянии позаботиться о себе самой. Я доверила ей себя, доверяю ей и ее саму. Она справится. На этот раз было куда тяжелее, и тревога не прошла до конца, часть ее все равно осталась внутри, но вряд ли с этим можно было хоть что-нибудь поделать. Некоторые эмоции никогда до конца не уходили, и с этим она могла только смириться. И жить дальше. Третий слой нежный и тонкий, будто ситец. Его придется снимать по волоску, по волокну, очищая никори сверху вниз. Что она знала про гномов и ситуацию на юге? Ильтонцы прятали в горах Серый Источник, в котором когда-то был создан Фаишаль и они сами. Этот Источник захватили Анкана, по приказу или по крайней мере под влиянием Сета. Фризз узнал об этом и решил спасти свой народ от вымирания с помощью этого Источника и Дракона, что был в его распоряжении. А за это предоставил Сету своих солдат, Пауков и рудокопов, которые проделали подземный тоннель под Остол Минтиль, чтобы провести войска. Первой проблемой становился захваченный Анкана Серый Источник. Хуго утверждал, что он экранирован, но раз Анкана его захватили, скорее всего, намеревались использовать, обойдя защиту. Бороться с Анкана могли только ведуны и жрецы, значит, необходимо было где-то взять их. Те, что имелись у нее в наличии, распределялись по рву и ключевым точкам фронта, безболезненно она могла снять разве что четверть из них, чтобы отправить их на юг. Было ли этого достаточно? Обратиться за помощью к Аватарам… Все нутро Гаярвион восставало против этой мысли, плечи сразу же напряглись, дышать стало тяжелее, и она позволила себе отмести этот вариант прочь. Помощь Аватар в лице Магары уже шагала по ее стране, и проблем от нее было примерно столько же, сколько пользы. Увеличивать число последствий, с которыми ей потом придется иметь дело, Гаярвион не хотела. Оставалась Хэлла Натиф. По словам Хуго она ушла вместе с ильтонцами куда-то в центральные области страны, чтобы поднять ильтонское сопротивление захватчикам. Гаярвион примерно себе представляла сложности, с которыми придется столкнуться на этом пути молодой ведьме. Ильтонцы были тяжелы на подъем, миролюбивы, во многом апатичны, не признавали насилие и отказывались участвовать в войнах. И все же, речь шла об осквернении их святыни, и на этом можно было сыграть. Гаярвион вдыхала и выдыхала, позволяя мыслям свободно течь внутри нее, позволяя новым идеям рождаться из темноты неосознанного, предлагая ей варианты. Какие козыри у нее имелись? Какие рычаги для давления? Ильтонцы славились своим умением Петь камню, школами ведунов и свободной прогрессивной церковью. Да, они отказывались сражаться, даже будучи созданными для войны, но при этом отличались умением договариваться и создавать условия для сотрудничества. Вполне возможно, существовал вариант, при котором они сами пустили бы гномов на свою территорию без необходимости вести с ними войну. По крайней мере, попробовать стоило, и шансы на такой договор были выше, чем шанс заставить ильтонцев подняться на борьбу с Анкана. И занимая роль посредника в переговорах между ними, Гаярвион могла рассчитывать на лояльность обеих сторон, а заодно и упрочить свое положение в регионе. Мысль была интересной, и она принялась крутить ее перед внутренним взором так и эдак. Традиционно на переговорах с остальным миром Ильтонию представляли лесные эльфы, как блюстители законных интересов своей южной границы. И эльфы вряд ли пришли бы в восторг от того, что у них под боком поселится гномье царство. Однако в условиях обострения конфликта с Сетом Бреготт, как второй традиционный союзник эльфов, мог усилить свое влияние и участие в переговорах. Хэлла Натиф упоминала при Гаярвион, что некоторое время назад имела место сделка между Фриззом Гранитным Кулаком и Алеором Реноном Тваугебиром, и даже несмотря на личный ее характер, она уже создавала между ними связь и ниточку. Ренон был дружен с ее отцом, часто бывал у них дома, и его лично Гаярвион знала достаточно хорошо, чтобы начать переговоры. Усиление Бреготта в конечном счете играло на пользу и самим эльфам, а уж возможность создания новых рынков напрямую с гномами, какой бы она фантастической не казалась, шла на пользу всему региону. Эльфы хоть и воротили нос от всего земного, однако торговались почище южан, и выгоду свою не упускали. Она могла сыграть на этом. Если ее план удастся, и получится примирить ильтонцев с гномами, Сет лишится важного союзника, а Бреготт приобретет не только надежный тыл, но и новые рынки сбыта. Если провалится, начнется война между эльфами, ильтонцами и гномами, в результате которой Фризз завязнет на юге и все равно не будет мешать ей на востоке. В любом из исходов Бреготт выходил победителем, а значит, попробовать стоило. Оставалось подобрать хорошего переговорщика со стороны Бреготта и отправить его в Ильтонию договариваться за гномов, а параллельно с этим начать переговоры с Фриззом. С учетом отсутствия прямого доступа в Рудный Стяг снаружи, это она могла делать только через Рудо Ферунга, и это нервировало, но тоже более-менее ее устраивало. Фризз нуждался в Ферунге и его помощи, скорее всего, готов был ухватиться за любую протянутую руку, и Гаярвион планировала быть первой, кто это сделает. В таком случае она выигрывала войну и обезопашивала свой тыл без единой выпущенной стрелы. Оставались Анкана, засевшие в Купели у Серого Источника. На них можно было давить через человеческие школы ведунов, через ведунов Бреготта, которых она могла отправить на подъем и поддержку сопротивления, через Хэллу Натиф, которая, скорее всего, уже начала действовать. Гаярвион весьма сомневалась в ее способности организовать сопротивление, но навести шуму и шороху молодая ведьма могла, а придать этому шуму реальной силы как раз и должны были бреготтские ведуны. Нужно было кого-то послать с ними, кого-то, кто умел хорошо договариваться, быстро и легко решать проблемы и устанавливать контакты. Кому ведуны согласились бы довериться, за кем бы пошли. Перед глазами всплыло любимое лицо, и из-под тревоги вдруг вскинула орехово-зеленые глаза новой весны надежда. Да, она могла отправить туда Милану, убрать ее с передовой, от гринальд и Магары, от непосредственной опасности. В этом не было ровным счетом никакой логики, Гаярвион прекрасно понимала, как опасны на самом деле Анкана. Вполне возможно, что они были опаснее гринальд и Магары вместе взятых, но вряд ли она могла заставить голос разума достучаться до собственного глупого сердца. Потому что как только это сердце услышало, что Милана окажется вдали от фронта, тревога разжала свои когти и выпустила его на свободу, позволив спокойно биться. Ты можешь снять сразу оба слоя с никори – и предыдущий, и следующий. Так он станет чище сразу на два слоя. Но если ты оставишь предыдущий, то не сможешь снять тот, что под ним. Гаярвион отбросила прочь назойливые мысли о том, как трудно будет убедить Милану отправиться на юг во главе отряда ведунов на поиски Хэллы Натиф. Их личные споры сейчас не имели никакого значения, а вот безопасность тыла, безопасность юга – имела. Войска Гаярвион сосредоточились вдоль восточной границы в преддверии наступления Сета накануне зимы. Она не могла снимать оттуда солдат и бросать их на юг на случай вторжения гномов, достаточно было и того международного контингента под руководством лорда Мирдара, что находился на границе Ильтонии. Не говоря уже о том, что территориальные проблемы Ильтонии следовало решать самой Ильтонии. Слишком уж долгое время каменорукие отказывались брать на себя ответственность за собственную безопасность. Их миролюбие и игнорирование реальностей мира и привело к тому, что Анкана захватили Купель. А коли так, то и решать свои проблемы они должны были самостоятельно. Она вновь глубоко вдохнула и выдохнула, сверяясь со своими ощущениями. Дышать стало гораздо легче, грудная клетка разжалась, и воздух проходил в нее теперь спокойно и мягко. Первое: выписать повитух. Второе: написать Алеору Ренону и предложить союз с гномами. Третье: отправить Милану вместе с ведунами к Хэлле Натиф поднимать сопротивление человеческих ведунов. Четвертое: связаться через Хуго Скьяви с Рудо Ферунгом и проконсультировать его давить на Фризза в вопросах мира. Пятое: написать лорду Мирдару с приказом привести воинский контингент миротворцев под Мадаррой в боевую готовность. И шестое: послать переговорщика к ильтонцам. Вот тут дыхание сбилось, и Гаярвион поморщилась, чувствуя, как сжимается грудная клетка. Нужен был кто-то умный, надежный и спокойный, кто сумел бы убедить ильтонцев вступить в войну с Анкана и предложить гномам мир. И будь ситуация другой, она бы отправила Торвина. Он умел договариваться, его хорошо знали в Ильтонии, его рассудительности и спокойствию многие позавидовали бы. К тому же, она дала ему титул Длани. Он имел право на заключение сделки такого уровня. Вот только он ненавидел ее после всего, что она сделала. Внутри разлилось горячее, жгучее, мерзкое чувство, ломая все, что она только что создала, весь покой, всю ровность… Гаярвион вдохнула и выдохнула, вдохнула еще раз, останавливая себя. Она могла продолжать и дальше чувствовать себя ужасно, могла жалеть себя, винить себя, стыдить себя, но это ей не помогало. Она сделала выбор, - пусть сделала его некрасиво, трусливо и как угодно еще, - но она сделала его, и раз так, полностью брала на себя ответственность за его последствия. Вдох, выдох, вдох, выдох. Торвин был лучшим выбором в этой ситуации. На данный момент Остол Минтиль обороняли Неварн Лэйн и Бьерн Мхарон, а Магара брала на себя операцию удара по гринальд. В Остол Офаль Гаярвион справлялась сама, Вернон Валитэ лежала в стороне от активных боевых действий, и об этой крепости пока речи не шло. В данный момент времени только Торвин обладал достаточным опытом и авторитетом для ведения переговоров, да и дела, подходящего ему, у него не было. А с Миланой они все равно разойдутся в разные стороны: делегация переговорщиков при дворе Ильтонии и отряд ведунов могли действовать независимо друг от друга. Да, рано или поздно им придется взаимодействовать, но далеко не сразу. А там уж и другие лидеры выдвинутся вперед, и контакта можно будет избежать. Спокойствие не вернулось, но опорность появилась, и она чувствовала, что сделала правильный выбор. Их личные отношения сейчас действительно ничего не значили по сравнению с задачей, которая им предстояла. И каждый из них в глубине души понимал это. Иначе их бы не было здесь, на подступах к Черной Стене. И шестое: послать Торвина к ильтонцам договариваться о мире. Гаярвион еще несколько раз вдохнула и выдохнула, прогоняя вновь пришедшее решение перед мысленным взором. Да, теперь все складывалось, теперь все было логично. Оставалось только претворить все это в жизнь. К тому моменту, как она закончила писать все необходимые письма, за окнами окончательно стемнело. Осень и бурая пыль делали свое дело: по ту сторону окон было черным черно, и ветер, что завывал там, напоминал Гаярвион скулеж старого умирающего пса. Аппетита у нее не было, но она заставила себя проглотить несколько ложек постной каши, которую Магдан Амавин сварил специально для нее без специй и приправ. Только в отличие от телохранителя повар из него был не ахти, и вскоре Гаярвион отставила прочь почти полную миску клейкой массы, вновь борясь с тошнотой. Что ж, повитухи действительно были хорошим решением, едва ли не лучшим из принятых сегодня. В Остол Офаль было не так уж и много женщин, и все они имели отношение к воинским формированиям, а не к вынашиванию детей. Вряд ли они знали достаточно об уходе за беременными. Она отправила гонцов с посланиями, заслушала доклад сенешаля крепости Айвина Найхеля о происходящем за день, о размещении прибывающих частей, нуждах крепости, доклад Магдана Амавина о состоянии стражи и обстановке во рве, переговорила с Черным Жрецом Имраном и Гвадайном Белым Волком о необходимости выделения ведунов для отправки в Ильтонию. И все смотрела, смотрела на черные окна, за которыми бесновался лютый осенний ветер. Что их там так задержало? Почему она не возвращалась? Потому что что-то случилось, или потому, что лететь было далеко? Заканчивался пятый день, как Милана покинула крепость. И сколько бы Гаярвион ни говорила себе, что не тревожится, что она справится, что она вернется, а это не больно-то помогало. В конце концов, она отпустила всех и улеглась, оставив одну свечу у изголовья. Света от крохотного язычка пламени было совсем чуть, но в Пограничье никогда не гасили свет целиком, помня о Псарях. Да, крохотное пламя свечи вряд ли могло остановить их от появления в ночных тенях, но оно было символом бдительности, символом света, горящего во тьме, и это как-то помогало. Сон не шел. Гаярвион лежала под одеялом, подтянув ноги к животу и глядя на золотой ореол вокруг рыжего пламени. Лежала и тихонько молилась про себя за Милану, вычитывая катехизис Кану Защитнице и Громовержцу, покровителю воинов. А пока молилась, рассеяно думала о том, что и вспомнить не могла, когда делала это в последний раз в Пограничье. Здесь обычно не было времени на молитвы, было время лишь действию. Пока они находились в пограничных крепостях, они всегда были в опасности, и она просила за того же Торвина или отца только когда сама оставалась в Озерстраже, дожидаясь их домой, а это случалось довольно редко в последние годы. Но и это тоже было чем-то привычным. И Торвин, и отец рисковали своими жизнями долгие годы напролет, и Гаярвион смирилась с тем, что может потерять кого-то из них или их обоих в любой день. Но не Милану. Ее она потерять не могла. Ладонь легла на живот, грея теплом маленькую жизнь, зреющую внутри. Это было странно – знать, что теперь в ней росло иное, иной человек, ее дочь от другой женщины, которая готовилась прийти в этот мир в самый разгар Танца Хаоса и новой войны с Сетом. Гаярвион не слишком задумывалась о наследниках, куда больше об этом думали отец и Торвин. Она не знала, была ли она готова к этому, не знала, хотела ли этого… Хотела. Пальцы прижались к коже чуть плотнее, согревая это маленькое, беззащитное внутри. Это новое, что вот-вот должно было прийти, что должно было родиться у нее, что она поклялась защищать и оберегать едва ли не так же истово, как свою страну. Долг несомненно был ее наследством и правом, возложенным на нее отцом, принятым ею самой. Власть была ее судьбой и единственной задачей. Победа в войне – ее ответственностью. Но под всем этим была еще и любовь, живая человеческая любовь, которая хотела расти, которая хотела рождаться вновь и вновь, согревая сердце, наполняя все эти громкие и красивые слова подлинным смыслом. И эта любовь наконец-то пришла в ее жизнь. -      Ты знаешь, мне очень-очень страшно, - тихонько прошептала Гаярвион, поглаживая живот и чувствуя, как внутри тихо зреет зернышко, посаженное ими с Миланой в землю будущего. – Я многого боюсь. Не справиться, проиграть, подвести. Боюсь предавать – и предаю. Боюсь причинить боль – и причиняю. Боюсь ошибаться – и ошибаюсь. Но я все равно делаю все то, что я должна делать, еще и потому, что хочу. Я хочу, чтобы ты пришла в мир, который я для тебя создам. В мир, где будет безопасно, где будет спокойно, где будет любовь и забота, где будет дом и тепло. В мир, где тебя будут любить сильнее всех, где тебя очень ждут, где ты по-настоящему нужна. И ради этого, ради твоей безопасности и счастья, я создам этот мир во что бы то ни стало. Я, королева Гаярвион Эрхаир, клянусь тебе в этом, мое дитя. – Ладони было тепло, так тепло, что Гаярвион улыбнулась, ощущая, как самую малость отпускает тяжелая цепкая лапа тревоги в груди. - И пусть мне страшно, я все равно это сделаю, - зашептала она, баюкая маленькую жизнь внутри себя. - Потому что я хочу, а еще потому, что страх важен. Страх означает, как дорога мне ты, как дорого мне все то, что я создала и что я хочу создать, какую огромную ценность представляет для меня моя жизнь, жизнь Миланы и твоя жизнь, мое дитя. Страх мой - древко, а любовь моя – знамя, и одного без другого не бывает. Когда-то мой отец сказал мне это, а я говорю теперь тебе, чтобы ты знала, что бояться – значит быть живым. Ветер выл за окнами, бесшумно пританцовывало пламя свечи, мягко раскачиваясь из стороны в сторону от дыхания сквозняков. Гаярвион постепенно засыпала, чувствуя, как слипаются глаза, как тяжелеет тело, как замедляется дыхание… Звук сигнального рога вплелся в вой ветра, и она рывком очнулась, приходя в себя. Один длинный звук означал: «внимание!», и Гаярвион замерла, ожидая продолжения. И когда следом за ним прозвучали еще два коротких сигнала, отбросила одеяло. Волнение, надежда, неистовое желание взметнулись в груди, пока руки лихорадочно набрасывали на плечи халат, кое-как запахивали его и обвязывали талию пояском. Это могла быть Милана, два коротких сигнала означали прибытие разведки, это могла быть она! Да, возможно вернулись разведчики из рва или кто-то с юга, прилетели анай или еще кто-то, но Гаярвион было плевать. Она очень хотела, чтобы это была Милана. Она всей душой молилась, чтобы это была Милана. Она почти что выбежала за дверь и наткнулась на стоящего по ту сторону Колафа. -      Кто там? Ответил ей прильнувший к узкой застекленной бойнице окна Брегар: -      Плохо видно, Хаянэ. Огни на стене. Кажется, анай вернулись. Гаярвион закрыла глаза, выдыхая из себя все свое облегчение. Ноги на мгновение стали такими слабыми, что едва не подломились под ней. Да, решение отправить Милану в Ильтонию было самым правильным из всех возможных. Гаярвион и сама не понимала, как сильно волновалась за нее, вот до этой самой минуты, а там она будет в большей безопасности, чем подле Магары. Да, тоже в опасности, среди врагов, но не на острие ножа, не у Черной Стены. -      Колаф, неси еду и питье, вели нагреть воду для ванны Щита. После вели готовить комнату отдыха для царицы анай и ее охранниц, - приказала она, отрываясь от косяка и спускаясь вниз по ступеням. Даже сквозь ткань ночных туфель она чувствовала, какие они ледяные. – Брегар, ты со мной. Она бежала по ступеням башни, и это не было сложно, это было легко. Легко было бежать к тому, кого ты по-настоящему полюбил, всей душой и сердцем, кого ты ждал и кого хранил, за кого боялся. Легко было бежать навстречу своему счастью, и Гаярвион сейчас чувствовала себя живой, как никогда живой, переполненной этой жизнью и этим счастьем встречи. Милана была в безопасности здесь, под защитой каменных стен крепости, под защитой ее любви. Милана была в безопасности. Она сбежала по ступеням, распахнула дверь во двор, и холодный ветер обхватил ее со всех сторон, сжал в ледяных тисках бурой пыли, но это было уже неважно. Потому что она, живая и невредимая, но очень усталая шла навстречу по каменной стене на шаг позади Магары дель Лаэрт. И когда ее взгляд поднялся на Гаярвион, неважным стало и все остальное. Она просто подбежала и обняла Милану, прижимаясь к ней всем телом, вдыхая ее запах, такой родной, такой правильный. Милана тихонько рассмеялась, обнимая в ответ, усталая, тяжелая, но живая и невредимая. Существующая здесь и сейчас в этом простом счастье, до которого уже не могла дотянуться черная холодная рука смерти. -      Ах! Первая любовь! – хрипловато и устало рассмеялась рядом Магара. – Погоди, пройдет лет десять, и встречать она тебя будет уже не объятиями, а грязным веником, ведром с помоями и гигантским списком претензий! Дружно загоготали в унисон ей усталые охранницы, а Гаярвион отстранилась от Миланы и поцеловала ее пыльные соленые от пота губы, не стесняясь чужих. Милана тепло взглянула на нее, глаза ее были сейчас словно два тусклых самоцвета. -      С возвращением! – Гаярвион обернулась к царице Лаэрт и остальным анай, продолжая обнимать жену за талию. Это слово казалось таким странным ей, все казалось таким странным сейчас и при этом таким правильным. – Честь и слава, анай! -      Честь и слава, Бреготт! – посмеиваясь, отозвалась Магара. – А еще – пыль и грязь. И жрать хочется так, что я бы и быка загрызла. -      Я распорядилась подготовить все для вашего отдыха, - Гаярвион взглянула в смеющиеся глаза царицы Лаэрт. Под ними черным пятном лежала усталость, и как бы царица ни пыталась это скрыть, измождение насквозь пронизывало ее черты. – Разговоры и решения предлагаю оставить на завтра, а сегодня отдохнуть. Спрошу только: вы нашли их? -      Нашли, - отрывисто кивнула Магара. – И у меня уже имеются кое-какие мысли насчет того, как мы их подпалим. Но ты права, царица, будет лучше обсудить их завтра. Забирай свою благоверную и хорошенько отмой. Больно смахивает на дермака. -      Брегар, отведи гостей в комнату отдыха и устрой с комфортом. Доброго отдыха, первая, сестры! – Гаярвион слегка склонила голову в уважении, и в глазах Магары проскользнул удивленный огонек. -      Пусть Милосердная нашепчет вам снов о лете, - пожелала Магара, и на этот раз в ее голосе не было ни издевки, ни подначек. Только огромная усталость. Гаярвион пообещала себе, что обдумает это позже: изменение в поведении царицы Лаэрт, приобняла Милану за талию, повела вверх по ступеням. Ее рука на плечах Гаярвион казалась почти что каменной, все тело было жестким, словно сухое дерево. -      Как ты? – спросила она, поддерживая покачивающуюся от усталости Милану, пока та поднималась по каменным ступеням. -      Два дня летели, милая, без остановок. Это для меня многовато. -      Меня ты когда-то почти сутки напролет несла, - заметила Гаярвион. -      Я выпендривалась, - поморщилась Милана, но улыбка почти сразу сошла с ее губ. – Даже с волчьей кровью для меня это тяжело. Но ты знаешь Магару, она не дает поблажек. -      Знаю, - кивнула Гаярвион. – Ничего, сегодня ты отдохнешь в тишине. -      Как ты сама? Как тошнота? – даже сквозь истощение в голосе Миланы проскользнула забота, и от этого на сердце стало теплее. -      С переменным успехом, - без особого энтузиазма отозвалась Гаярвион. – Я выписала повитух из Озерстража. Думаю, они быстро решат эту проблему. -      Что я слышу? Ты выписала повитух? – Милана недоверчиво ухмыльнулась. – Тебя подменили что ли, пока меня не было? -      Я смотрю, силы скалозубить у тебя остались. Может тогда и по лестнице пойдешь сама? – вздернула бровь Гаярвион. -      Нет, так приятнее, - покачала головой Милана, и теплые лучики морщинок собрались в углах ее глаз. Эта ночь стала на удивление тихой, еще тише, чем была до этого, будто весь звук ушел из мира, оставив их с Миланой наедине. Анай двигалась тяжело, будто большой зверь, покачиваясь и спотыкаясь от усталости. Она кое-как влезла в большую медную лохань, откинувшись на борт и прикрыв глаза с тяжелым вздохом. Горячий пар поднимался в воздух, он пах лавандой от масла, которое Гаярвион добавила в воду. Она уселась рядом с ванной Миланы, подтянула к себе кувшин с горячей водой, мягко коснулась побуревших от пыли жестких волос Миланы. -      Что ты делаешь? – сонно пробормотала та. -      В моем краю есть обычай. Жены, встречающие мужей из Хмурых Земель, моют им волосы, смывая с них застарелую кровь битв. Нагнись вперед, пожалуйста, - мягко попросила она. -      Гаярвион, я в состоянии помыться и сама, - без особой настойчивости в голосе пробубнила Милана. -      Я знаю. Но я хочу помыть тебя сегодня. Милана взглянула недоверчиво из-под прилипших ко лбу прядей. Верхнюю часть ее лица в районе глаз покрывала толстым слоем бурая пыль, а нижняя была удивительно чистой из-за вахра. Эти пылевые разводы вокруг глаз, сделавшие бурыми ее ресницы и брови, как-то странно, удивительно шли ей. Руки Гаярвион на миг дрогнули, коснувшись жестких прядей, чувствуя на них сухую пыль ее земли. Эта женщина пришла к ней с другой стороны мира, чтобы помочь ей защитить ее дом. Эта женщина выбрала ее и ее мир и приняла их как свои собственные. Ты увидел ее сердце, отец. Не знаю, как ты это сделал, но ты знал с самого начала. Жаль, что ты не увидишь нашу дочь. Теплая вода полилась на бурые волосы, смывая с них прах смерти и запах крови. Гаярвион принялась мылить их, перебирая пряди, касаясь мягко, чувствуя ее кончиками пальцев. Когда-то она также мыла волосы Торвину, но это было так давно, казалось, в другой жизни. Это было совсем иначе теперь, все было иначе теперь и все имело смысл, неназванный и поразительно простой. Как ручейки белой пены, стекающие на ее сильные плечи. -      Ты придумала этот свой обычай? С помывкой волос? – прогудела Милана, кося на нее черным глазом из-под ставших наконец-то такими же черными прядей. -      Нет. Зачем мне это? – удивленно рассмеялась Гаярвион в ответ. -      Ты пахнешь… иначе, - она шумно втянула носом воздух, пристально присматриваясь к лицу Гаярвион. – Как будто ты что-то хочешь мне сказать, но не решаешься. Иногда она была куда проницательнее, чем Гаярвион хотелось бы, и в этом тоже отличалась от всех людей, с которыми Гаярвион доводилось взаимодействовать. Но это было и к лучшему, так становилось куда проще. Все становилось очень простым, когда человек отваживался на честность. Потому Гаярвион не стала юлить и негромко заговорила: -      Я хотела рассказать тебе завтра, когда ты выспишься и восстановишь силы, но время не ждет. Поэтому послушай, пожалуйста, и не начинай орать сразу же, как только я договорю. -      Ты просишь почти невозможного, королевна, - устало оскалилась Милана, и Гаярвион дернула ее за ухо, заставив поморщиться. -      Я же даже «пожалуйста» сказала. Ты ценишь это! -      Я ценю, - согласилась в ответ Милана со смешком. – Ну так что там случилось? Видимо, она действительно устала, а может, помогли мягкие движения мочалки, принявшейся оттирать от пыли ее затылок, но Милана не прерывала ее до тех пор, пока Гаярвион рассказывала ей о новостях от Рудо и принятых ею сегодня решениях. Только хмурила брови, да моргала устало, и Гаярвион попутно любовалась тем, как капли воды неторопливо сбегают по твердой линии ее челюсти, капая в воду. И как эта женщина могла когда-то казаться ей некрасивой? Кажется, ни одного человека краше ее во всем мире было не сыскать. И когда Гаярвион закончила свой рассказ, она только тяжело вздохнула и тихо спросила: -      А как же обучение анай сражению с гринальд? -      С этим справится и Хуго. Да и Магара, скорее всего, тоже сможет помочь. А вот с ведунами в Ильтонии договориться сможешь только ты. -      Почему? У тебя ведь много ведунов, которым ты доверяешь. Тот же Гвадайн, вряд ли можно найти кого-то надежнее. – Взгляд Миланы стал подозрительным. – Ты хочешь убрать меня с фронта? -      И это тоже, - не стала отпираться Гаярвион, и челюсть Волчицы упрямо сжалась. – Достаточно тебе уже шляться возле Черной Стены. Ты трижды ушла оттуда живой. Не искушай судьбу, Милана. -      Мое место – с моим народом в его борьбе, - упрямо проворчала она. -      Для начала – это наша общая борьба и наше общее сражение. Твой народ бьется вместе с моим за будущее для всех. И Ильтония – часть этой битвы, не менее важная, чем Черная Стена. -      Да, но ты остаешься здесь. И для тебя, носящей нашего ребенка, это не опасно. А для меня, выходит, чересчур? – в голосе ее прорезалась обида. Внутри взметнулось раздражение, которое поднималось каждый раз, когда Милана сопротивлялась ее воле. Но на этот раз оно было каким-то другим. На этот раз его пропитывала бурая пыль Хмурых Земель в ее волосах, вой ветра за ночными окнами, маленькая теплая жизнь под ладонью Гаярвион. И она поступила не как всегда. Она сделала иначе. Она отставила прочь кувшин и села на пол прямо возле подозрительно глядящей на нее из ванны Миланы. Она подняла ее руку, тяжелую, покрытую шрамами ладонь, прижала ее к губам, заглянула в разноцветные глаза, внезапно растерявшие всю свою подозрительность и недоверчивость, наполнившиеся беспомощностью. -      Ты самая сильная из всех людей, что я встречала в своей жизни. Ты сделала невозможное для меня и моей страны. И я не посмею унизить тебя сомнениями в твоей доблести и силе. -  Милана вдруг заморгала, совершенно сбитая с толку и отчего-то почти испуганная. Гаярвион же улыбнулась ей, чувствуя переполняющую сердце нежность. – Именно поэтому тебе не нужно доказывать эту доблесть, раз за разом испытывая себя на прочность. -      Я ничего не доказываю… - попыталась она, но Гаярвион не дала ей договорить, вновь коснувшись губами ободранных косточек на ее руке и тихо перебив: -      Ты Щит Бреготта, Милана, а я - твоя жена и я ношу твоего ребенка. Я боюсь за тебя. И я прошу тебя: хватит Черной Стены. Несколько невыносимо долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза, и в этот момент что-то незримо менялось в мире меж ними. Гаярвион не смогла бы сказать, что именно это было, как оно называлось и почему происходило, да и вряд ли кто-то смог бы. Только Милана в отчет очень мягко поднесла уже ее ладонь к губам и точно так же поцеловала костяшки. -      Хорошо. Гаярвион прижалась лбом к ее мокрому лбу, вдыхая ее запах и думая о том, что впервые в своей жизни настолько дорожила кем-то. И как просто было говорить, когда слова шли от сердца. Когда не приходилось изворачиваться, юлить и придумывать поводы, когда не нужно было играть в эти бесконечные глупые игры, а можно было просто попросить и услышать в ответ такое же простое «хорошо». Страх определяет ценность и значимость жизни. Страх определяет подлинное мужество. Потому что мы отваживаемся любить сквозь него. -      Выходит, я опять буду работать с маленькой сестренкой, - улыбнулась Милана и качнула головой. Ее мокрые пряди мазнули Гаярвион по лицу. – Думаю, это к лучшему. Я волнуюсь за нее. -      Будь там осторожнее, - попросила ее Гаярвион. – Анкана и Серый Источник вряд ли безопаснее Черной стены. Да еще и Гранитный Кулак в придачу. -      Как и ты, королевна, - Милана мягко отстранилась от нее и посмотрела в глаза. – Ты носишь моего ребенка. Ты должна быть осторожна за двоих. -      Я даже повитух выписала, между прочим, если ты подзабыла, - сообщила ей Гаярвион, и Милана рассмеялась в ответ: -      Не поверю в это ни за что, пока собственными глазами не увижу, как они вокруг тебя увиваются. Чтобы Хаянэ попросила помощи у кого-то… - она покачала головой. -      Я учусь, - тихо и серьезно ответила ей Гаярвион. – Я учусь любить. Ее губы пахли лавандой и немного травяным мылом. Она заснула почти сразу, как только легла, растянувшись на их кровати, засопев большим зверем. Гаярвион расчесала волосы на ночь и прилегла рядом, укрывая одеялом ее и себя. Коснулась губами прохладной кожи ее плеча, бархатной на ощупь, прижалась к ней лицом, закрывая глаза и вдыхая ее запах. Счастье было тихим. И простым.