Танец Хаоса. Новое время

Рудо сидел на каменных ступенях рядом со свернувшимся в кольцо драконом, обхватив колени руками, завороженный пляской огненных столбов на стенах и потолке тоннеля. Жар обмывал его кожу, пот сочился из каждой поры, словно вся вода, что была в его теле, стремилась сейчас вытечь из него наружу. Сегодня он спустился гораздо ниже, Дракон позволил ему это. Сегодня он сидел буквально каким-то метром выше его головы на грубо вырубленных ступенях, и своими обычными человечьими глазами видел его целиком. Медь панциря, мощь силы, перекатывающейся под чешуей вместе с движением волнами алого пламени по ней. Зазубренные шипы его гребня и рога на морде. Его клыки, похожие на острые длинные бритвы. Обрубки его изуродованных крыльев на спине. Железную заклепку в его шее, и два жутких кольца, которыми она была прибита к полу. Глаза Дракона были полузакрыты мутной пленкой, за которой виднелся черный вертикальный зрачок. Дракон впал в дрему, позволяя Рудо присутствовать при этом. Его огромное тело с шумом вдыхало воздух, и тот со свистом просачивался сквозь дыры от заклепки, удерживающей его шею. Раздувались бока-бочки, шло волнами пламя на чешуе, а затем дракон выдыхал, и эхо прокатывалось по пещере, а вместе с ним этот жуткий свист, такой неправильный, такой болезненный. Рудо слышал что-то подобное дома, у тех из вельдов, что страдали грудной болезнью, сипели и кашляли кровью. И сердце его полнилось состраданием к Дракону, с каждым его приходом сюда, с каждой преодоленной ступенькой спуска, с каждым касанием его разума становившемся только больше и больше. Это было так неправильно, так уродливо и жестоко – держать этого огромного и прекрасного зверя на цепи. Отрубить ему крылья, пробить глотку, чтобы давился собственным дыханием, прибить его к каменному полу глубоко под землей, вдали от солнца и неба, вдали от свободы и ветров под крыльями. Это было ужасно – то, что гномы сделали с Даротом, что продолжали с ним делать, кем или чем бы он ни был, пусть даже и Драконом-от-Тьмы. Макто тоже были драконами-от-Тьмы и что же? Если уж говорить по чести, они куда больше походили на котят, чем на драконов: катались в траве, любили ласку и лакомства, играли друг с другом, ластились к рукам человеческим. Они были верными и преданными, сохраняя своему наезднику жизнь ценой своей собственной, они были продолжением вельдов, куда больше, чем питомцами или друзьями. Они были их телом и волей, их силой, поднимающей их к небесам. И что же в этом во всем делало их Драконами-от-Тьмы? Жар дохнул внутри его головы, сметая мысли, как сметает опавшие пересохшие от зноя листья суховей. Ослепительное око, что все это время наблюдало за ним на задворках черепа, теперь прояснилось, выходя наружу. Одновременно с этим и черный зрачок по ту сторону мутной пленки в глазу дракона шевельнулся, фокусируясь, медленно собираясь в четкую острую черту. Драконы-от-Тьмы? Что за глупые вопросы ты задаешь сегодня, пустопевец? Жар клубился раскаленными облаками внутри, выбеленный полымем бездны в самом низу своем, выцветший в темно-алую запекшуюся кровь на черном по краям. Из него выступала фигура, сотканная из живого рева огня, человекоподобная фигура с двумя змеиными глазами, за затылком которой горел один единственный огромный глаз. Эта фигура шагала к Рудо, хотя ног у нее не было, скорее уж длинный хвост, в который перерастало изящное колеблющееся тело. Эта фигура приближалась, хотя сам Рудо не двигался, и расстояние между ними тоже не изменялось. Вопрос прозвучал, содрогнув его череп, наполнив его без остатка, как рев наполняет пещеру до самого края гулким эхом. Рудо на миг едва не забыл, что у него есть собственное тело, и вынужден был вцепиться пальцами в ступени, чтобы не рухнуть с них или не сгореть внутри своей головы, будучи сметенным этой волной чужого сознания. -      В моем краю есть легенда о том, как дети Дракона Времени Талуги отвернулись от него, став на сторону Крона, приняв решение сражаться на его стороне, и после того были прозваны Драконами-от-Тьмы, - ответил Рудо. – Вот я и пытаюсь понять, как макто связаны с этим. Дикое веселье, похожее на огненный шквал, разошедшийся над весенними полями благодаря порывам молодого ветра, сжигающее на своем пути все: траву и деревья, маленьких существ, обращая их тела в белый пепел и мертвую персть. Это веселье пронеслось внутри головы Рудо, поднимаясь по стенам его черепного свода, будто растекающийся огонь взрыва, облизнуло огненными языками макушку изнутри. Фигура со змеиными глазами перед ним смотрела на него почти с приязнью, будто на глупого маленького щенка, кусающего собственный хвост. Что такое Тьма, пустопевец? Рудо пригляделся к Дракону перед ним, понимая, что тот наслаждается их контактом. Он знал ответы на все вопросы Рудо, мысли Рудо растекались перед ним волной, будто открытая книга, и каждая из них была словом, которым Дракон позволял сгореть и исчезнуть, рассыпавшись пеплом и полностью перейдя во власть прошлого. И сейчас он играл, наслаждаясь ленивой забавой этого контакта, в котором Рудо приходилось объяснять ему свои мысли и раскрывать перед ним свое невежество, которое еще сильнее смешило Дракона. -      Тьма – противоположность света, так считают люди наверху, - заговорил Рудо, вглядываясь одновременно в целую череду глаз: змеиные призрачной фигуры, один огромный огненный над ее головой, один ослепительный черный – реального Дракона, лежащего перед ним приколоченным к полу. – Тьмой они называют того, кто противостоит жизни и пытается захватить их мир долгие тысячелетия, чтобы сделать его своим. Тьмой они называют то, что считают злом. Что считаешь злом ты, пустопевец? Огромный хвост лениво водил из стороны в сторону, и пространство шло волнами, будто вода на мелководье, искажая то, что виднелось сквозь нее – песчаное дно, камешки, обломки ракушек, тонкие тельца донных растений. Все это сметалось ленивыми движениями хвоста, перемешивалось в однообразно песочную муть, в которой уже непонятно было, где верх, а где низ. Дракон путал Рудо, играл с ним, Дракон окутывал его ленивым жаром летнего полдня, когда не хочется шевелиться от истомы, когда разница между светом и дремой стирается по грани век, и картины снов вторгаются в явь, причудливо смешиваясь с ней, порождая новые звуки, слышащиеся голоса, снящиеся сказки. -      Я считаю, что зло это просто слово, описывающее разные виды насилия, - отвечал во все это Рудо, позволяя Дракону укачивать себя в раскаленной колыбели дремы. – Я видел многое. Хасатр, Эвилид, дермаков, Теней. Я сражался оружием и своей волей, я был в плену и был абсолютно свободен. И во всем этом я видел чужой замысел. Желание власти, желание причинить боль, жестокость, пытки – все это насилие по отношению ко мне. Но оно делается кем-то потому, что он борется за то, чего хочет, и для него – это способ достижения своей цели. Для меня нет добра или зла в том понимании, которое пытается принести Церковь, для меня есть действия и их последствия. То, с чем я могу справиться, и то, что я могу лишь принять, а также выбор, который я делаю в каждый миг. Тьма ли это? Дракон ударил хвостом, и дно реки взорвалось во все стороны, и взмыли в воздух разноцветные камешки, подставляя свои бока солнечным лучам по ту сторону водяной грани. Песок разошелся волнами, затанцевал вокруг, опадая в толще воды, разливаясь волнами. Маленькие рыбки брызнули прочь, а затем точно так же быстро рванулись обратно, подбирая во взбаламученном песке крошки пищи. Песчинки медленно сползали прочь с донных трав, отсчитывая мгновения собственными телами. Вода очистилась, дно стало другим, иным, измененным, и тем, что было. -      Это не Тьма, - покачал головой Рудо, наблюдая за перерождением реки. – Это просто последствия того, что случилось. Последствия события. Тогда что есть Драконы-от-Тьмы? Змееподобная фигура в его голове посмеивалась, закручиваясь кольцами в золотую спираль, из которой смотрел на Рудо огромный раскаленный глаз. -      Нет никаких Драконов-от-Тьмы, - улыбнулся Рудо, тихо удивляясь тому, что удивления в этом совсем не было. Он давно это знал, на самом деле. Здесь, в глубине себя, в самом своем сердце он знал это с самого начала. – Есть просто Драконы. И они разные. Есть макто, которые открывают вельдам свои сердца, живут и умирают вместе с ними. И есть ты, живущий с самого начала времен. Тогда в чем разница между вами? Твоя песня пуста, когда ты кричишь пустоту. Твоя песня полна и жива, когда ты шепчешь бездну. В этом секрет, пустопевец. В этом разница между верхом и низом, между миром пустоты и зерном бездны. Понимать его было так сложно, его нужно было принимать. Рудо расслабился, раскрывая самого себя и позволяя Дракону проходить сквозь него, протекать сквозь него, заполняя его изнутри. Он говорил вещи, которые невозможно было обдумать и воспринять головой. Их можно было только впитать в себя всем телом, только прожить снизу вверх, как проживает цветок собственное раскрытие. -      Бездна – это нутро? – спросил Рудо. О да. Это жерло, исток всего. То, где все рождается, то, откуда все растет. То, где все есть одно и все есть как есть перед тем, как начать усложняться и быть в тысячах форм. Бездна это зерно. -      И Драконы – дети бездны? Да. Мы ее дети и хранители ее, первые ее создания, змеи, выползшие из-под камня, чтобы шипеть и кусаться ядом в преддверии меда, что хлынет по нашим следам. Мы тоже певцы ее, что ползут первыми, оглашая ее приход. Мы предвестники жизни. -      А макто – ваши дети? Макто – наши дети. Макто – змеи будущего, а мы змеи – прошлого, и все вместе мы – змеи Времени, великого Времени, что течет из прошлого в будущее, спереди назад. Будущее родило нас из прошлого, чтобы дети будущего родили наших детей в прошлом. Это было так сложно, что Рудо услышал свой собственный свист, почти такой же, как у лежащего перед ним Дракона. В глубине контакта с ним он и не замечал, до какой степени от этого контакта напрягалось его собственное тело, как болела его собственная голова от мыслей Дракона, что текли через нее, будто бурлящий по весне Хлай через ущелье шириной в шаг. Испарина промочила его одежду насквозь, зубы сжались так, что челюсть едва не трескалась от судороги, дыхание вырывалось из перехваченной намертво глотки со свистом и хрипом. Дракон стрекал языком возле него, щуря золотые глаза, и время закручивалось завитушками на кончике его языка, танцуя отблесками теней между подобных мечам клыков. Он наслаждался и потешался тем, как сложно было сознанию Рудо трансформировать на свой собственный язык всю ту мощь бесконечного знания, что принадлежала Дракону и не могла уместиться в простом человеческом языке, созданном, чтобы описывать простые единичные вещи. И вот тогда рождался парадокс. Дракон встрепенулся, хвост забил по воде, полетели во все стороны тревожные брызги. Парадокс, пустопевец. Острое слово для глубокой и мягкой истины. Парадокс наверху, в глубине единое. Бездна и мир в их вечном конфликте. -      Но тогда почему ты здесь? – спросил его Рудо, с огромным трудом сосредотачиваясь на том, чтобы правильно сформулировать вопрос. Странный образ крутился перед его глазами: костяные палочки с какими-то незнакомыми символами, из которых он пытался сложить хоть какое-то слово, знакомое для Дракона. И палочки вроде подходили как надо, и Дракон согласен был их читать, только сам Рудо не до конца еще понимал, как их подбирать, чтобы они подошли достаточно. Потому – выбирал наугад. – Если Бездна – твой дом и твое место, как ты оказался здесь? Ведь ты во плоти, ты присутствуешь в мире парадокса, хотя принадлежишь миру истины. Как ты обрел тело? Почему это тело приковали к земле гномы? Череп Рудо сотрясся от рева точно так же, как пещера вокруг него. Каменные ступени под ним задрожали, и ему пришлось схватиться за них, чтобы не скатиться прочь, на голову посыпалась мелкая каменная крошка с потолка. Точно так же внутри него горел в агонии чужой ярости череп, пылая изнутри и едва не сжигая его мясо. Дракон ревел, полный желания уничтожать и убивать. Дракон бился в ослепительной ярости смерти. Мир парадокса – есть мир вывернутого наизнанку, лжи и власти, мир возможностей и мутации. Мед течет из-под скалы и змеи охраняют его, змеи поют его, выползая славить его пришествие. Мед ползет, питает землю, и она цветет и растет, и она живет. И все, что рождается в ней, стремится к тому, чтобы пить мед и расти. И то, что мешает ему пить мед и расти, должно быть уничтожено. Одно, чтобы выжить, уничтожает другое, одно усложняется и вбирает другое. Одно угрожает пожрать весь мед, и змеи кидаются на него, чтобы этого не случилось. И тогда одно предлагает змеям расшириться вместе с ним, предлагает им стать больше, чтобы охранить мед и славить его приход, защищая от тех, кто будет посягать на него, защищая от более сложных. Растет одна рука – растет вторая рука. Одно поит змей из луж, полных меда. Змеи растут вместе с одним, но теряют связь с истоком меда. Они всегда голодны и вынуждены пить из луж, чтобы расти. И тогда одно предлагает змеям пить из своих луж, чтобы они могли жить. И змеи из певцов и стражей меда становятся рабами луж. Боль, ярость, отчаянье. Человеческие уши Рудо слышали звон и грохот, с которым трещала цепь, приковывающая Дарота к полу, пока он бился в ней, стремясь вырваться. Врезались когти в камень, болезненно скручивался хвост, царапая шипами гранит. Огонь пылал на панцире, и в нем черными обрубками корчились торчащие из спины когти. -      Он обманул тебя, - оглушенный, повторил за Драконом Рудо, проговаривая для самого себя и своего сознания эту историю. – Обманул, напоил из Источников, дав тебе тело, таким образом, и теперь ты раб этого тела и не можешь вернуться обратно. Дракон раскрыл пасть и изрыгнул из нее огненный шар ярости. Тот ударился в стену, оплавил гранит, и Рудо, задыхаясь от немыслимого жара, выжегшего весь воздух, увидел сквозь огненное марево, как течет камень алыми градинами, как капает бесформенной массой на пол, застывая на нем черной кучей шлака. Несколько мгновений жар был таким сильным, что весь пот на его теле моментально высох, а сам он ощутил боль на самой грани ожога. Затем Дракон закрыл рот, пламя исчезло, и Рудо с трудом вздохнул последние остатки еще не сгоревшего воздуха. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Голова Дракона медленно опустилась на пол, он затих, полный оглушенной усталости и страдания. -      Они держат тебя здесь как раба, - тих проговорил он, чувствуя онемение во всем своем теле. – Что тогда хочет сделать с тобой Фризз? Зачем он хочет, чтобы я подчинил тебя своей воле? Здесь неподалеку есть лужа меда. Он хочет приковать меня к ней и через меня напоить медом всех своих солдат. Чтобы они изменились и стали наполовину змеями Времени. -      Это возможно? – Рудо в удивлении воззрился на Дракона. Мы пили из луж и получили плоть, и вместе с плотью к нам пришло желание наполнить мир собой. И мы наполняли. И через нашу плоть родились змеи будущего. И им одно предложило вновь испить из луж меда, чтобы стать чем-то иным. И так родились Змеи Пустоты. Других приводило одно пить из луж меда, и они менялись в соответствии с тем, что являли собой. Все, что будет пить из луж меда, изменится и станет иным. Даже камень. -      Но почему гномы не могут напрямую войти в Источник и изменить себя? Зачем им нужен ты? – допытывался Рудо. Я - время. Гном верит, что если будет пить через меня, мед смешается с временем и даст ему вечность. -      Это правда? Он пьет ночь сквозь серебро своего сердца. Он верит, что этого будет достаточно. -      Но как считаешь ты – это правда? Он сможет сделать гномов бессмертными, если использует тебя, как посредник? – вновь нажал Рудо. Я – страж и певец меда, изменивший ему и вкусивший его ради изменения. Я больше не слышу бездну и не являюсь ее зерном, я оторван от нее. Я не знаю. Глубочайшее страдание разлилось внутри Рудо весенним половодьем, пропитывая землю, заполняя ее соленой влагой горя. Сам он стал этой землей, деля с Драконом его беду, его потерю, его печаль. Рудо хотел помочь, хотел что-то сделать. Можно же было что сделать, что-то изменить в мире, где все менялось. Где даже мертвое могло встать и ожить вновь, где само время, скрученное в золотой клубок, смотрело на него черными зрачками вечности и пело ему сказки о красоте. Ты поешь о пустом, пустопевец. Пустое принадлежит пустоте. Время течет вперед, таков закон. Закон существует и нерушим. Уходи, пустопевец, уноси свои тревожные речи. Закон нерушим. В последний раз полыхнуло перед внутренним взором Рудо огромное золотое око, и тонкая фигура змеиного человека скрутилась в кольцо из собственного хвоста. А затем исчезла. Дракон отвернулся от него. Сегодня было куда сложнее, чем раньше. Измочаленный и слабый как котенок он поднялся на ноги и пополз вдоль стены вверх по ступеням, хватаясь руками за выбоины и сколы. Столь многое ему нужно было продумать, столь многое – прочувствовать и ощутить. Голова была пустой и звонкой, будто колокол, в который он же сам колотил с отчаянной силой бестолковыми мыслями, и они ранили его остротой осознания. Крон обманул Драконов, напоив из Источников, из-за чего они обрели плоть. И теперь Фризз хотел через эту плоть сделать бессмертными гномов. Но зачем? Зачем ему нужно было бессмертие? А зачем оно нужно было тебе? Дураки мечтают о славе и невозможном, чтобы только отвернуться от своего собственного страха. Того ли боялся Фризз? Боялся ли он смерти? Боялся ли он Танца Хаоса? Боялся ли он Сета? Рудо дополз до выхода из пещеры, с трудом распахнул каменную дверь, почти провалился в коридор, где дожидался его нетерпеливый гном, и тело в тот же миг перестало подчиняться ему, перехваченное чужой волей. -      Я слышал, как он ревел! У тебя получилось? Чужие жадные глаза, белые от ужаса и нетерпения, съедавшего их, обожгли лицо Рудо едва ли не таким же острым ожиданием, как взгляд Дракона – страданием мгновения назад. На сегодня для него было слишком много всего этого, но он не стал от этого отворачиваться или бежать, не стал закрываться. Маленькое, исходящее ненавистью, до смерти испуганное создание стояло перед ним, заглядывая ему в глаза и моля лишь о том, чтобы он смог, готовое на что угодно, ибо Рудо был его последним шансом. Огромное изможденное полумертвое создание лежало за его спиной и ни на что уже не надеялось, лишившись последних проблесков веры. Он был между ними, такими похожими, такими противоположными друг другу. Что он мог сделать для них обоих? -      Зачем тебе нужно бессмертие, государь? – взглянул в белые глаза Рудо, желая лишь одного – понять. Губа Фризза инстинктивно дернулась, обнажая клыки, зрачки превратились в два крохотных маковых зернышка в белом молоке. -      Не твое дело, наездник! Твое дело – приручить Дракона, заставить его подчиняться! -      Я не могу его заставить, государь, - отозвался Рудо, глядя в глаза Фризза и не чувствуя ровным счетом ничего, кроме глубочайшей простоты осознания. – Он потерял себя самого и ненавидит свое существование. Он не будет делать ничего через силу. Объясни мне, зачем тебе нужно бессмертие. И тогда, быть может, я смогу договориться с ним. -      Договориться с этим лживым червем? – Фризз презрительно усмехнулся, недобро глядя на Рудо. – Ты дурак, наездник. С червями не договариваются, их заставляют. Плетьми, болью и властью их принуждают делать то, что должно. -      Да? И многого ты достиг? – равнодушно спросил его Рудо. – Если бы это было так просто, тебе бы не нужен был я. Так что давай, государь, выкладывай. Зачем тебе бессмертие? Глаза Фризза затравлено забегали, будто у стен вокруг него были уши, будто камень мог его слышать. Он колебался и дергался, перепуганный насмерть, но Рудо прекрасно знал, что если перед испуганным загнанным в угол зверем открыть единственный свободный путь, он бросится туда, даже если будет знать, что обречен. Инстинкт жизни преодолевал ужас смерти, таков был закон. -      Ты чувствуешь, как здесь жарко, наездник? – Фризз подступил к Рудо вплотную, заглядывая ему в глаза снизу вверх с жадным полубезумным ожиданием. – Чуешь, как раскалились стены, как тяжело дышать? Так не было раньше. Жар глубин растет. Сердце Камня разогревается, Мата Земная зашевелилась. Скоро она изрыгнет наружу свою ярость, и тогда здесь не останется ничего живого. Ее кровь зальет все тоннели, сожжет дотла сам камень, превратив его в алую массу, а вместе с ним – и всех нас. – Глаза его бегали все быстрее в лихорадочном страхе. – Нам надо уйти отсюда как можно быстрее, наездник. Мы должны уйти, иначе мы погибнем. -      Ну так уходите, - удивленно отозвался Рудо. – Разве же кто мешает вам это сделать? -      Уходите?! – рявкнул гном, а затем вдруг расхохотался визгливым смехом безумца. – Куда нам уходить? Поганые эльфы разрушили все наши королевства, одно за другим! Они жгли, вырезали и разрушали все, что мы создавали, пока не загнали нас сюда! И если мы попытаемся выйти отсюда – они перебьют нас всех, до единого! -      Ты поэтому решил захватить Латайские горы? – пробормотал Рудо, начиная понимать и видеть картинку в целом, каждая деталь которой неторопливо занимала отведенное ей место у него в голове. – Ты уводишь их туда от катаклизма? Но почему туда? Разве же там Мата Земная не достанет вас? -      Там Источник, - облизнув губы кончиком языка, буркнул Фризз. Он смотрел в пространство перед собой, взгляд его остановился, но зрачки при этом дрожали в глазах, и выглядело это страшно. – Вблизи Источника безопасно, пространство и время искажаются в аномалиях вокруг него, безумие Земной ярости не страшно там. -      И ты хочешь, чтобы Дракон дал тебе и твоему народу часть своей крови, чтобы вы могли там жить? – продолжил Рудо, чувствуя сострадание. Сегодня это чувство было с ним и было таким мощным, таким огромным, заполняющим всего его. Сострадание к сломленным, испуганным, томящимся, отчаянно сражающимся за свою жизнь. -      Я спасаю своих детей, - Фризз посмотрел Рудо в глаза, и зрачки его перестали дрожать. – Я даю будущее своему народу. -      А зачем тебе тогда союз с Сетом? – спросил Рудо. Что-то изменилось в глазах гнома, и Рудо внезапно ощутил, как понимает, понимает все от начала до конца, и это было так просто и так ужасно одновременно с этим! – Анкана должны были захватить для тебя Источник, отбить его у ильтонцев, потому что сам бы ты не смог. – Отчаянье в глазах Фризза стало для него лучшим ответом. – Ты был вынужден заключить договор с ним, чтобы получить доступ к Источнику и выжить. -      Да, все так! – буркнул Гранитный Кулак, хмуря брови. – Проклятье бездны! – он плюнул себе под ноги, кривясь от омерзения. -      Но почему ты не попросил помощи? Почему не обратился к Бреготту, к эльфам… - начал было Рудо, но гном перебил его, зарычав от ярости: -      К эльфам?! К каким эльфам?! Тем эльфам, что раз за разом отнимали у моего народа его дома, резали и жгли? К лошадникам, которые готовы травить нас голодом, лишь бы нажиться на мастерстве наших рук и получить его подешевле? Нет, наездник! Я не пойду к тем, кто плевал на могилы моих предков! Я не буду просить помощи у тех, кто снова и снова унижал мой народ! -      А ильтонцы? – спросил Рудо. – Они же миролюбивы и честны. Почему ты не пошел к ним? -      Ильтонцы – огромные неповоротливые ослы, чьи удила держит эльфийская рука! Куда древолюбы скажут, туда ильтонцы и идут. Они не дали бы нам крова! – покачал головой Фризз. -      Но ведь Ренон твой друг… - попытался Рудо. -      Они не дали бы нам крова! – закричал ему в лицо Фризз Гранитный Кулак. А затем подступил на шаг и горячо зашептал, даже не моргая: - Что, пустили бы вас в свои святые земли ваши сестры-анай, коли начался бы голод у вас? Предложили вам руку помощи, поделились бы своей землей? Может и Источником своим дали бы вам воспользоваться? – Рудо промолчал в ответ, прекрасно осознавая отрезвляющую правду, и Фризз мрачно кивнул: - То-то и оно. Никто не отдаст Источник, которым владеет, никто не пустит к нему другого, как бы ни была велика нужда. Я беру то, что могу взять силой, наездник на драконах Ферунг. Я беру то, что даст будущее моим детям. А потому ты возьмешь Дарота под контроль, приведешь его к Источнику и заставишь его напоить своей кровью моих детей. И тогда, возможно, я отпущу тебя и верну тебе твою жизнь. Если ты этого не сделаешь – ты умрешь. Теперь мы друг друга услышали? -      Услышали, государь, - тихо ответил ему Рудо, чувствуя себя оглушенным и утомленным до предела. Узор наконец-то сложился перед ним во всей своей полноте, во всех своих деталях. И пока Рудо не мог ничего иного, кроме как смотреть на него и осознавать его целиком, от начала и до конца. -      Тогда пошли, - буркнул Фризз и первым принялся карабкаться по ступеням в сторону дворца. Все вокруг происходило теперь как во сне, и Рудо чувствовал себя таким же – проснувшимся внутри своего собственного сна. В самом центре трагедии, которую он не мог остановить, как бы ни хотел это сделать. Да и было ли теперь у него моральное право эту трагедию останавливать? Если речь шла о выживании целого народа гномов, которого в противном случае ждало уничтожение. И можно было сколько угодно рассуждать о том, как поступил бы он сам в такой ситуации. Как он пошел бы за помощью к эльфам, а коли те не согласились бы помогать – ко всем, к кому только мог обратиться. Как он поступил бы в этой ситуации, как следовало бы поступить с его точки зрения – здесь и сейчас никого не интересовало, как и все его морализаторские рассуждения о гуманности и взаимопонимании. Гуманность существовала лишь в головах людей, и Рудо почти слышал, как хохочет огненным ревом прикованный к полу Дракон внутри него самого. Гуманность была уделом мира, далекого от войн, сытого, разленившегося от летнего полуденного зноя, в котором не нужно было бороться за свою жизнь в грязи и поте. Гуманность существовала тогда, когда кто-то другой делал за тебя грязную работу по локоть в дерьме, покупая тебе время на пустые разглагольствования. Посреди этой черной ночи лишенный возможности двигаться и выбирать лежал Рудо и думал о том, что гуманность была так же бессмысленна, как надежда на бессмертие. Ибо и тем, и другим люди кормили друг друга лишь для того, чтобы спастись от правды. И правда сейчас смотрела на него, обнаженная, уродливая и страшная. Чтобы выжил народ гномов, должен был умереть Дракон. Гномы помогли Сету потому, что эльфы и люди обращались с ними, как с врагами. В этом уравнении не было ни хороших, ни плохих, только правда. Только последствия поступков и ответственность за них. А еще в нем был Рудо. И единственное действие, которое он мог сейчас сделать – дотянуться туда, до того парня по имени Хуго Скьяви, передать ему все, что он узнал сейчас. Он мог лишь это, но там, по ту сторону Тьмы, существовали и другие люди, которые могли что-то еще. Быть может, его надежда была такой же глупой и бессмысленной, как и он сам, но она была, и была единственной, что он мог использовать. Это тоже было очень сложно, и в последние дни у него не получалось, сколько бы он ни пытался выйти на контакт с Хуго. Сколько бы ни искал его, ни бился, а все никак не мог нащупать это ощущение влажных сырых мхов и дождливого осеннего дня. То ли Хуго был занят чем-то, то ли слишком волновался, чтобы Рудо мог ощутить его самого и различить среди тысяч живых существ, наполняющих мир. Но сегодня время было безжалостно к нему, и сегодня время вынуждало его, потому что заканчивалось. Рудо чувствовал эту кульминацию каждой своей клеткой. Узор сложился вокруг него, узор требовал действия, отсутствие которого стало бы фатальным. Он потянулся сквозь пустоту, камень и собственное отчаянье туда, под солнечный свет, в края ветра и свободы. Он тянулся и тянулся, с силой прорываясь сквозь неподатливую черную скалу, сквозь пылевые вихри, сквозь проливающиеся дождем облака и солнечный свет. Над огромной бескрайней равниной, над пылью, надо рвом… …Над пиками гор, над бескрайней равниной, Над пеной морской и рычащей стремниной, В лучах победившего полночь утра Несутся победною песней ветра… Рудо вдруг засмеялся, захохотал внутри самого себя, когда что-то нежно-нежно тронуло струны его души. Он знал эту песню, эту волшебную песню своего детства, которую пели и пели по всему Эрнальду сотни голосов после того, как герои из-за Семи Преград принесли Царю Небо вести о закрытии Черного Источника. Почему он вспомнил ее именно сейчас? Зеленый мох, прохлада дышащих дождем камней. Листок земляники, венчанный круглыми алмазами капелек воды. Хуго! Ты слышишь меня? Я здесь, я принес вести! Удивление, похожее на вспышку света, расширяющуюся среди сумрачного вечера. Лучи солнца выхватывают их темноты дрожащую от прикосновений воздуха паутинку, заливают ее радужными отсветами. Радость. Я слышу тебя, Рудо. Что с тобой? Что происходит? Я не знаю, как много у нас времени сейчас. Потому слушай внимательно! Он не стал обликать свои мысли в слова на этот раз, не стал пытаться передавать их последовательно, убеждаясь в том, что Хуго на той стороне услышал его именно так, как следовало. Он просто распахнул перед ним самого себя, как распахивают окно в раннее утро, позволяя ему увидеть все. Ночь, недвижимость, страх и отчаянье. Золотого Дракона на цепи. Маленького испуганного до смерти гнома, движимого желанием выжить. Анкана, захватывающих Серый Источник. Тоннель, что прогрызал насквозь гору в его сторону, гномов, облаченных в броню и собирающихся на войну. Половодье образов текло сквозь него неостановимой рекой точно так же, как текли совсем недавно Драконьи мысли, и Рудо отстраненно поражался тому, что теперь он мог все это. Он мог выдержать разговор с существом, существовавшим с самого начала Времен, существом, что само было Временем. Он мог говорить на расстоянии с теми, кому хотел передать часть себя, передать важность того, что он знал и понял за это время. Он мог проживать Тьму и смотреть сквозь нее и мог принимать ее, как часть себя, как вещь, которую больше не надо было бояться и не надо было отрицать. Пройдя сквозь смерть, он обрел себя самого. Возможно, всего этого было так много для Хуго, что связь с той стороны дрогнула, заколебалась, будто огонек свечи, попавший под дыхание сквозняка. Рудо посмотрел на самого себя со стороны, посмотрел, все ли показал, и когда в ответ пришло ощущение удовлетворенности, закрыл свое сознание, свернул его назад. Последним, что еще осталось направленным на Хуго в этот момент, был вопрос. Его даже не нужно было формулировать, достаточно было того, что он существовал. Я понял. А теперь смотри ты. Мир перевернулся, и перед Рудо распахнулось нечто, от чего он потерял дар речи. Он будто опрокинулся головой вниз в зеленые воды напоенного солнцем океана, глядя на то, как танцуют вверх тормашками перед ним диковинные создания глубин в ритме незнакомом и чарующем, музыки, которой он никогда не слышал доселе. Столько было в этой песне! Боль, похожая на ожоги от коснувшегося кожи раскаленного клейма, искажающая алыми отсветами картину солнечного дня над весенним Хлаем. Змеи, сворачивающиеся в кольца, грызущие человеческое сердце, впрыскивающие в него свой яд. Сердце, алое сердце, приобретающее на глазах бордовый жуткий цвет распухшей гнилой раны, которое вдруг взрывается золотом, и это золото так красиво, что слезы наворачиваются на глаза. И это золото течет по венам, превращая тело своего носителя в фарфоровую чашу, перевитую золотыми узорами света. Рудо видел его всего и впервые в жизни видел целиком и полностью от начала и до конца в непобедимом обнажении уязвимости, перед которым любые цепи, оковы и мечи падали и рассыпались в труху. Рудо видел все то, что видел он своими моховыми глазами по ту сторону бескрайних равнин и пылевых ветров. Женщину-стахати в шатре отца Рудо на развалинах какой-то крепости. Гринальд с черной тенью за спиной, против которых поднимались объятые золотым светом анай и вельды. Хаянэ, тревожно сводившую к носу свои брови с изломом, склонившуюся над картой, по которой двигались маленькие человечки – армии свои и чужие. Одним огромным взглядом Рудо охватил все это, а затем моховое окно перед ним захлопнулось, и его отбросило назад, в темноту. Он лежал на камне навзничь и где-то рядом с ним в этой темноте точно также лежал Хуго. Между ними тянулась тонкая ниточка, легкая, как раскачиваемая ветром паутинка, крепкая, будто стальной канат. Они слышали друг друга в этой темноте. Как ты думаешь, как скоро гномы достигнут Источника? Сколько у нас времени? – спросил в этой тишине голос Хуго у него в голове. Я не знаю, честно признался Рудо. Фризз очень спешит. Я думаю, уже скоро. А что потом? Гномы нападут на земли Бреготта? Понятия не имею. Но мне кажется, что нет. Фриззу нужен не Бреготт, а убежище от наступающей лавы. Ты уговоришь Дракона помочь ему? У меня нет выбора. Если я этого не сделаю, гномы погибнут. Хуго лежал рядом, и Рудо чувствовал, как он дышит. После столь долгих дней одиночества это ощущение было бесценным. В темноте, что окружала его, беспросветной и черной, медленно и надежно билось рядом чье-то сердце, заставляя чьи-то легкие вдыхать и выдыхать воздух. В этом была истина, которую Рудо сейчас пил огромными глотками. Истина живого. Я передам им все, что ты мне рассказал сегодня. Рудо видел мягкий зеленый мох, который нежно ласкали последние лучи закатного солнца. Спасибо. Хуго исчез, связь ввернулась сама в себя, тишина и ночь со всех сторон обхватили и спеленали Рудо. Он выдохнул, расслабляясь всем телом и принимая их как старых знакомых и дорогих друзей, что пришли сюда убаюкать его. Он сделал все, что было в его силах. Он сделал все, что мог. Узор сложился.