Танец Хаоса. Новое время

      Нитей было так много, так сложно было их держать! Скользкие, будто и впрямь живые змеи, они так и норовили выскользнуть из ее пальцев, а порой и выскальзывали, и все приходилось начинать сначала.       Хэлла чувствовала, как нарастает напряжение: ее внутреннее напряжение, напряжение нитей в ее руках, напряжение этого места, которое будто бы раскалялось вокруг нее. Чем глубже она запускала пальцы в песок времени, выискивая там необходимые ей части, тем сильнее это время нагревалось.       Краем глаза она замечала, как течет песок. Если раньше, когда она только попала сюда, он едва двигался, медленно перемещаясь в одном ему известном ритме, то теперь это движение можно было уловить глазом. Медленно ползли мимо нее барханы мгновений, пересыпаясь сами в себя. По ним бежала едва видимая глазу рябь, будто ветер пустыни начал подниматься и тревожить волны. Свет тоже как будто стал ярче. Песок под ней мягко светился, перемещаясь и колеблясь, и его свечение постепенно нарастало, отчего окна в стенах вокруг нее слегка потускнели. Так бывает, когда лежишь на солнце, подставляя ему глаза, и в конце концов его свет становится таким интенсивным, что все краски мира тускнеют и выцветают, обращаясь в тени.       Она плела и соединяла, искала, ощупывала, пробовала. Какие-то нити, которые она друг на друга накладывала, даже не могли соприкоснуться, сколько бы она ни пыталась их переплести. Другие наоборот мгновенно слипались, стоило лишь их отыскать. Некоторые она находила в других – приплетенными к ним намертво или едва вьющимися рядом. Другие приходилось искать по наитию, запуская руку в песок и нащупывая, нащупывая, что же будет дальше.       Нити Миланы и Торвина дрожали раскаленными прутьями, стоило их поднести друг к другу, но неохотно сплетались вместе, ровно гудя, будто медленно перелетающий с цветка на цветок шмель. Нити ильтонцев, которых она даже не знала, но которые нужны были в этом узоре, искрили и кололи пальцы неохотой контакта, однако некоторые из них подходили. Хэлла чувствовала собственное напряжение и усталость, внутреннее утомление, какое бывает, когда долго бьешься над головоломкой. Она искала, плела, искала, плела, и в конце концов в какой-то момент все получилось.       К тому моменту в ее руках был звенящий от напряжения и посверкивающий молниями клубок. Будто живое сердце дрожал он в ладони, так тяжело было его удерживать! И когда она наложила последнюю нить, он выскользнул из ее пальцев, упал в песок перед ней и засверкал, будто солнце.       Хэлла охнула, вглядываясь в получившийся узор. Живое сердце билось в его центре, сплетенное из золотых нитей, лежа на поверхности песка. С каждым ударом оно вспыхивало, будто внутри загорался маленький светоч, и его пульсация заполняла окружающее пространство бесшумным ритмом. И как только этот узор сложился, перед Хэллой открылось окно в пространстве.       Она охнула, взвизгнула от неожиданности и радости, прижала ладони к губам. За окном перед ней в тускло освещенной пещере лежало ее собственное тело, а над ним склонялась Милана, шепча что-то успокаивающее, касаясь ее щеки теплой ладонью.       -Миланочка! Я здесь, Миланочка! – закричала Хэлла Натиф, смеясь и едва не плача, отражению перед собой, но ничего не произошло. Милана просто сидела рядом с ней, гладила ее лицо и что-то шептала. Милана не слышала ее.       -Так, мне надо проснуться! – забеспокоилась Хэлла. Но как это можно было сделать?       Она попыталась вспомнить, как попала сюда: через долгое погружение в себя, в Колокольчика, в точку контакта между ними в малхейн. Но сколько бы сейчас ни пыталась повторить это, а ничего не получалось. У нее здесь не было тела – значит, не было и малхейна.       Она принялась щипать себя и тереть руки – Наставники учили, что так можно вернуться в тело, даже в глубоком трансе. Но ничего не происходило. Она вскочила и несколько раз подпрыгнула, даже упала навзничь в песок с силой, но это не вернуло ее туда.       -Колокольчик! Что мне делать? Как мне поговорить с ней? – закричала она, запрокинув голову вверх, и глядя туда, в медленно плывущую вверху черноту, в которую закручивались стены с бледными мирами по ту сторону.       Никто не ответил ей. Ничто не шевельнулось. Пески времени медленно текли мимо, и она сидела в самом центре их, одинокая и никем не услышанная.       Хэлла вдруг ощутила это всем телом – здесь она была одна. Никого и ничего больше. Ни других людей, ни других душ, ни духов, ни существ, никого. Только она и огромный змей, что медленно вращался по кругу, пожирая собственный хвост.       Это одиночество было таким огромным и таким всеобъемлющим, что Хэлла замерла, обхватив себя руками. Черная бескрайняя вселенная окружала ее, одинокая и молчаливая. Лишь она одна, маленькая живая теплая песчинка посреди огромного ничто. Лишь она одна без голоса, без власти, без силы. Без возможности контакта.       -Ох… - тихо выдохнула она, бессильно опуская руки и глядя в окно перед собой, в котором Милана звала ее и не могла дозваться.       Она создала это окно, чтобы поговорить с ней, чтобы посоветоваться с ней, чтобы вместе начать делать что-то, но ничего не получилось. Вернее получилось, но не то. Милана действительно пришла на ее зов, но дальше ничего не происходило.       -И что теперь? – одними губами пробормотала Хэлла, глядя на свое отражение по ту сторону.       Что она могла делать теперь? Ведь она все сделала, все, что могла. Все, что смогла придумать. А придумала она только попросить помощи в том, чтобы что-то сделать. И даже эту помощь она получить не смогла.       Внутри защемило от собственной бесполезности. Она ощутила, как слезы бегут по щекам, обидные, горючие, горячие слезы. От нее опять не было толка. Как и всегда от нее не было толка.       Руки и ноги наполнились бессилием, и она просто легла в песок рядом с мерцающим золотым сердцем, которое продолжало стучать, медленно тускнея. И толку, что она оказалась Столпом Мира? Толку, что могла плести время? Толку, что ее Защитником был сам Талуга, Вседержитель Миров? Если сама она при этом не знала, что ей делать.       А что ты хочешь сделать? – тихо прошептал внутренний голос.       -Я хочу сделать так, чтобы освободить Колыбель от Анкана, - всхлипывая, пробормотала Хэлла Натиф. – Я хочу сделать так, чтобы война в Латайе закончилась, чтобы война в Бреготте закончилась, чтобы мы победили, чтобы все остались живы…       Поток слов прервал поток слез, застивших взор. Она обхватила себя крепко-крепко, плача и понимая, как глупы были ее мечты, как бессмысленны. Никто не мог остановить войну. Никто не мог отвратить смерть. Никто не мог остановить время. Никто не мог изменить время.       Разве?       Серебристый змей внезапно возник перед ее глазами. Длинный, четырехлапый, усатый, будто донный сом, он извивался под поверхностью песчаных волн, танцевал в их ритме. Хэлла засмотрелась на него, слыша тихий-тихий звон, будто маленьких колокольчиков, которыми он баюкал ее в детстве. И поняла, что так звучала тишина, так звучало само время в момент, когда человек замирал и останавливался вдруг, слыша его по ту сторону собственных ушей. Свое время в своей тишине.       Змей вдруг изогнулся и хлестнул хвостом.       Песок перед Хэллой дрогнул, взорвался изнутри, посыпались во все стороны светящиеся песчинки. А среди них возникла нить. Просто золотой кончик нити, торчащий из песка прямо перед ее носом.       Хэлла мгновение таращилась на эту нить, не понимая, что делать дальше, а затем охнула и схватила ее. Мыслеобразы наполнили ее голову, взорвались перед ней открывшимся окном, за которым…              Темная пещера, освещенная огненными всполохами, идущими откуда-то снизу. Грубая лестница прорублена в камне, опускается вниз. На ее нижних ступеньках сидит Рудо, обхватив руками колени. Он говорит, говорит с кем-то, кто лежит перед ним, и его слова – это не слова, это песня, музыка, льющееся многоцветием нот полотно, что меняется, течет, обволакивает все. А тот, кто лежит перед ним, слушает эту песню, пьет ее, как пьют обреченные на смерть от жажды редкие капли дождя, иссыхающие на кончике языка. Этот кто-то – дракон, огненный пылающий дракон, закованный в железо и прибитый к камню пещеры.              С громким криком Хэлла вырвалась из видения, тараща глаза и пытаясь отдышаться.       -Рудо! Это был Рудо! Он с драконом! Почему он с драконом? Как он связан со всем этим?       Что-то взметнулось внутри нее, чуткие любопытные пальцы побежали по нити, ощупывая ее, и с каждым касанием она узнавала историю. Гномий город, затерянный во тьме пещер, дракон, схваченный и истязаемый так давно, что почти потерял разум. Страх Фризза Гранитного Кулака, его звенящая сталью воля, подчиняющая себе весь город и Рудо. Рудо, сбрасывающий с себя его власть. Рудо, принимающий решение помочь дракону, помочь Фриззу, помочь этому полнящемуся ужасом и отчаяньем краю, помочь самому себе.       За мгновение она прочитала все, что случалось перед ней во времени во тьме пещер, случалось до этого мгновения. Охнула от того, как все складывалось, как все сплеталось в один узел.       -Ты тоже идешь в Колыбель вместе со всем народом гномов и драконом. Ты тоже идешь туда. Туда же идет и Милана. – Руки задрожали, озноб пошел по всему телу. Пальцы потянулись к золотому узлу, что лежал перед ней на песке. – Что будет, если я попробую сплести ваши нити?       Она чувствовала, как пересохли губы, как дрожат пальцы, протягивая нить к узлу Миланы в сейчас. Нити загудели, оказавшись рядом. Нить Рудо раскалилась, обжигая пальцы, обратилась в раскаленное золото. Стоило Хэлле только поднести ее на расстояние ладони к узлу сейчас, как нить выскользнула и упала на песок, проявившись яркой лентой, сверкая. Она не исчезала почему-то, хотя обычно нити исчезали, стоило им коснуться песка. И она не извивалась и не двигалась, в отличие от всех остальных, будто заняла отведенное ей место.       -Я поняла! – выдохнула Хэлла, чувствуя, как озарение сотрясает все тело, как воздух начинает проходить ее всю насквозь, будто она была распахнутым окном в утро. – Я поняла, это головоломка! Это узор, который я должна собрать! Я должна собрать вас всех в Колыбели. В одно время! В одно мгновение! Всех, кто должен там оказаться, чтобы узор сложился!       Руки задрожали, дыхание перехватило от восторга и страха одновременно. Сколько нужно было узелков, сколько нужно было нитей, чтобы все встало на место? Сколько нужно было собрать мгновений, чтобы они оказались в одном здесь и сейчас?       Страх взметнулся вверх серебристым хвостом, ударил по горлу.       -Я справлюсь, - твердо проговорила Хэлла, заставляя себя поверить в эти слова. – Я справлюсь и я смогу.       Она поднесла ладони к песку и принялась искать. Должны были быть еще нити. Должны были быть пересечения, которые сложат узор в одно целое.

***

      Тьма больше не была пустой для него, тьма была полной, и Рудо вглядывался в нее в поисках ответа. Этот ответ был самым важным и значимым из всего, с чем он сталкивался в жизни. Этот ответ был его ответом. Будто долго и кропотливо собирал он одну огромную головоломку самого себя, выкладывая по кусочку, прикладывая каждый на свое место, старательно склеивая их друг с другом. И вот остался самый последний кусочек, самый последний ответ, который он должен был найти, обрести и присвоить, чтобы стать… кем? Самим собой? Новым самим собой? Он не знал еще. Он был так близко, плотную, но все еще не знал – потому что не знал ответ.       Не было больше контакта с Хуго, он оборвался, и сколько бы Рудо ни тянулся к нему, от того не было толка. Не было контакта больше с Драконом, Дарот отказывался говорить с ним, захлопнув от него створки своего сознания, бросал в него океаны образов и звуков, затапливал цветом, светом и красками, и в какой-то момент Рудо не выдерживал и уходил. Не было больше контакта с Фриззом, он не желал слушать никакие уговоры и объяснения, никакие обещания помощи, предложения найти выход.       Черная стена молчания встала перед Рудо, и он остался с ней один на один.       Он все еще лежал в своей келье, на этот раз запертый, с приставленной охраной снаружи, закованный в железо, но это не тревожило его больше. Он вернул себе тело и власть над ним, и сколько бы Фризз теперь ни надеялся запугать его бездвижием, Рудо больше не боялся его.       Не боялся он и одиночества. Даже если не отвечал Хуго, даже если во всем мире его больше никто не слышал, это не имело значения. Он обрел самого себя в своей тишине и темноте, а значит, он больше не был одинок.       Не боялся он даже Дракона. Как бы тот ни ярился и ни атаковал его, это были лишь попытки защититься от контакта, но они не вредили Рудо. Они были трудно переносимыми, они были болезненными, но не смертельными. Дракон не мог ранить Рудо, потому что ничто больше извне не могло ранить Рудо.       И все это отступало, таяло в Тьме, которой он отдавал все эти теряющие для него значения вещи. Оставалась лишь одна она перед ним. Великая непроглядная Тьма, содержащая в себе все. Рудо смотрел на нее. Рудо говорил с ней. Рудо говорил с самим собой.       Саитри изливалась из трещины в земле, выходя наружу Источником. Этот Источник когда-то создал Драконов, даровав им плоть, а из них – создал макто. Этот Источник был истоком всего, все рождалось в нем, само время рождалось в нем, весь мир рождался из него путем трансформаций. Тогда чем грозило гномам соприкосновение с ним напрямую? Изменением?       Изменения страшили, Рудо знал это как никто другой. Перемены, что приносили с собой непредсказуемое неопределенное будущее, страх любого возможного исхода, ужас перед неправильностью выбора, незнание собственного места и необходимость поиска себя в нем. Изменения страшили, но изменения создавали. Они открывали возможности, прокладывали тропы, предлагали варианты. Они были бесконтрольны, и для того, кто жил лишь контролем, вряд ли мог быть страх сильнее.       Боялся их и Фризз. От них он бежал к надежному ощущению контроля, которое ему давал Источник. Источник был знакомым, Источник был изученным, Источник был единственной известной дорожкой, по которой Фризз мог пройти. Кто-то другой проходил ею до него, значит, она была проходимой, а следовательно - самой безопасной из всех возможных незнакомых путей. Значит, он бросался к ней в надежде, что раз сработало для другого, сработает и для него.       В этом месте рождался парадокс. Страшась изменений, Фризз отчаянно стремился к изменению, но контролируемому изменению, которое он выбирал сам. Оказавшись в этой точке, Рудо внезапно осознал, что восхищается Гранитным Кулаком. Что бы он ни делал, каким бы ни был, он тоже преодолевал свой страх, пусть и таким странным и причудливым для других образом. Он шагал в Источник сам, сам начиная свое изменение, как самоубийца, тешащий себя последней иллюзией, что раз он сам выбирает свою смерть – он может преодолеть весь ее ужас.       -Но ведь все будет не так, - прошептал Рудо. – Ведь все это – последняя иллюзия. И коли так, то в этой последней иллюзии в чем заблуждаюсь я? Я ведь тоже ее часть.       Улыбка освещала мрак его нутра мягким осознанием. Он ведь тоже хотел контролировать, хотел изменить, хотел что-то сделать и как-то помочь. В страхе перед будущим он и сам пытался его отвратить и контролировать, как мог – договариваясь с Драконом, договариваясь с Фриззом, ища возможности.       А быть может, их и не было?       Что-то внутри тихо переменилось, безмолвно изменило свое положение. Что-то установилось иначе, и изменение побежало вперед, протаптывая себе новые тропинки, как пролившаяся вода изыскивает для своих капелек пути, чтобы течь в новое, разбиваясь на ручейки, пронизывая землю в своем стремлении… куда?       -Я смиряюсь, - тихо прошептал Рудо, глядя во тьму. – Я смиряюсь и отдаюсь изменению. Я отдаюсь Тьме.       Выбор был сделан задолго до того, как он осознал это. Выбор был сделан тогда, в покоях Хаянэ, когда она предлагала ему отправиться в гномьи горы в качестве своего посла. Он мог отказаться даже тогда, она не была ему никем, лишь женщиной, обличенной властью, с которой его свела нить его судьбы. Власть ее была чужой, над ним она не имела никакой власти, и он мог отказать ей, но он согласился, потому что выбрал изменение. Тогда он выбрал свое изменение. И коли так, вряд ли стоило сопротивляться сейчас.       Невидимые узы тяжести спали с него, осыпались пылью, и Рудо вздохнул, глубоко, всей грудью. Он должен был войти в Источник вместе с Драконом, потому что такова была воля Фризза. Он выбрал это сам, даже не зная о том, что выбирает, но теперь у него не осталось выбора, а точнее – иллюзии выбора, который уже давно свершился. А раз так, он должен был просто сделать то, что мог. И все.       Должен был сделать это и Дракон. Да, он сопротивлялся и не хотел, он все еще ярился, все еще злился, но выбора у него не было. Как и у Фризза. Ни у кого из них не было больше выбора, была лишь свобода идти в неизвестное, потому что момент решения остался далеко позади. И сколько бы кто из них ни хватался руками за последствия этого выбора – события в моменте, - надеясь контролировать их, а через них – оставшийся в далеком прошлом момент выбора, это ничего не меняло. Все уже изменилось. Теперь настал другой момент – момент действия. Другое время, новое время, принадлежащее действию, но не выбору.       Рудо засмеялся. Ему было легко. Легко было смеяться во Тьме наедине с самим собой, потому что ему этого хотелось. Легко было просто делать, претворять в жизнь, позволять этому быть. Напряжения требовал лишь выбор, в действии его не было. И с этим тоже нужно было смириться, как и со всем в жизни.       Я сделал выбор, став самим собой. Теперь мне просто нужно быть.       В таком случае, что он мог сказать Дароту, чтобы убедить его отправиться к Источнику? Да ничего. Ничего не надо было говорить, нужно было просто делать.       На сердце было легко, когда каменная дверь открывалась с тихим скрежетом, когда ударил в глаза слишком яркий для привыкших к тьме глаз свет. Он улыбался, когда гномы, бросая на него полные напряженного ожидания удара взгляды, расковывали его, чтобы он мог подняться со своего ложа. Фризз ждал его в проходе, маленькая кряжистая фигура, со всех сторон очерченная светом. Черный силуэт на белом фоне, завершенный в своей простоте. И Рудо, оглядев его, ощутил и в нем окончательно и бесповоротно принятое решение. Смирение, пусть это смирение было совершенно иным, нежели его собственное.       Он вышел в коридор на слабых ногах, держа перед собой скованные сталью руки, взглянул на стоящего перед ним гнома. Глаза Гранитного Кулака были ледяными, в них застыла смерть.       -Если сегодня ты не подчинишь себе Дракона, я убью тебя, - просто сказал он Рудо, констатируя факт. Он тоже принял решение, он тоже начал действие, и Рудо встретил это со смирением, так же, как и все остальное, что он ощущал сегодня.       -Договорились, государь, - кивнул он, принимая условия этого соглашения, принимая данность происходящего сейчас. Поразительно, как легко это давалось теперь! Наставало новое время, время действия, и в нем больше не было колебаний. Лишь жизнь, непредсказуемая, плетущая кольца своих изменений жизнь.       Он чувствовал ее каждой клеткой тела, пока шагал следом за Фриззом по ставшим знакомыми коридорам подземного дворца. Чувствовал пальцами ног и стопами, касающимися ощутимо теплого пола, ресницами, ловящими малейшие колебания воздуха, скованными запястьями, которые холодили тяжелые кандалы. Чувствовал собственным сердцем, которое размерено билось в груди, гоняя кровь по слабому, но такому звенящему этой жизнью телу.       Он ничего не мог изменить, он мог лишь быть, он мог лишь делать то, что должен был сделать. И это ощущение казалось таким странным после долгих-долгих времен борьбы за самого себя, за изменение, за право выбирать, право быть и становиться.       Наверное, существовали такие мгновения – мгновения для всего. Мгновения для праздности и отдыха. Мгновения для битв, побед и поражений. Мгновения для муки выбора и трудности неопределенности. Мгновения для принятия и тишины. Их было так много, этих мгновений! Таких разных, таких значимых, разноцветных, разновкусных, существующих для того, чтобы жизнь была вот такой: полной, могучей, глубокой, переливающейся, будто властвующая над цветущей равниной привольная лента реки. И благодаря им и рождалось это ощущение жизни, что звенело в нем сейчас.       Вот и все, Всеотец, думал Рудо, улыбаясь и шагая следом за Гранитным Кулаком навстречу своей судьбе. Я прошел все тропы твои, все уготованные мне испытания, все бездны отчаяния и вершины счастья. Я испробовал все, что ты посылал мне столь щедро, отведал и испил каждого твоего яства, будь оно божественным или ядовитым, будто гной. Я стою на своей дороге крепко, двумя ногами, Всеотец, и я принимаю все, что ты пошлешь мне. Потому что теперь я могу это выдержать.       Перед дверью в пещеру Дракона Фризз остановился и обернулся к Рудо, глядя на него темным и тяжелым взглядом. Он ничего не сказал, просто отпер засов и отворил ее, и Рудо в лицо пахнуло сухим жаром, вонью, запахом потрескавшегося камня. Запахом времени, которое настало для него.       Не оборачиваясь больше, он шагнул вперед и принялся спускаться по ступеням.       Как и в предыдущие дни, атака началась сразу же.       На мгновение перед внутренним взором зажегся глаз с вертикальным зрачком, выпрямилась во весь рост змееподобная фигура. А дальше на Рудо обрушивался шквал образов, красок и звуков, стремящихся сломать его, развалить на куски, разорвать. Все происходило ровно так же, как и в предыдущие недели, разница была лишь в том, что сегодня он не боролся. Сегодня он принимал.       Ноги медленно застучали по ступеням вниз, слабое тело покачивалось, пока он с трудом сохранял равновесие, то и дело приваливаясь плечом к стене, чтобы не рухнуть навзничь. Глаза его почти ничего не видели. Перед ними взрывались всполохи невиданной красоты и интенсивности, цвета мешались так быстро, что он не успевал их зафиксировать, образы топили его под собой, будто с ревом несущаяся с гор лавина, увлекающая в свое бешеное нутро все, что попадается по пути. Уши его оглохли от рева и визга, от треска, крика и грохота, сменяющих друг друга так быстро, что барабанные перепонки мелко задрожали, грозя лопнуть от перепада вибрации в любой миг. И сквозь все это проступало вертикальное окно, глядящее на него с ненавистью.       Я принимаю все.       Макто тоже делали так, когда отбивались в момент первого контакта. Не с такой интенсивностью, конечно, далеко не все. Некоторые просто рычали и отбивались, вполне физически без помощи тонких тел. А другие насылали на своего будущего наездника мороки – расплывчатые образы, отпечатки чувств, стремясь отпугнуть его контактом с собой. Да, сопротивление макто походило на свечу рядом с ревущим лесным пожаром сопротивлением Дракона, но природа у него была такой же, а значит, и работать с ним Рудо мог теми же методами, что и с макто.        Он распахнул свою грудную клетку, сбросил с себя все оковы, все защиты, все фильтры, что до этого удерживали лавину драконьего сознания в стороне от себя. Он был будто младенец, впервые глядящий на белый свет. Он был будто обрушившаяся плотина, принимающая в себя бушующую реку. Он был всем и ничем, он был.       Образы усилились, как и звуки. Дракон швырял в него сейчас все, что было в его распоряжении, вкладывая в это всю свою силу, опрокидывая на него самого себя целиком, все силы вкладывая в свою атаку и от этого – также обнажаясь. Теперь он проступал перед Рудо в своем истинном облике, медленно выплывая из сумерек собственной ярости. Высокая змееподобная фигура. Тонкие руки, тонкие очертания тела, переходящие в длинный хвост, тонкие черты лица, так напоминающего змеиную пасть. Вертикальные глаза, глядящие с ненавистью, глаза полные пламени. Бронзовая чешуя вместо кожи, отливающая огненными всполохами, светящаяся изнутри. Он встал перед Рудо в полный рост, а Рудо встал перед ним.       Я принимаю все.       Дракон обрушился на него, заваливая его собственными чувствами. Яростью раздираемой жаром глубины, ледяным презрением горных пиков, ненавистью столь черной, что свет мерк рядом с ней, жестокостью столь белой, что ночь выцветала в ее присутствии. Он стоял перед Рудо и бил его самим собой, изливал на него все свое бесконечное время, все вечности, принадлежащие ему, всю мощь, которой когда-либо владел. И Рудо принимал все это.       Я принимаю тебя, Дарот, в себя целиком и полностью. Я принимаю тебя своим Драконом. И отдаю тебе себя как твоего наездника.       В последний раз Дракон в ярости ударил его последней своей вспышкой, а затем все прекратилось.       Рудо с трудом осознавал себя, медленно, очень тяжело, возвращая себе тоненькую ниточку связи с собственным телом. Кажется, он упал на ступени, ударившись о них спиной, и теперь позвоночник угрюмо ныл, отмечая место удара. Что-то текло по его лицу. Рудо поднес к нему дрожащие руки, стер с кожи пот и разводы красного. В носу и ушах саднило. Язык во рту не двигался и был сухим, как щетка. Глаза почти ничего не видели, зрение медленно возвращалось к нему, отдавая ему обратно темные стены пещеры, алые огненные сполохи внизу, под ним.       Что-то горело в его груди, от этого было тяжело дышать. Рудо вздохнул, чувствуя, как приподнимаются его ребра, раскаленные, будто иссушенные изнутри вспыхнувшим под ними солнцем. Он знал это ощущение, но куда менее интенсивным, нежным касанием перышка, лаской ткнувшегося в руку кошачьего лба. Теперь оно было подобно ревущей топке. Теперь оно было подобно солнечному горну.       Руки были скованы, оттого он неуклюже и неловко приподнялся и присел на ступенях. Потом с трудом встал на ноги, качаясь из стороны в сторону. Подковылял к краю ступеней, выглянул вниз.       Внизу лежал Дарот, вывернув голову набок и глядя на него. Огромный вертикальный глаз раскрылся среди бронзовой чешуи и смотрел на него. Он больше был не внутри головы Рудо, теперь он был снаружи.       -Здравствуй, Дарот! – прохрипел Рудо, начиная ощущать соленую кровь на внутренней поверхности губ. – Меня зовут Рудо, и я – твой наездник.       Дракон рыкнул на него, угрожающе, но тихо, испустив узкий усик огня сквозь безгубые челюсти, опустил голову, краем глаза продолжая наблюдать за ним. Рудо медленно пошел по ступеням вниз, сосредотачивая все силы на том, чтобы не покатиться кубарем. Первый контакт с макто нужно было закрепить прикосновением. Его нужно было коснуться.       Он не понимал, как дошел, тело почти не повиновалось ему. Дракон предостерегающе рычал, не отрывая от него огненного взора. Теперь за ним следили уже два глаза, янтарно-алые, с кипящим пламенем внутри. Рудо любовался им, пока приближался. Его огромными острыми клыками, его рогами, покрывающими голову и плавно уходящими гребнем на спину. Его копьеподобными когтями, от которых в полу остались глубокие борозды. Его чешуей, непробиваемой, переливающейся светом и пламенем. Его силой и его красотой, его уязвимостью и мощью. Рудо не мог оторвать от него глаз.       В молчании он спустился на самое дно пещеры и пошел к Дароту, протягивая ему скованные руки. Дракон подобрался, угрожающе затряс головой, втягивая в себя воздух, будто собирался изрыгнуть на Рудо пламя. Только не сделал того. Рудо встал перед ним во весь рост и поднял руки. Янтарные глаза смотрели в его душу, топка бушевала в его груди. Огромный бронзовый нос медленно-медленно опустился вниз, выдохнул облако смердящего гнилью дыма. А затем мягко коснулся его руки.       Рудо засмеялся, чувствуя, как слезы выступают на глазах, как текут вниз по щекам, промывая дорожки в размазанных по лицу поте и крови. Под ладонями было теплое. Непробиваемое, вечное, всесильное и такое теплое! Он огладил как мог бронзовый нос, провел ладонью по клыкам, что были больше его руки, любуясь каждым изгибом. Вскинул взгляд к янтарным глазам.       -Ты красивый, Дарот. Ты такой красивый!       Дракон фыркнул в ответ, миролюбиво и грозно одновременно. Глаза смотрели на Рудо, и взгляд у них был странный. Змеиный, остановившийся и неживой с одной стороны, с другой – осмысленный, будто у человека. Дракон больше не говорил с ним, и Рудо знал, что так будет. Теперь Дракон был внутри него, и ему не нужно было говорить с ним, чтобы знать, что он хочет сказать.       -Я сделаю все, чтобы уберечь тебя, - тихо пообещал он, отступая на шаг от Дракона и глядя ему в глаза. – Видишь, мы оба с тобой пока скованы и оба пленники. Но как только мы попадем к Источнику, это закончится. Ты вернешься туда, где был создан, вернешься к своей Бездне, и я приду туда вместе с тобой. – Дракон дохнул жаром, мотнул головой. Рудо пожал плечами: - Я не знаю, что произойдет с нами дальше, после этого. Может быть, мы оба погибнем. Может быть, станем свободными. Я не могу предсказать будущее и не могу обещать тебе ничего. Я лишь сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь тебя в грядущие дни. А ты – сделаешь все, чтобы уберечь меня. Ибо теперь мы приняли друг друга.       Дракон вновь рыкнул, осторожно приблизил голову к Рудо, ткнулся в него совсем слабо, но с такой силой, что Рудо едва не упал. Рассмеявшись, он вновь огладил бронзовую чешую его носа. А потом развернулся и тихонько поковылял вверх по ступеням извивающейся лестницы. Дело было сделано. Он исполнил свою часть обещания.       Фризз ждал его по ту сторону двери, сцепив руки в замок за спиной и расхаживая по коридору. Он с ожиданием обернулся к Рудо, поднимая брови.       -Сделано, государь, - устало сообщил ему Рудо. – Я взял его под контроль.       Гном ничего не сказал, просто закрыл глаза и на мгновение привалился к стене, словно силы оставили его. Сострадание поднялось в усталой груди Рудо. За эти дни он успел по-своему привязаться к Фриззу, узнать его, понять его, суметь взглянуть на мир его глазами, пусть и был его пленником. И даже несмотря на угрозы смертью, даже не смотря на муки, которым его подвергал гномий царь, все равно сострадал ему в некотором роде. Фризз боролся за будущее своего народа, и Рудо мог понять – как это. У него тоже была семья когда-то, и он потерял ее.       Встречу ли я тебя в Источнике, Ашива? Он не знал ответа на этот вопрос. Не знал, хотел ли этого или нет теперь. Что-то изменилось в Рудо, он стал другим теперь, он чувствовал это. Тьма изменила его, призвав к себе, а теперь отпуская на волю, и он не был уверен, кем же выйдет на поверхность с другой стороны Источника. Хажу-Сказитель вышел немым и искалеченным, но он обернулся в последний момент. Если я буду смотреть только вперед, что будет?       -Нужно-то было всего лишь пригрозить тебе смертью, - хрипло пробормотал Фризз Гранитный Кулак, улыбаясь краем губ.       -Ты и раньше угрожал, государь, только это не больно-то помогало, - пожал плечами Рудо в ответ.       -И что изменилось теперь? – ледяные глаза Фризза открылись, внимательно следя за Рудо. Они показались ему вдруг куда более напряженными, чем раньше. Куда более злыми. – Уж не уговорились ли вы друг с другом против меня?       Рудо вздохнул, чувствуя сожаление. Что ж, не все дороги кончались чудесами, не все истории завершались хорошим добрым концом. Да, они нашли контакт с Даротом, но могло случиться и так, что контакта с Гранитным Кулаком он так и не найдет до самого конца. Было ли это важным теперь? Имело ли значение?       -Я сделал все, что мог, государь, - спокойно проговорил Рудо, глядя ему в глаза. – Я был честен с тобой от начала и до конца. Я сделал то, что ты хотел от меня. Дракон под моим контролем, и я готов вести его к Источнику по твоей воле. Ты можешь подозревать меня в чем угодно – это твое право. У меня нет сил разубеждать тебя.       -А ты и не разубедишь, - ухмыльнулся углом рта гном, глядя на него с более ничем не прикрытой ненавистью. – Вы – гниль подсолнечная, разлагающаяся с момента рождения. Нет веры ни слову вашему, ни вашим делам. Вы можете лишь предавать и ничего более.       -Как странно, что я стал тебе врагом именно тогда, когда сделал то, что ты от меня хотел, - Рудо посмотрел ему в глаза, чувствуя странное и не до конца понятное ему горе. – Будто ты и хотел этого с самого начала.       -Я бы все равно убил тебя, наездник на драконах, - пожал плечом Фризз, глядя на него с жесткой черствой злостью. – Потому что ты мне враг. Как и все вы, живущие там, в опрокинутом мире. А теперь иди впереди меня.       Рудо подчинился ему, зашагал вперед, чувствуя, как буравит черными глазами его спину подземный царь. Глубокое живое горе овладело им, нежданное, незваное, поднявшееся из глубин его сердца. Так странно, оказывается внутри самого себя он ждал, что Фризз в какой-то момент захочет услышать его, захочет довериться, захочет увидеть, что в мире по ту сторону его дворца существует нечто большее, чем ненависть, страх и жестокость. Что есть другие люди, есть помощь, дружба, взаимовыручка. Что есть принятие, в конце концов, то самое принятие, что сейчас переполняло грудь Рудо драконьей силой.       Прими и его таким, каков он есть. Он желает быть таким – ненавидящим, жестоким, испуганным, - это его право. Он не примет ни веры твоей, ни твоей философии, ни тепла твоего, ни твоей помощи, потому что он выбрал иное. Он в своем праве быть таким, каким он выбрал быть, равно как и ты сам. Чем твоя жизнь лучше его? Чем твои выборы вернее? Для него они такие же бессмысленные, как для тебя – его. И все же, он справляется со своими выборами и живет ими, как ты – своими собственными. Тогда чем он хуже тебя и почему ты его жалеешь?       Сожаление унялось внутри, как унялись и все остальные истории, что раньше так сильно терзали его сердце. Мир медленно расцветал внутри, в покое его сердца, соединенного отныне с пылающим сердцем Дракона. Мир медленно расцветал в нем, и в нем все занимало отведенное ему место, ни больше, ни меньше.