Танец Хаоса. Новое время

      Нити не пересекались. Ей нужно было пересечь их, но они не пересекались. И от этого все внутри ходило ходуном, потому что она не могла подобрать ключ.       Это и впрямь была головоломка. Огромная живая головоломка, разворачивающаяся прямо перед Хэллой, живущая собственной жизнью, имеющая собственный ритм, такая сложная, что у нее голова кружилась, стоило только подумать о том, сколько всего нужно было учесть. Да еще и законов этих дурацких она не знала! Все здесь шло как-то само, и училась она этому тоже как-то сама, и если бы кто спросил ее – как она поняла, что делать, она бы и ответить ему ничего не смогла, только руками бы развела.       Порой внутри к горлу подкатывали слезы обиды и разочарования, слезы жалости к самой себе, трудные, такие злые слезы. Она утирала их кулаком, всхлипывая, оставляя на щеках разводы из мгновений, отстраненно вспоминая свое детство. Так же она когда-то училась писать: некоторые буквы не давались никакой силой, и на них приходилось тратить часы, дни, недели. Так же она училась вязать и шить, и еще делать много всяких вещей, для которых нужно было сконцентрироваться. Плохо у нее с этим было с самого детства, неусидчивая она была, любопытная, легко отвлекалась. И теперь вот это играло злую шутку. Потому что теперь от нее требовалось столько концентрации и внимания, сколько она за всю свою жизнь на учебу не отмеряла вовсе.       -Ничего, я справлюсь, - упрямо шептала себе под нос Хэлла, хлюпая носом и продолжая искать нити. – Я справлюсь, я смогу, у меня получится.       Узор уже вырисовывался. Один узел, с которого она начала, для Миланы, с него начинался долгий путь через время к Колыбели Матери Гор. Другой узел – для Рудо, с которого начинался его путь туда же. Они походили на сердца, что медленно пульсировали вразнобой перед ней на песке, от них в разные стороны бежали тонкие ниточки вен возможных событий, встреч, вероятностей, которые они могли выбрать или нет, каждая из которых вела к своим узлам, своим сочетаниям, своим вероятностям.       Но был как будто еще один узел, как будто еще одна часть, которая имела значение. Ее не было пока на узоре, и Хэлла искала ее, перебирая нити, искала уже давно, все никак не находя. Что-то еще должно было соединить эти нити. Была еще какая-то часть, которая должна была лечь в песок рядом с ними, чтобы от нее потянулись нити, чтобы они связали уже пульсирующие узлы. Что-то, что она упустила, о чем она забыла. Иначе узор не желал быть.       Она пробовала и другие нити. Пробовала нити Аватар – те жгли пальцы так, что до них дотронуться и нельзя было. Пробовала нити других важных Спутников, которых знала – нити Первых Спутниц Гайды Хатор, Идиль-ши Осы, Крол дель Каэрос, - но и они все не подходили. Они были далеко, заняты другим, в этом узоре им места не было. Но кому было? Кто-то ведь был еще очень важный. Кто-то, кого она не знала, кого сразу не распознала по одному касанию, но который был связан со всем этим накрепко. Кто это был?       В сотый раз уже она ощупывала нить Миланы, обратившись в сосредоточение, подушечками пальцев пытаясь ощутить дрожание, возможно иную текстуру, слабое место, фрагмент другой температуры – хоть что-то, что даст ей возможность зацепиться. Она пробовала отдельно выделить нить Гаярвион, но та была частью узора Миланы. Пробовала отыскать нить Магары, но та брыкалась, будто бешеный конь, и не давалась в пальцы.       -Может кто-то со стороны Рудо? Их же двое здесь…       Руки потянулись к нити Рудо, мягко дотронулись до нее, начали лущить. Это было странно и больно, его нить была такой горькой! Каждое касание вызывало образ, и сквозь все эти образы прорастало лицо, незнакомое и никогда не виденное лицо, худое, скуластое, с раскосыми внимательными черными глазами, обагренное болью и любовью Рудо, будто обрамленная кованой рамой миниатюра, какие благородные заказывали на память у художников. Рудо искал этого человека, хоть и знал, что он мертв, искал, будто безумный, не желая смиряться с его смертью, и это было невыносимо. И Хэлла плакала вместе с ним, пока пальцы бежали вдоль его нити, пока она смотрела, как Рудо спускается добровольно в саму смерть, надеясь вырвать его из ее лап. Будто певец из древней сказки о любви, рискнувший поставить все, чтобы вернуть невозвратимое. Смотрела на то, как он постепенно лишается всего – самого себя, своей свободы, своего тела. Как ложится в черный гроб наедине со своей Тьмой, отчаянно надеясь на то, что сможет одолеть то, чего уже давно не было. На то, как принимает наконец необратимость и смиряется.       Это было очень больно и очень красиво. И ей так хотелось обнять его сейчас! Ей так хотелось помочь ему, быть рядом, отогреть, но она не могла. Она могла лишь плести его нить, ища то мгновение, в которое для него расцветет будущее. Ведь его история не могла окончиться здесь, у нее было будущее. Где-то оно его ждало.       Пальцы наткнулись на ниточку, и Хэлла остановилась. Тонкое-тонкое место, крохотная возможность, один волосок, выбившийся из привычного плетения. Он был таким маленьким по сравнению с громадой потери Рудо, что она и не заметила бы его, если бы так внимательно ни вглядывалась. А вот сейчас этот волосок отделился, и когда она подцепила его пальцами, выпал ей в руку отдельной нитью.       Эта нить походила на грубо обработанный лен: неохотный, кусачий, неподатливый, сложный, неповоротливый. Хэлла принялась ощупывать ее, чувствуя в ней мох, туман, осенние леса на склонах гор… Хуго. Его звали Хуго Скьяви, и он был вельдом, одним из приближенных отца Рудо, Бьерна Мхарона. Но почему он был связан со всем этим и как?       Хэлла не знала этого человека, но – знала теперь, когда касалась нити его времени. Боль потери брата, дикость, трудолюбивая молчаливая служба, боязнь людей, острый ум и желание исследовать – все это был он, замкнутый и необщительный, держащийся особняком от остальных из-за вины, что мучила его. Хэлла не знала, что делать с этой нитью. Она просто поднесла ее в нерешительности к двум узорам, принадлежащим Милане и Рудо, просто поднесла, и вдруг…       Оба узора полыхнули золотыми сердцами, нить Хуго вырвалась из ее пальцев, падая посередине между ними, обрастая ниточками вен и нервных окончаний, прирастая к двум узором до нее, занимая свое место в центре. Хэлла дотронулась до нее, ощупывая точки соприкосновения, узнавая их. Понимая отведенное этой нити место. Хуго познакомился с Рудо и начал общаться с ним на расстоянии, установив связь. Хэлла даже взвизгнула от неожиданности, углядев эту связь. Им рассказывали о таком в Школе. Что-то подобное делали Анкана, связывая пары Дочерей и Сыновей Ночи для совместной работы. И анай тоже делали похожее…       С Миланой Хуго тоже связался, образовав узор. Они вместе нашли саитри и женщину стахати по имени Авъялла у Черной Стены.       Хэлла с удивлением смотрела на тонкую ниточку этого ничем непримечательного человека без имени, о котором ничего не узнала бы, потому что он не совершал подвигов, не выкрикивал свое имя в небеса, он просто был и делал, молча тихо служил, но при этом стал мостом между этими узлами. Той линией связи, которую она так искала и нашла. К чему эта нить вела весь узор?       Открытие саитри, открытие связи драконов, макто и стахов. Все благодаря тоненькой незаметной нити, которую она пропустила в первый раз, и которая теперь создавала узор, наполняя его жизнью, когда заняла свое место.       От его нити прямо на ее глазах потянулись, начали расти тонкие колеблющиеся ниточки вен. Хэлла уже видела такие: они, в конце концов, притягивали другие нити и образовывали сердца: ключевые временные точки. Хуго был ключевой нитью, ведущей к узлу Бреготта. Кого можно было положить рядом с ним? Чью нить проявить во времени, чтобы она заняла свое место?       Нить стахати Авъяллы выпала ей в пальцы, жесткая, черная, маслянистая, источающая ненависть и ярость нить. Хэлла пробежалась по ней пальцами, едва касаясь, и почти сразу отдернула руку. Злость и боль пучками молний били ей в пальцы, не давая изучить, не показывая себя. Но эта нить, пульсируя, тянулись к нити Хуго, и когда Хэлла положила ее…       Узел сложился сам, сердце, что запульсировало перед ее глазами, раскрывая свою картинку. Узловой момент, с которого начинался путь, начиналось общение Хуго и стахати Авъяллы. Он запульсировал, притягивая другие нити, требуя эти нити, чтобы образовать узор, о котором она и не думала. Узор Бреготта. Узор будущего для этой части мира, о которой она и позабыла, работая с узлом Колыбели Матери.       Хэлла закусила губу, глядя на свою работу в нерешительности. Один огромный узор для Колыбели, другой – для Бреготта, и узел Хуго посередине между ними. Могла она сразу вязать два варианта развития событий? Могла она сразу создавать два временных узора, если с одним-то билась с огромным трудом?       Но не могла же она бросить Бреготт! В конце концов, Колыбель очищалась ради Бреготта изначально, оттуда начался этот узор. Значит, она должна была заплести и Бреготт тоже.       Теперь работа казалась еще больше, и руки затряслись. Хэлла приказала себе успокоиться, накладывая пальцы на песок времени. Она могла с этим справиться. Она могла построить обе картинки, чтобы сложить общее будущее. Возможности для этого были, пусть и мало. Нужно было их отыскать.       

***

      -Молодец! Ты справился, сынок. Я знал, что ты сможешь, и я горжусь тобой.       Тяжелая ладонь командующего Мхарона легла на плечо, и Хуго ощутил внутри себя мягкую усталую благодарность, поднимая глаза на него.       Командующий тоже выглядел измотанным. Лицо его осунулось, глаза глубоко запали. Последние недели выдались тяжелыми для всех них. Командующий Мхарон готовил Остол Минтиль к взрыву реки, вместе с анай вел работы по расчистке ходов для поворота реки, курировал разведотряды, посланные к истокам Маллавана в поисках врага, находил время и для того, чтобы помогать Хуго в обучении группы вельдов и анай работе с саитри.       Сегодня работа наконец-то была завершена, сегодня последний из диких вельдов ощутил и ухватил саитри, и Хуго наконец-то выдохнул. Больше двух недель он почти не спал, не ел и не отдыхал, почти все свое время уделяя обучению анай и вельдов для удара по лагерю гринальд. И теперь все вверенные ему ученики наконец-то овладели саитри. Они смогли. Все они, справились. И это означало, что одну из трех своих основных задач он выполнил.       Одну из трех. Не маловато ли для того, чтобы гордиться собой?       На этот раз Хуго не стал слушать этот голос. Стоило хотя бы попробовать это делать. Слишком много лет он жил под пятой самобичевания, безжалостно казня самого себя за смерть собственного брата. Саитри помогла ему понять, что это самобичевание не меняло ровным счетом ничего. Иград не оживал от того, что Хуго казнил себя. Зато от того как безжалостно он себя казнил, у него иссякали силы бороться и желание жить. А их можно было потратить и иначе, хотя бы на помощь командующему.       Сейчас каждое его мгновение было на счету, потому что каждое его мгновение приносило пользу. Так стоило ли в таком случае продолжать казниться?       -Что теперь, командующий? – Хуго поднял на Мхарона глаза. Тот поморщился, желваки его на щеках дернулись, когда он сжал зубы.       -Теперь я поговорю с Магарой. Можно начинать подготовку к штурму гринальд. Думаю, она захочет возглавить его, так что временно перейдешь в ее подчинение.       -Как прикажете, командующий, - кивнул Хуго.       За эти недели он провел с Магарой много времени: она хотя бы раз в день да заходила в шатер для обучающихся анай и вельдов. Порой приводила с собой еще сестер, которых разыскала среди своего войска, тех, кто изъявлял желание учиться или обладал необходимой предрасположенностью. Порой приходила сама и присоединялась к урокам Хуго и окружающих его диких вельдов, делясь советами, предлагая оригинальный взгляд со стороны, помогая собственным опытом.       А опыта этого оказалось куда больше, чем Хуго мог представить. Он не так часто до этого контактировал с анай, почти и ни с кем не был знаком, кроме Миланы, а с той не так чтобы и обсуждал их веру или взаимоотношения с Богинями. Магара же в этом вопросе была весьма открытой и с удовольствием делилась собственными знаниями. Она много объясняла, как соединялись анай с Богинями через сердечный центр, как соединялись друг с другом во время зачатия детей, как она лично принимала в себя мощь Милосердной во время битвы с Хивагаром Эвилид, и эти объяснения дали Хуго пищу для размышлений.       Это было важно и для двух других доверенных ему задач: контакту с Рудо и контакту с Авъяллой. И обе эти задачи имели похожую природу, потому что с обоими ими он соединялся через сердечный центр – как анай друг с другом, как наездники вельды со своими макто. Чуть-чуть иначе, разумеется, потому что контакт с макто предполагал отсутствие у макто высокоразвитого сознания и способности к рефлексии. И вот в этой-то инаковости и заключалась загвоздка, над которой он бился так много времени и пока не мог ухватить.       После того, как в его жилы вошла саитри, после того, как он научился ощущать ее в себе, контакт с Рудо почему-то больше не открывался. Сколько бы Хуго ни тянулся к нему, ни стучался в его разум, а все не получалось. Он чувствовал, что Рудо жив, что он существует где-то, но невидимая стена встала между ними, и он не понимал ее природы. Он пытался пробить ее так и эдак, пытался обойти ее, как-то растворить – ничего не выходило. Рудо по ту сторону молчал, и дотянуться до него не было никакой возможности.       Из этого он делал вывод: возможно, контакт с саитри прерывал или перенастраивал все остальные способы контакта. Он изменил Хуго, этот контакт, каким-то образом его преобразовал, и раз так, нужно было понять, каким именно. А поэтому перед ним все еще стоял вопрос: что давала им всем саитри? Что саитри являла собой по своей сути?       Голос командующего вырвал его из задумчивости.       -Ты добился многого, Хуго, за очень короткое время. Ты дал нашему войску стратегическое преимущество. Ты подготовил других диких к контакту с саитри, обучил их ее принимать. Твой вклад в развитие нашей осведомленности и повышения боеспособности позволяет мне предложить тебе кое-что. – Командующий уселся за свой стол и указал Хуго на стул напротив себя. Хуго опустился на него, внимательно следя за Мхароном. Тот сложил руки в замок и посмотрел в глаза Хуго. – Я думаю организовать третий Дом вслед за Черным и Белым, в которых властвуют ведуны. Дом изучения саитри, и я хотел бы, чтобы его возглавил ты.       -Я? – моргнул Хуго. Внутри белым бело разливался шок.       -Да. Ты узнал эту силу, ты ей овладел, ты научил других. Кому как не тебе возглавить тех, кто будет с ней работать?       -Но… Я же не благородный… Я дикий… - залепетал Хуго, с трудом справляясь с собственными чувствами. Волнение захлестывало ему под самое горло, мешая думать.       -Ведуны рождаются и среди благородных фамилий, и среди обычных горожан. Их принимают в Дома по принципу их способностей, а не рождения. Твои способности, Хуго, куда важнее для нашего народа. Ты не просто нашел способ работать со своей дикостью, ты обнаружил еще один способ работать с энергией Источников, с Источником Источников. Ты заслужил это место по праву.       -Я не знаю, что сказать, милорд, - прохрипел Хуго, задыхаясь от волнения.       -Просто согласись, - улыбнулся ему Мхарон. – Ты это заслужил, сынок. И никто лучше тебя с этим не справится.       Хуго опустил голову, чувствуя, как сердце в груди лупит в ребра, чувствуя, как радость, робкая, почти незнакомая, но при этом такая долгожданная поднимается внутри, заполняет его. Так страшно было опираться на эту радость. Так страшно было позволять ее себе чувствовать! Но он позволил.       Что-то случилось в его жизни, чего он раньше не знал. Что-то новое, что-то прекрасное, что-то, в чем его наконец-то оценили, и в чем он сам внезапно оказался нужен. Это потрясло его, осветив все его существо. И этого было так много, что пока он просто не позволял себе прочувствовать все это до конца.       -Я согласен, милорд, - тихо проговорил он, поднимая голову и глядя на командующего. – И я благодарю за эту возможность. И за ваше доверие.       -А я благодарю тебя, - Мхарон улыбнулся и протянул ему руку. И Хуго пожал эту его протянутую руку, совсем как равный, впервые вот так. Голова кружилась от происходящего, от того, с какой скоростью оно происходило. – Я бы хотел, чтобы в ближайшее время ты представил мне мысли о том, как на твой взгляд будет выглядеть Дом Саитри. Что он будет собой представлять. Со своей стороны хочу поделиться своим взглядом на это, если позволишь.       -Конечно, милорд! – выдохнул Хуго.       -Мне бы хотелось, чтобы этот Дом отличался от Черного и Белого. Чтобы в нем было меньше иерархии и духоты, больше жизни. – Командующий вдруг грустно улыбнулся, и взгляд его смягчился. – Ты, наверное, знаешь, что мой брат, Дитр, был Черным ведуном. Он рос в Черном Доме и в конце концов отдал жизнь за нас всех, сразив слугу Сета у жилы Черного Источника в Роуре. Я много лет наблюдал за ним, за тем, как он встраивался в жизнь Черного Дома, как менялся. Я видел, чем ему пришлось пожертвовать, от чего ему пришлось отказаться и что потерять ради того, чтобы соответствовать правилам Черного Дома. – Он помолчал несколько мгновений, комкая желваки на щеках, затем вздохнул и продолжил: - Хвала Иртану, Царем Небо стал Тьярд, и с ним многое изменилось. Когда наступают новые времена, старые правила и традиции становятся удавкой и ярмом для тех, кто вынужден их соблюдать просто потому, что таков закон. Мне хотелось бы, чтобы в Доме Саитри было по-другому.       -И мне, милорд, - кивнул Хуго, чувствуя поднимающееся ликование внутри себя. Голова была легкой-легкой. Что-то дивное сейчас происходило с ним. Что-то необыкновенное.       -Значит, мы друг друга услышали, - кивнул командующий, улыбаясь ему. – Иди отдыхай, сынок. Ты выглядишь усталым.       -Благодарю, командующий, - склонил голову Хуго.       Ноги дрожали под ним, когда он вышел из шатра командующего и побрел куда-то наугад сквозь лагерь вельдов. Голова была пустой и кружилась, и Хуго казался самому себе легким, будто семечко одуванчика, сорванное ветром. Его жизнь менялась, вот прямо сейчас она претерпевала огромное радикальное изменение, коего раньше он и не мог предсказать.       Он трудился, работал, прилагал силу. Он изучал и старался ради самого процесса, потому что тот нравился ему. И вот теперь командующий предлагал ему возглавить вновь создаваемый Дом. Стать равным по уровню представительства другим первым из Черного и Белого Домов. Быть может даже войти в Совет.       Это было так много, что Хуго остановился и согнулся пополам, упираясь руками в колени. Ему не хватало воздуха, и он принялся дышать, успокаивая самого себя, давая себе возможность пережить все это неторопливо и медленно.       Внезапно слезы подкатили к самому горлу, по нему хлынули вверх к глазам, и Хуго изо всех сил зажмурился, пытаясь остановить их, но они все равно побежали по его щекам. Всю свою жизнь он казнил себя, истязал и ругал, всю свою жизнь он наказывал самого себя за то, что не уберег Играда. Дикость была его наказанием, дикость была его клеймом, которое он сам выжег у себя на лбу, чтобы другие видели его, знали его вину и считали его зачумленным. Чтобы другие ненавидели и презирали его за то, что он сделал.       И даже с ней он справился. А теперь – справился и с саитри.       Хуго понял, что силы оставляют его, сжался в комок, закрывая рот ладонью, обхватывая себя руками, содрогаясь от рыданий. Было темно, пылевые вихри скрывали его от других вельдов и анай, огни горели в стороне, и здесь он мог спрятаться, здесь он мог на мгновение остаться наедине с самим собой и оплакать самого себя. Его кошмар закончился. Ему больше не нужно было истязать самого себя, винить и казнить, потому что его приняли. Он доказал самому себе, что его можно было принять, и его приняли.       Тело тряслось, он захлебывался слезами, не в силах ни остановить их, ни сдержать. Так было последний раз с Миланой на самом краю Черной Стены, когда он рассказывал ей про своего брата, а до того – так не было много-много лет. Он менялся здесь, в этом мире по другую сторону Эрванского кряжа, мире живых людей и действия, в котором наконец-то обретал самого себя. А меняясь, он начинал выражать самого себя иначе. И это было так красиво! Это нравилось ему в себе, и тихая радость оттого внутри него становилась только сильнее.       Какое-то время он еще посидел в сторонке, привыкая к тому новому чувству, что теперь было с ним и его. Оно походило на ровный пол, на который он встал двумя ногами. Раньше вместо него была какая-то каша, по которой он ковылял и проваливался, в которой была боль самобичевания, самообвинения, ненависти к себе. А вот теперь в этой каше внезапно появилась опора, и ноги, вставшие на нее, не дрожали, не колебались и не подводили его. Он стоял, впервые в жизни. А еще он знал, что он сам встал на эти ноги. Да, благодаря тому, что командующий Мхарон оценил его усилия, конечно. Но еще и потому, что он позволил самому себе принять эту оценку и утвердиться в ней. Утвердиться на том, что он что-то значил. Для самого себя.       -Я слишком много лет потратил на то, чтобы казнить и жалеть себя. Хватит, - тихо прошептал Хуго, а затем аккуратно медленно встал и на собственные вполне физические ноги тоже.       Его качало, наверное, из-за выплеснувшихся наружу эмоций, которых было слишком много для него. А может, из-за того, что его собственная опора менялась прямо сейчас, под его же собственными ногами. Он помнил, как его качало по вечерам во время перелета над Роуром, когда он спускался со спины макто на землю, чтобы помочь другим разбить лагерь, и она ходила под ним ходуном. Сейчас было примерно то же самое.       Отряхнувшись, он обхватил себя руками и побрел к своему шатру, все еще чувствуя мир совершенно особенным образом. Чувствуя свою жизнь совершенно особенно, не так, как раньше, примериваясь к ней, как к новым ботинкам или пальто, которое сшил для него кто-то другой. И эти ботинки, и это пальто были для него и нравились ему, очень нравились. Просто пока так непривычно нравились.       А когда он добрел до шатра, который делил с другими дикими вельдами, силы оставили его. Их хватило только на то, чтобы заползти под одеяло, смежить глаза и уснуть. И он едва ли не отключился до утра следующего дня, проспав все это время без снов, не просыпаясь и, кажется, даже не поворачиваясь с боку на бок.       Утро встретило его иным, и вся жизнь теперь казалась ему совершенно иной, будто само его время изменилось. Будто с этого момента его собственной жизни начиналась какая-то новая дорога, названная дорога, увиденная дорога. Дорога, на которой он сам видел, кто он такой, ровно так же, как видели другие. Это было так чудно. Это было так дорого.       Он завтракал у костра и пил горячий крепкий чай из кружки, глядя на свои собственные ладони и понимая, что они сделали с его жизнью. Разглядывал узоры на кончиках своих пальцев, алые спирали дикости, которые привели его сюда, в эту минуту, в это мгновение, с которого начиналась новая дорога. По новому смотрел на каждое из мгновений своего прошлого и своего пути, который уже успел пройти. Он ведь и впрямь так много сделал, столь многого добился своим усердным трудом. Почему раньше он этого не замечал? Потому что было страшно, потому что казалось, что если сейчас он похвалит себя хотя бы на мгновение, то сам поверит в то, что неплох, а значит, поверят и другие. И тогда… Что тогда? Тогда он переставал быть виноватым и становился просто толковым и дельным, человеком, на которого можно было положиться.       Хуго грустно рассмеялся. Получалось, все это время он боялся, что его заметят? Что все вокруг увидят, как он виноват и что он сделал? И ему даже в голову не приходило предположить, что он может быть не виноват в том, что случилось. Или что может простить себя за это.       Он вдруг вспомнил, как Милана обнимала его тогда, у Черной Стены, вновь вспомнил, как плакал на ее руках. И как она сказала ему, что прощает его, раз он сам не может себя простить. Кажется, наконец-то пришел момент, когда ему это уже больше было не нужно.       -Кажется, я смог, Милана, - тихо-тихо прошептал Хуго себе под нос и улыбнулся. – Не поверишь, но я справился.       Другие дикие вельды здоровались с ним из приязни, улыбались, спрашивали, какие планы дальше у командующего. Хуго отвечал всем, и сегодня это было легче. Сегодня он просто мог говорить с ними спокойно и открыто. Сегодня ему не приходилось прятаться, оценивать каждое свое слово, обдумывать каждую фразу, чтобы попытаться предугадать реакцию. Сегодня он знал, что к нему здесь хорошо относятся, что он был в безопасности, и от этого говорить было легко.       И эта реакция была интересной. Хуго вдруг задумался о том, что возможно все эти годы приписывал другим людям опасность в свою сторону, которой там не было. Коли он винил себя и казнил себя, считая себя виновным и дурным, и негодным, то логично было предположить, что так считали и другие о нем. И где-то глубоко внутри себя он был уверен в том, что другие люди, общающиеся с ним, совершенно точно видят в нем его вину. Будто накладывал на них выражение собственных эмоций в отношении самого себя. И как только он перестал это делать, сразу же увидел другое – тепло и приязнь других, их доброе расположение к себе. Сначала от командующего, сегодня – уже от всех остальных.       Как будто что-то встало на место в нем самом, как будто он сам разрешил самому себе ощущать себя правильным и нормальным. В мире-то вокруг него ничего не поменялось, поменялось внутри него, и от этого его отношения к самому себе изменилось и его восприятие мира вокруг.       Хуго застыл с чашкой, не донесенной до рта, вглядываясь в пространство.       Это было очень интересно, и это очень напоминало ему что-то. Он принялся вслепую ощупывать свои ощущения, пытаясь понять, что же именно это напоминало. Вот это ощущение целостности и правильности, простоты собственного существования, принятия себя нормальным и невиновным, таким, как все остальные…       Хуго часто заморгал от раскрывающегося внутри понимания. Саитри ощущалась похоже. Вот точно так же. Саитри была ощущением некоей внутренней правильности, целости, ощущением принятия целиком таким, каким человек являлся по своей сути. Вместе со всем, что в нем было, безоценочно, с черным и белым, равносуществующими и равнодополняющими друг друга.       И это было логично. Саитри и помогла им справиться с искажением в гринальд, стала тем, что разорвало едва державшуюся связь между их телом и духом, разделенными Сетом. Таким образом, саитри была про интеграцию целого из частей, про объединение, про превращение раздробленного в целое.       А это значит, что коснувшись саитри, он получил возможность стать целым. И потерял возможность контакта с Рудо. Таким образом, на чем строился контакт?       -Хуго, ты куда? – он вздрогнул, внезапно осознав, что побрел куда-то прочь от костра с чашкой в руках. Его окликал Вьирх, глядя на него слегка удивленно. Хуго обернулся к нему, вельд с грустной понимающей улыбкой пояснил: - Обычно в это время мы шли в храм заниматься. Я думал, сегодня мы тоже пойдем.       -Нет, - покачал головой Хуго, с трудом удерживая концентрацию на своих размышлениях.       -Немного странно ничего не делать, - неловко пожал плечами Вьирх. – Наверное, я слишком привык к тому, что мы погружались в саитри, и теперь не знаю, куда себя деть.       -Отдыхай сегодня, пока есть такая возможность, - рассеяно отозвался Хуго, крутя в руках чашку. – Я пойду, похожу. Мне надо подумать.       -Если тебя призовет командующий, что мне сказать? Где тебя искать? – окликнул его еще раз Вьирх.       -У Авъяллы, - буркнул в ответ Хуго, уже после того, как слова сорвались с губ, понимая, что это правда.       Он давно не ходил к стахати, почти столько же времени, сколько работал с саитри после визита Магары. Авъялла отказывалась говорить с ним, потому что он не принес ей согласие от Магары на крылья. А еще командующий Мхарон хотел, чтобы Хуго подчинил себе Авъяллу, как иные наездники подчиняли макто, и это было неправильно. Раньше у него просто ноги не шли к ее шатру, и он не мог объяснить себе, почему именно. А вот сейчас это вдруг стало понятно вместе с пришедшим к нему ощущением опоры.       Он не хотел врать ей. Не хотел ломать ее волю и подчинять себе, будто животное. Да, макто были соратниками вельдов, но они все равно были вельдами подчинены, они все равно принадлежали им, как принадлежали лошади кортам или бернардинским солдатам. Это был неравный союз, хоть и красивый, хоть и полный преданности, но не равный.       Или он вновь неправильно смотрел? Смотрел с позиции силы?       Что отличало этот союз? И причем здесь была саитри?       Ноги загребали бурую пыль под собой, пока Хуго двигался вперед через лагерь, часто моргая и думая, думая, думая.       Итак, саитри давала ощущение целости и целостности, собирая все существо в одно. Саитри давала возможность быть собой и реализовывать силу своей крови, а также учиться и иным видам контакта, что демонстрировала Магара, овладев Песнью Земли, Милана, сделав свои крылья крыльями пяти стихий вместо одной. Саитри была тем, что собирало существо воедино, делая его самим собой. Это было первым, что он запомнил и отложил.       Вторым были вельды и макто. Их союз заключался через слияние в сердечном центре. Благодаря этому они получали возможность чувствовать друг друга, но в некотором смысле лишались автономии в момент союза. Макто подчинялся воле наездника, наездник чувствовал боль и страдание макто в случае ранения. Таким образом, происходило некое слияние наездника и макто в момент их контакта. Это слияние с одной стороны обогащало обе стороны, добавляя им восприятия и возможности совместных действий, а с другой делало их уязвимыми, потому что целостность каждого из них терялась в контакте двух.       Хуго остановился посреди бурого песка, глядя в пространство перед собой.       Саитри была целостностью. Контакт с макто был слиянием. Целостность отрицала слияние и наоборот. Значит, то, что было целым, не было способно к слиянию. И отсюда следовал какой вывод? Что, будучи целым, он не мог подчинить себе Авъяллу. Что попытка подчинить ее себе уже предполагала его уязвимость перед ней. Что этот контакт работал в обе стороны и был опасен и для него в той же степени, что и безопасен.       А еще он означал примирение. Он означал равенство. Устанавливая этот контакт с макто, вельд шел на предельное обнажение перед другим живым существом, вверяя ему свою физическую уязвимость. То же самое произошло и в тот момент, когда они с Рудо соединились разумами и сумели общаться на расстоянии. Хуго пришлось передать ему все свои мысли и воспоминания, сделавшись полностью уязвимым, только тогда он сумел считать все о Рудо. И это дало богатейший обмен опытом им обоим.       А еще это означало, что если сейчас он соединится через малхейн с Авъяллой, то точно так же раскроет перед ней весь свой опыт, все свои знания и вообще все, что касалось этой войны, саитри, планов командующего и цариц, всего.       Мог ли он так рисковать?       Мурашки побежали по всему его телу, заставляя его содрогаться. С одной стороны полное примирение и понимание, с другой стороны полное знание друг о друге. Уязвимость слияния, глухота целостности. Что могла бы сделать Авъялла, узнав все потаенные секреты Хуго? Могла ли она как-то передать их своему народу?       -А если пойти через саитри? – забормотал он себе под нос, размышляя, пытаясь понять варианты. – Может ли саитри защитить меня в этом контакте?       Эта мысль была интересной, ее тоже можно было обдумать. Возможно, если бы он впустил в себя саитри и стал целым, то слияние с Авъяллой получилось бы неполным. Ведь в состоянии саитри он не мог связаться с Рудо, слиться с ним. Возможно, потому что Рудо свою саитри еще не обрел. Могли ли два существа, раскрывшие в себе саитри, взаимодействовать более безопасно, нежели существа, саитри не раскрывшие?       На память пришли анай и их способ размножения через слияние малхейн, и Хуго задумался еще крепче. В этой ситуации они, получается, обе впускали в себя саитри в момент секса, а затем сливались через малхейн, и таким образом из двоих получалось отдельное от них третье. Давала ли саитри неуязвимость от слияния и контроля? Если да, то мог ли он использовать ее для того, чтобы скрыть от Авъяллы часть своих знаний?       Ты хочешь использовать силу целостности, чтобы обмануть ее? Ты действительно считаешь, что у тебя получится?       Хуго грустно улыбнулся самому себе, внезапно осознавая всю тщету собственных размышлений и всю бессмысленность задачи, которую сейчас перед собой ставил. Саитри означала целостность, уникальность и право быть самим собой. Из нее можно было только заключить союз, но никак не слиться ради управления другим существом. Только так и никак иначе.       И значит, вторую задачу, доверенную ему милордом Мхароном, он выполнить не мог.       И как бы ни было это парадоксально, но ему вдруг стало легче. Огромный камень как будто скатился с его души прочь, уволок всю тяжесть сложного морального выбора, которым он мучился все эти дни. Он просто не мог этого сделать и не хотел, потому что его совесть не позволяла ему этого. И этого было достаточно, чтобы отказаться от задачи.       -Доброе утро, господин Скьяви.       Хуго вскинул голову, вырываясь из своих мыслей. Он стоял прямо возле шатра, в котором содержали Авъяллу, и его охранник-вельд обращался к Хуго, явно ожидая от него ответа.       -Доброе утро, - поздоровался он. – Я пришел поговорить со стахати Авъяллой.       -Проходите, - разрешил стражник, и Хуго нырнул в шатер.       Несколько мгновений ему понадобилось, чтобы глаза привыкли к полутьме шатра, в котором держали пленницу. Ламп ей не оставили, зато поставили две жаровни, малиново поблескивающие томящимися углями. Стахати сидела на парусиновом полу палатки между ними, завернувшись в толстое одеяло целиком, будто в скорлупу, поджав под себя ноги и низко опустив голову, будто макто, прячущий нос под крылом. Пятнышки на ее коже слегка фосфорицировали во тьме.       На Хуго поднялись ее змеиные глаза, вертикальный зрачок остановился, впившись в его лицо.       -Ты изменился, Йаагаар, - прошипела Авъялла, не моргая и не спуская с него внимательного взгляда. Сегодня он ощущал этот взгляд особенно интенсивно, не как раньше.       -Да, - согласился Хуго, присаживаясь на пол прямо перед ней и подтягивая под себя ноги. Авъялла следила за каждым его движением, напряженная, будто готовая броситься вперед гадюка. – Здравствуй, Авъялла. Я давно не видел тебя. Как ты живешь?       -Бездна запела в тебе, - вместо ответа улыбнулась ему Авъялла, и Хуго внезапно ощутил тонкое прикосновение страха к своей коже. Она улыбалась только ртом, глаза ее с вертикальным зрачком не отрывались от его лица и как будто становились больше с каждым мгновением. – Ты стал Мхаиравайя, Йаагаар?       -Если ты имеешь в виду, что я обрел саитри внутри самого себя, то да, - ответил ей Хуго, вглядываясь в нее.       -Дааа, - мягко протянула в ответ Авъялла, медленно-медленно вытягивая свои плечи из-под одеяла. Она двигалась завораживающе неторопливо, не моргая и не сводя с него взгляда, как могла бы подниматься на хвост кобра, раздувая свой капюшон перед ударом. Глаза Авъяллы становились все больше, увеличиваясь в размере, хотя такого не могло быть. Узкий раздвоенный язык хлестнул между губ. – А хочешь, я расскажу тебе секрет, Йаагаар?       -Секрет? – с трудом повторил Хуго, чувствуя себя как-то странно, все страннее с каждым мгновением. Что-то шло очень не так, неправильно. Перед глазами его потемнело, и в мире не осталось ничего, кроме двух вертикальных зрачков, окруженных синей радужкой.       -Секрет, Йаагаар, - прошипели чьи-то губы прямо у его лица. – Я тоже – Мхаиравайя.       Змеиные глаза бросились на него, и Хуго провалился во тьму.