Все, кто не одинок рядом со мной

            Норе Клинтон было ужасно скучно.       Когда Норе Клинтон бывало ужасно скучно, обычно с окружающими случалось что-то умеренно ужасное. И загадочное, конечно же. Так, что заподозрить в этом Нору не было никаких оснований. Разве что её подозрительно довольное лицо.       Или, иногда, когда Нора бывала слишком усталой и раздражённой, чтобы организовывать что-то загадочное и в меру ужасное, она просто шла докапываться до этих самых окружающих. Не до всех подряд, конечно. Только до самых ценных её злобному сердцу. До замдиректрисы, с которой это каждый раз выливалось в настоящую битву. До Сьюзан Гарриэт — Пышки, что было работой очень тонкой. Нужно было действовать очень аккуратно — не обидеть слишком сильно, по-настоящему, но и не дать ей просто от себя отмахнуться. Бой, но тренировочный. Почти что танец. Почти что флирт.       Ещё был брат Пышки — Карриан Гарриэт, и с ним невозможно было угадать. Почти невозможно разозлить — разве что вывести на подобие праведного гнева. Он смеялся, когда Нора была уверена, что её слова больно уколют. Вспыхивал, когда она ничего такого не говорила. Краснел он совершенно очаровательно — самыми кончиками ушей. Не так, как его сестра, хотя лицом они были похожи. Ох уж эти веснушки, ох уж эти зелёные глаза и медовые волосы. Хотя Пышкины косички Норе нравились куда больше кучеряшек Карриана.       Впрочем, это было совершенно неважно. Потому что докопаться до них в ближайшее время Норе не светило. Гарриэты счастливо утопали из школы домой уже пару часов назад. Младший брат Норы ушёл с ними — в гости к Питски, самому мелкому Гарриэту. — Ты, это, того, — сказал он, ловко увернувшись от Нориного шутливого подзатыльника, — Отцу привет. Да, сестрён?       И это его «сестрён» было таким дурацким и беззащитным, что Норе не хватило духу раскрыть свой коварный план хотя бы ему. Блэйд бы понял — он очень любил коварные планы, хотя ему не всегда хватало на них мозгов. Блэйд бы понял, если бы дело не касалось отца.              — Конечно, — соврала Нора, — обязательно передам.       Это было легко. Она ведь уже соврала и маме, и Хельму — что встреча состоится. А потом соврала и отцу — что в этом месяце не может, ужасно много учёбы, ещё и организационное собрание в этот день. Скоро же праздник, Джейна Дарующая, в школе устраивают фестиваль, пап, ты же придёшь, правда? Отец ответил: «Конечно» подозрительно знакомым тоном, который означал, что именно в день фестиваля на работе у него найдутся какие-нибудь дела. Ещё точно неизвестно какие, но очевидно, что очень важные.       Это всё было старо и скучно, ужасно скучно. Примерно как сейчас, всем на свете изовравшись и разобравшись с организационным собранием за полчаса, сидеть в школьной библиотеке и не знать, куда себя деть. Нора даже уроки на завтра уже сделала, и в телефоне насиделась до тошноты. Не книжки же теперь было читать. Она вам не Карриан Гарриэт.       Слегка интересным был только один вопрос — если Нора знала, что отец врал, может, он тоже знал, что она врала? Может, он знал, что она не пришла нарочно, и тоже решил нарочно не прийти. «У всех действий есть последствия» — так он любил говорить. Если уж ты лишила меня своего общества, значит, я справедливо и оправданно лишу тебя моего.       Ха, напугал Джейну ярким пламенем. Не придёт — ну и слава Джелу. Всем же лучше будет.       Нора не могла что-нибудь злобно стукнуть или злобно кинуть через пол-комнаты под бдительным оком библиотекарши, поэтому она просто злобно зевнула. И на всякий случай решила, что всю эту теорию заговора сочинила от скуки. Не настолько папаша умный. Он вообще иногда хуже Блэйда — вспыльчивый и тупой.       Мысли об отце, конечно, отвлекали от скуки, но ощущались как-то уж совсем неприятно. Тягомотно. «Кишкомотно». Кто же так говорил, Блэйд или Гарриэт? Блэйд, подцепивший это от Гарриэта? А от старшего или от младшего? Или…       Нора зевнула, но уже не злобно, а просто устало. И соскользнула в сон.

***

      Она снова здесь. Посреди огромного многоярусного стадиона, на песчаной арене, покрытой песком. Песок рыжеватый, почти что красный — от крови, впитавшейся в него?       По левое и правое плечо от неё братья, но она не смотрит на них. Её глаза устремлены вверх. Оттуда в ответ пялятся люди. Но это уже жаждущая смерти толпа, полубезумная в своём жестоком веселье. Они бесстрастны. Недвижимы. Они мертвы.       Это так странно. Так… нечеловечески. Они же должны злорадствовать, шептаться, может быть, даже делать ставки. С ними-то уже разобрались, так почему бы не поразвлечься, глазея на других?       Но в этом месте даже её неунывающий младший братец не может выдавить улыбку. Старший же как всегда безукоризненно серьёзен. Он отточенным движением становится на колени и склоняет голову, готовясь выслушать вердикт.       Как и при жизни, он подчиняется Её воле. Воле той, в чью честь на арене лилась, льётся и будет литься кровь. Прекраснейшая, всемогущая, с кожей, чёрной как ночное небо над пустыней, с тяжёлыми косами, так похожими на змей, одна из которых доставила братцу неприятностей. О да, их, жалких червей, судит сама Хайшет. Великая богиня, Матерь Песков.        — Вы трое запятнаны кровью, от вас разит смертью, — изрекает она. — Полны коварства и лжи. Что ж, поваритесь в собственных яде и злобе. Ваше перерождение откладывается на ближайшие две сотни лет.       Голос Её звучит будто бы отовсюду, проникает под кожу, в самые мысли. Млаший братец бледнеет, падает на колени как подкошенный. Люди — души — тени на трибунах всё-таки принимаются шептать. Их так много, что песчинки шёпота превращаются в бархан — нет, в целую пустыню.        — Велика, велика милость Богини…        — Склонись, склонись перед ней…        — Поблагодари, дерзкая девчонка…       Она на самом деле дерзкая девчонка, и к тому же куда глупее, чем казалась себе. Потому что она, вместо того, чтобы слушать добрые советы, заливисто полубезумно       смеётся.       А в самом деле, что ей сделают? Убьют? О нет, с этим опоздали и живые и мёртвые. Она прекрасно справилась сама.       Старший брат подрывается с колен, пытается обхватить её, успокоить. Младший братец сжимает один кулак, во второй набирает песок. Эй, он что, собрался кидаться им во всемогущую богиню? Наглую девчонку снова разбирает смех.       Но когда она начинает говорить, слова звучат ровно, громко и чётко:        — Это мир полон коварства и злобы, поэтому нам пришлось запятнать себя кровью. Не думала, что ты так не любишь яд, Матерь Песков, Повелительница змей. Если ты хочешь, чтобы люди были честными, чистыми и добрыми, зачем ты создала мир, где нельзя таким быть? Зачем?       Души, все как одна, воют от ужаса. Старший брат выходит вперёд и заслоняет её собой. Но Хайшет не спешит рвать и метать. Она всего лишь лениво приподнимает тяжёлые веки, медленно проводит рукой. И вот уже она рядом с Ней, чуть не падает, споткнувшись о складки роскошного тёмно-зелёного платья.       Пожалуй, теперь уже не мешало бы встать на колени. Но Хайшет крепко хватает её за подбородок, и тихо шипит, показав кончик раздвоенного языка.        — Верь или не верь, но не из-за меня этот мир такой, девочка. Покричи-ка погромче свои «Почему?» и «Зачем?», может, Создающая Миры услышит. Хотя… вряд ли. Ей даже до меня дела нет.       Глаза у богини темны не как небо и не как ночь. Они чёрные как пустота.       Поговаривают, что «Хайшет» на каком-то древнем языке означает «жизнь». Но глаза у неё совершенно мёртвые.

***

      Нора просыпалась муторно, не желая разжимать зубы, не желая раскрывать глаза. Из одного паскудного сна она попала в другой ещё более паскудный, жаркий и красный, где чьи-то руки явно были слишком уж наглыми. Нора отбивалась как могла, а когда её крепко схватили за плечо, резко подалась назад, надеясь приложить противника затылком.       И проснулась.       На неё обеспокоенно смотрел Хельм. Он всегда старался не выглядеть обеспокоенным, но взгляд всё равно выходил более мягким, чем обычно.        — Ты задремала, — сказал он и вовсе нежно, но на Нору это подействовало словно ведро холодной воды.       До неё вдруг дошло, что теперь Хельм знает о её вранье. О том, что она разыграла самую примитивную интригу из всех возможных, да ещё и вместо того, чтобы освободившееся время как-нибудь использовать, позорно заснула в библиотеке. Стыд-то какой…        — И тебе снилось… — осторожно начал Хельм, но Нора всё равно разозлилась.       — Какая-то ересь, — отрезала она. — Кошмар про бешеных скелетов.        — Ясно, — кивнул Хельм. — Ну что, пойдём домой?       Нора тоже кивнула. Ей нужно было на воздух, чтобы хаос в голове выстроился хоть во что-нибудь.       Конечно же, он и так догадывался, что она врёт. А может, и знал точно. Конечно же после своей тренировки он заглянул в библиотеку — интересно, сразу, или проверил ещё пару мест? Конечно же, он понял, что именно ей снится, и уж точно понял, что она опять врёт.       Конечно же, он не сказал: «Нора, тебе ведь это снится не в первый раз. Скажи честно, там есть змеиная богиня и песчаная арена?»       Конечно же, Нора не спросила: «А тебе это тоже снится, братец? Арена, на которой нас судят? Арена, похожая на ту, где ты убил Блэйда?».       Конечно, Нора ничего не спросила. Она и так прекрасно знала ответ.