Бездомный Бог

На втором этаже Доли Ангелов тихо. Большинство завсегдатаев собрались внизу — но вне обыкновения сегодня там не гремел смех, чья громкость была подогрета обильными алкогольными возлияниями. Хотя, обычно, именно так оканчивались вечера, когда таверну посещал Венти, чаще всего уже пьяненький и не способный на что-то больше чем похабные частушки. Впрочем, его репертуар всегда по душе посетителям, так что Дилюк не жаловался. В конце концов, детей здесь нет. Но сегодня, наверное, какой-то особенный день. Венти пришел еще в обед и трезвым. Выпил всего пару бокалов молодого вина, а вечером и вовсе отказался от добавки, хотя с недавних пор Дилюк приказал бармену не ограничивать барда в вине. Архонту явно требовалось больше, чтобы опьянеть, чем человеку, а Дилюк мог себе это позволить. Хотя бы в благодарность за все, что Венти делал для Монштадта. За просто так… не то, чтобы жители не верили в своего Архонта, нет, но Венти не получал ничего кроме веры. Он не жил в Соборе, не вмешивался в управление делами земель и уж тем более не пользовался банком пожертвований, просто жил жизнь обычного барда, собирая народ своей музыкой и песнями. Напоминая им о том, как прекрасен мир, в котором они живут, и что его стоит любить, защищать и беречь. Меньшее, что мог сделать Дилюк это дать Венти то, в чем тот нуждался. Как, впрочем, и Кэйе. Который… Дилюк столько лет винил его, обвинял в предательстве, но видя Анемо Архонта, поющего лично для Кэйи не мог снова и снова не чувствовать, как камень вины, давит на плечи, заставляя опираться грудью на перила и стараться сделать вдох, чтобы не задохнуться. Люди, там, внизу, не знали того, что знает Дилюк, ни про Венти, ни про Кэйю. Именно из-за его присутствия бард сегодня был относительно трезв и не вводил людей в экстаз пошлыми четверостишиями. Сегодня он пел песни, которые еще никогда здесь не слышали. И у Дилюка закрадывалась мысль, что и вовсе нигде их не слышали. И более того, казалось и сам Венти раньше их не пел, потому что слова ложились на музыку, но не идеально, словно были переводом, а иногда Венти на долю секунды сбивался, будто впервые взял в руки текст и ноты перед самым выступлением… да и сами песни были, специфичными что ли? К концу вечера Венти спел десяток баллад, про неизвестных героев, от сочувствия к судьбе которых, сжималось сердце и люди задумчиво вздыхали в бокалы, а Кэйя прятал взгляд за мехом воротника. Плечи его подрагивали, словно… — Думаю, ему будет впору. Хотя не видел этого ребенка с его десяти лет. А тогда он был истощен болезнью и долгим путешествием. И все же ошибиться невозможно, статью и манерой держать себя Кэйа пошел в мать. Незнакомец покачал головой, уложил на перила плотный сверток из полупрозрачной вощеной бумаги, перевязанной плотными нитями жгута, оперся на него локтями, устремив взгляд вниз. На Кэйю. Он был не высок, ниже самого Дилюка и даже Кэйи. Одет в дорожное, прятался под широким песочным плащом с янтарной окантовкой, но руки у него были жилистые, а в ладонях он явно привык держать меч. Волосы его были сплетены в косу, что опускалась ниже поясницы, а сосредоточенный взгляд янтарно-золотых глаз не отрывался от Кэйи, что сейчас покачивался в так колыбельной, исполняемой Венти. Большая часть посетителей уже упились и дремали, уложив головы на собственные руки, поэтому Кэйя расслабился, подобрался поближе к сцене и так, что казалось, что Венти поет лишь для него одного. Наверное, так и было. — Вы знакомы? — Как можно нейтральнее поинтересовался Дилюк. Не просто же так незнакомец оказался здесь, в день рождения Кэйи, и подошёл к Дилюку, чья семья его вырастила? Чего он хотел? Не был ли опасен? Для Кэйи, для… — Можно сказать и так. — Незнакомец едва заметно улыбнулся. Словно сразу же просчитав его маневр, но избегать ответа не стал. — Я терпеть не мог его отца, однако его мать… Жрица Люма была, наверное, самым правильным словом на всеобщем будет «друг». Да, она была моим другом. Поэтому я здесь, чтобы попросить вас об услуге. — Простите, Жрица? Разве в Каэн… — Дилюк мотнул головой. Неважно. Кэйа, конечно, рассказывал некоторые подробности о том, кем он был, но больше ощущениями и образами, чем фактами. — Нет. Кто вы? И почему просите меня? И что в свертке? — Я — Бродяга. Можете звать меня так, мастер Дилюк. — Путешественник взял сверток обеими руками и протянул ему с легким поклоном, но видя, что Дилюк не спешит его принимать, пояснил, переведя грустный взгляд снова на Кэйю. — Ваша семья взяла ответственность за этого ребенка, дала ему больше, чем я мог ожидать, приводя его в Монштадт. Воспитала его так, что Кэйя стал человеком, которого эта земля, ее жители и ее покровители, полюбили, настолько, что Архонт Анемо не гнушается петь для Кэйи песни его павшей родины. Кто бы мог подумать, что однажды Барбатос будет петь песни Каэнри`ах? — Вы не ответили на все вопросы. — Дилюк все еще хотел получить ответы, прежде чем верить незнакомцу, пусть и тому, в чьем голосе столько искренности. — Что в свёртке? — Наследство. — Пожал тот плечами. — От его матери. Несколько вещиц, что она передала бы ему сама в этот день, если бы была жива. И только. А почему именно вы? Из всех здесь находящихся только вы, мастер Дилюк, связаны с этим ребёнком так крепко, что эту связь не разорвать ни гневу, ни времени, ни бедам. Возможно, даже смерти. Поверьте, я вижу ее так чётко, что мне становится радостно от того, что у Кэйи есть вы. — Я? — Вопрос прозвучал так громко и изумленно, что Дилюк на мгновение прижмурился от смущения. Венти закончил очередную колыбельную и зал погрузился в звенящую тишину. — Но, я? Вопрос был задан в пустоту. Незнакомца уже не было. Он исчез и только тяжелый сверток из вощёной бумаги в руках указывал на то, что Дилюку не привиделось, и кто-то действительно с ним говорил… Что ж, наследство да? Дилюк исполнит просьбу. Обязательно.