Бездомный Бог

Кэйа побледнел, когда узнал, кто просил передать ему сверток, но ничего не сказал, прижимая тот к груди с нечитаемым выражением на лице. Странной смеси отчаяния и болезненного счастья в изломе бровей и подрагивающих губах. Только пробормотал что-то на родном языке, проглаживая гладкую бумагу дрожащими пальцами. Короткую фразу Дилюк опознал, как толи присказку, толи и вовсе молитву. После оговорки Бродяги про «Жрицу», мать Кэйи, Дилюк был совсем не уверен в том, что в Каэнри`ах не обращались к своим собственным высшим силам, как об этом говорилось в исторических документах Академии Сумеру. В пользу этой теории говорило и то, что последний раз, когда Дилюк слышал из его уст что-то подобное, Кэйа сидел у кровати Кли, держа девочку за руку и словно мантру, речитативом, повторял эту самую фразу, пока она металась в горячке почти неделю, пугая их всех, включая Альбедо, до дрожи. Однако, вопреки своей любопытной натуре, Кэйа смотреть, что в свертке не стал. Отложил его на колени, пока они ужинали, а после на тумбу у кровати. Дилюк даже предложил оставить его одного, но Кэйа отказался, ласково улыбнувшись и выпихнув волнующегося Дилюка в душ. Когда тот вышел из полной пара комнаты свёрток все еще был не вскрыт, а Кэйа сидел на постели, листая книгу, разве что взгляд его продолжал косить на тумбу со свёртком, словно примагниченный. Однако и тогда Кэйа не решился. Дилюк выключил верхний свет, вытянул одеяло из-под Кэйи, накрывая их обоих, и сдвинулся вниз на подушки. Через несколько минут Кэйа тоже дернул за шнур светильника и заполз под одеяло с головой, вжимаясь лбом Дилюку в грудь. Тот привычно обхватил его руками, устраивая ладони на пояснице и плече, ткнулся носом в синюю макушку и уснул сразу же, как дыхание Кэйи выровнялось, как в колодец провалился. Дилюк спал чутко. В детстве просто просыпался от любого шороха, после, в странствиях вынужденная бессонница стала его другом, а спокойный сон стал недостижимой роскошью. За те несколько лет он так и не обзавелся напарником, предпочитая работать в одиночку, привык спать урывками, не теряя работоспособности и краем ауры отслеживать обстановку даже в глубоком сне, просыпаясь сразу же, как что-то менялось. Дома, на Винокурне и здесь в хозяйских комнатах над Долей Ангелов было легче. Его не будили шумы телег с улицы или детский смех, и многие другие звуки оживленного города, но он продолжал реагировать на изменение ближайшего окружения. Его сон сменялся дремой, если Кэйа вставал раньше, чтобы успеть к утреннему построению, или даже если ритм его сердцебиения менялся. Дилюк дремал дальше или просыпался в зависимости от обстоятельств изменений, как проснулся и сейчас. Из привычной дремы его выбросило от глубокого вздоха, за которым Кэйа душил рыдания, отчего Дилюка буквально подбросило на кровати в сидячее положение, а руки сами обхватили сидящего с края постели Кэйю. Тот не среагировал. Только продолжал беззвучно плакать, сгорбившись и вжимаясь лицом в не полностью раскрытый сверток, в котором виднелась мерцающая, ультрамариновая ткань, плотно вышитая серебристыми цветами. — Кэйа. — Тихонько позвал Дилюк, наклонился вперед, проводя носом по линии его шеи. От кромки волос до свода лопаток. Их обоих это всегда успокаивало. — Что тебя расстроило? — Оно все еще пахнет ее духами. — Кэйе потребовалось время, несколько глубоких вдохов, но он ответил. Шепотом. — Это мамино платье. Не повседневное, жреческое, я думал, Отец его сжег вместе с ней, я не видел, меня на погребение не пустили. Но оно в этом свертке и пахнет ею. Спустя столько лет. Ее духами. Запахом Интейватов. Я думал, что больше никогда… Кэйа расслабился, выдохнул еще несколько раз, размеренно и глубоко. Дилюк чувствовал, плотно проглаживая ладонями от его плеч до тыльной стороны запястий, как мышцы в его теле дергаются, словно из них выходит холод. — Расскажи мне. — Попросил он. Кэйа всегда много говорил, флиртовал, шутил, объяснял. Это приводило его в равновесие, давало чувство контроля над ситуацией. А Дилюк никогда не был против его слушать. О чем бы Кэйа не говорил. — Все, что захочешь. — Интейват. Они эндемики Каэнри`ах. — Кэйа снова глубоко вдохнул запах от ткани. Потихоньку его начал чувствовать и сам Дилюк. Тонкий, свежий аромат, не похожий ни на один из знакомых цветочных запахов. — Моя родина подземное Королевство. Там было сложно с многообразием растительности даже во времена расцвета, что уж говорить про более поздние времена, когда чистых от Бездны и Проклятия территорий почти не стало. И если сельскохозяйственные культуры довольно быстро Алхимики Жизни, как говорили мои учебники, смогли адаптировать к свету рукотворных светил, то с остальным было сложнее, единственным произраставшим по всем территориям, вне лабораторий, цветком стал Интейват. Кэйа прогладил вышитые цветы дрожащими пальцами, снова глубоко вдыхая. — Но у всего была цена. Вездесущий цветок на территориях Каэнри`ах, он не выживал вне ее земель. Застывал тонкой пленкой, прекращая источать аромат и оживал, лишь вернувшись на родину. Мама рассказывала, что пытались вывозить семена, но они сгнивали в считанные часы после пересечения границ, а вот духи экспортировали, хотя они и выдыхались вне родного дома быстрее обычного. Но с тех пор, как Каэнри`ах имела хоть какие-то торговые отношения с элементальными странами прошли сотни лет, и мама готовила духи для себя сама… ее руки и волосы всегда пахли Интейватами, ее одежда — тоже. Даже когда она умирала в черноте Порчи, от нее всегда ими пахло. Не гнилью, как от остальных, а я видел много умирающих, все мы видели, а Интейватами… интересно, почему? Кэйа замолчал. Отложил сверток с наследством обратно на тумбу, поджал под себя ноги, беря холодными пальцами Дилюка за запястья и оборачивая его руки вокруг себя. Дилюк послушно сжал его покрепче, затаскивая поглубже на кровать, натянул на них одеяло, пряча Кэйю от мира и чувствуя как на рубашку ему падают горячие капли. Кэйа плакал уже вслух. И после того утра унес сверток на Винокурню, убрал в шкаф в своих комнатах, которые пустовали. Ночевал Кэйа обычно у Дилюка. Дилюк не спрашивал и ни на чем не настаивал, хотя сам бы предпочел разобраться со всем сразу. Да еще несколько дней следил за настроением Кэйи, но тот улыбался искренне, ел с аппетитом, прося у Аделинды добавки почти к каждому блюду, и вечерами, в конце недели, не перебарщивал с вином. Так что Дилюк перестал краем глаза приглядывать за ним, расслабился. Не ожидал сюрприза… да. В тот день Дилюк думал заночевать в городе, сделка с инадзумскими коллегами, решившими поставлять вино ко двору Храма Наруками и для клана Камисато, что возглавлял некую комиссию Ясиро отвечающую за проведение празднеств, заняло куда больше времени, чем Дилюк рассчитывал. Однако, один из информаторов принес весть, что экспедиция на отмель, которую вел Кэйа вернулась раньше срока и Дилюк, плюнув на усталость отправился на винокурню. Вернулся за полночь, будить не стал ни Аделинду, ни кого-нибудь из прислуги. Быстро сполоснулся в тазу, в прачечной на первом этаже, там же нашел сменную домашнюю одежду, которую уже выгладили, но еще не унесли в шкаф. По лестнице он поднимался в предвкушении нормального сна, с Кэйей под боком и носом в его затылок, однако в их комнатах все еще горел свет. Наверное, информаторы у Кэйи тоже были расторопные и прислали ему голубя о том, что Дилюк не остался в комнатах над Долей Ангелов, и Кэйа его ждал. Вот только… в комнате, спиной к двери и полубоком к большому зеркалу, что было единственным предметом мебели, что Кэйа перенес из своих комнат в комнаты Дилюка, что стали их общими, стояла дама. Другой ассоциации у Дилюка не было. Он даже проморгался, но видение не исчезло. Незнакомка никуда не делась, двигалась собрано и четко, оправляя строгие линии ультрамариново-синего платья до пят, чей подол плотно был вышит едва светящимися в полумраке комнаты нитями, что составляли рисунок солнечных лучей, восходящих к поясу строгого силуэта с тонкой талией, перехваченной, расшитым теми самыми цветами поясом, выглядывавшем ажурным золотом воротником-стойкой от нижнего платья, широкими рукавами и острыми плечами. Присутствие незнакомой дамы в их с Кэйей комнатах было настолько странным, что Дилюк ущипнул себя за запястье, но боль не разбила видение, а дама взяла из плоской шкатулки у зеркала широкие гравированные браслеты с синими камнями, защелкнула на своих запястьях, примяв золотистую ткань нижнего платья, и обернулась к нему. И оказалась не незнакомой строгой дамой, а его Кэйей, наконец добравшимся до свертка с наследством от своей матери. Что ж, теперь Дилюк понимал, откуда в Кэйе эта его страсть к глубоким декольте. Если со спины наряд смотрелся строго и скромно, то спереди он открывал, широким треугольником, все от разлета ключиц до пояса на талии и слава Архонтам, матушка Кэйи была куда скромнее своего сына. В треугольнике декольте она предпочитала плотно расшитый цветами золотистый шелк, к горлу становящийся полупрозрачным. Кхм. Однако смотрелось это на Кэйе так, что у Дилюка рот наполнился слюной, а в горле пересохло, так что Дилюк тяжело сглотнул, сцепляя ладони. Куда эротичнее любых его вырезов, боа и тонких цепочек на открытой груди. Наверное, из-за того, что это все же было пусть и строгое, статусное, но все же женское платье. И оно сидело на Кэйе, как влитое. Если бы кто-то другой нацепил на себя женский наряд, то он бы смотрелся ужасно или смешно и нелепо, в лучшем случае не вызывая чувства неправильности или отвращения, но не Кэйа. Кэйа вызывал у Дилюка только желание упасть на колени, прижимаясь лбом ему под грудь, чуть выше пояса в почти молитвенном поклонении. Наверное, это желание отразилось в его взгляде, но опаска во взгляде Кэйи растаяла. — Поможешь мне? — Кэйа прогладил медленно ладонью свою простую косу, стянул шнурок с конца, которую обычно заплетал перед тем, как лечь в постель. — Прическа не совсем подходит. В сочетании со строгим платьем его личная дразнящая, зовущая улыбка была для Дилюка, словно стрела в сердце с дурманящим ядом на оконечнике. — Конечно. — Прохрипел он, расцепляя пальцы. — Что мне сделать? Кэйа взял со столика ту же шкатулку, из которой достал браслеты, протянул ему. На синем бархате лежали паутинки нитей. Ажурное кружево, которое стоило Дилюку, ужасно боящемуся порвать столь тонкую вещь, поднести его к поднятым в верх волосам Кэйи — ожило, само сплетая волосы в высокую прическу-веер, повторяющий гладь вышивки рисунка на подоле. Не удержался, прикусил Кэйю в загривок, между воротником и линией роста волос, где открывалась тонкая полоска голой кожи. Зализал укус, чувствуя, как крепко и судорожно дышит Кэйя, сжимая пальцами его предплечья. Дилюк и сам не заметил, как обхватил его за пояс, сжимая талию. — А теперь вот это. — Кэйя повернул его ладонь своей, вложил в нее крошечный набор из синей краски и тонкой кисти. — Рисунок на лбу, как на крышке. Я сам не… твои руки тверже. Дилюк бы с ним поспорил, но послушно взял в руки кисть и краску, обошел Кэйю, чуть склонился к нему, прикрывшему глаза. Поцеловал. Коротко, простым прикосновением. Губы у Кэйи были лихорадочно-горячими. — Я замучил Лизу запросами, меня больше никогда не пригласят на чай в библиотеке, но прочел все, что только было про то место, в котором ты родился, ради этого заказал даже копии некоторых исследований из Академии Сумеру. — Шепнул, выводя рисунок. Четырехконечную звезду, поверх которой была еще одна, поменьше. И когда почти закончил, продолжил. — Я знаю, что это означает. И пока Кэйа не осознал, притерся своим лбом к его, перенося свежую краску рисунка. Обхватил Кэйю за плечи, не позволяя отодвинуться, и тот после пары безуспешных попыток расслабился, пробормотал что-то на своем языке. Значения слов Дилюк не понял, но знал, что стоит говорить в этом случае. — Рука об руку. Делясь, дорожа и любя. До конца. Обещаю. Так они и стояли, мешая дыхание, вне времени, пока Кэйа не фыркнул ему куда-то в ухо. — Примерил платье. — Выдохнул шумно, посылая по рукам Дилюка сонм мурашек. — Я не знал, что ты придешь. Думал… у тебя же контракт обсуждался, а мы вернулись раньше и я… а потом не смог. — Спасибо. Дилюк обнял его крепче, отступил на шаг, движением руки зажигая все свечи в комнате. Обычно они пользовались новинками Фонтейна, лампами на элементе электро, но свечи все равно держали в подсвечниках. Их уютный полумрак любили оба. Поклонился. Протянул Кэйе ладонь, приглашая. Тот хмыкнул, за смешливостью пряча румянец, и принял его руку. Да. Недалеко от винокурни Рассвет, у статуи Архонта сидели двое. Юные на вид, но со взглядом стариков. — Ну же, Бродяга. Не жмоться. Я прикрою, никто там, на верху, ничего и не заметит. — Венти сдул с ладоней семена одуванчика, что подхватил ветер, унося к винокурне, где они превратились в сотни кристальных бабочек. — Ну же! Названный Бродягой только поднял взгляд к ночному небу, начавшему светлеть. Нашел взглядом восьмиконечную звезду. Та мерцала, словно ободряюще, подталкивая. Засияла ярче, даже прежде чем он произнес впервые за многие годы. — Благословляю.