Ты засела так глубоко

      Никак нельзя было ожидать такого, тем более от отца, всегда порой готового меня защитить. Но, как оказалось, в этой горькой реальности защита нужна абсолютно от всего, даже от покровителя. Отец сидел за столом на кухне. Компанию ему составляла бутылка водки, греющаяся в его объятиях. Едва ли я хотела подойти и спросить, как обстоят дела, как отец, заметив меня, начал возмущаться, а после его возмущения переросли в ругань. — И не стыдно тебе семью свою позорить, а, бесстыжая?! Шляешься неизвестно где, а нам в глаза пыль пускаешь, что у Леры ночуешь.       Ах, вот оно как! Эта предательница Лера. Ну точно! Откуда ж ещё ему узнать, да и та размыто пригрозила мне в переписке. Да чтоб её черти с собой утянули, бестолочь. — Я с кем разговариваю? — рявкнул отец, полностью поворачиваясь на меня.       От ужаса я окоченела, свинцовые ноги будто корни в пол пустили — как плохо, я не могла пошевелиться. — Пап... всё точно не так, как тебе... — По-твоему это враньё? Что же, докажи тогда, куда ты ходишь? — Как я тебе докажу? Ты в своём уме?       Он резко встал и ретировался ко мне. Думала, этим всё и закончится, но он с силой ударил меня по лицу. Я отвернулась, держась за красную от удара щёку, едва не плача. И слёзы те наворачивались не от причинённой боли, а от понимания того, что передо мной совсем иной мужчина. Оболочка та же, но нрав чужой. Отец ни разу не подымал на меня руку, порой от причитаний матери защищал. — Ты не справедлив. — с тяжёлой горечью и надрывом произнесла я, хлюпая, чем ещё больше злила его.       Он схватил меня за шкирку и потащил в ванную, не дав снять даже сапоги. — Прошу-у-у... — взмолилась я от страха, и он бросил меня в темноту.       Приказ снять всю верхнюю одежду я не могла оспорить, слишком уж рискованно. Потому я, плача, медленно сняла сперва куртку, затем и обувь. Моя неторопливость выводила его из себя, и отец неоднократно подгонял меня. В темноте я уловила едва слышное бряцанье ремня, уже успела представить самое страшное, что обычно показывают в криминальных хрониках по телевизору. — Нагнись над ванной. — приказал он майорским басом, и я подчинилась, рассчитывая, что моё наказание за послушание смягчится.       Но не тут-то было. Я упёрлась грудью в бортик ванной, с минуту выждала, даже подумала, что он остыл... До лязганья щупалец ремня друг об друга, которые позднее прошлись с шлепком и по моей спине, убедили об обратном. Я закричала, пыталась стиснуть стучащие зубы, но они вновь и вновь размыкались с каждым новым ударом. — Прошу!.. — молила я загипнотизированного водкой и побоями отца. Бесполезно.       Я плакала — он молчал. Я кричала — он бил. И всему тому одна вина. — Будь ты проклята-а-а! — прокричала я напоследок прежде чем у меня сорвался голос.       Стоны боли затихали и удары становились мягче — в силу возраста он выбивался быстро из сил. Но в том разве дело? — Теперь посиди... и подумай. — он бросил ремень рядом со мной, не смеющей сдвинуться с точки, кинул напоследок оскорбительное слово «сука» и вышел, заперев снаружи дверь.       Роняя слёзы в ванну, я постаралась отпрянуть от бортика, но образовавшиеся рубцы, прилипшие к футболке, закрепили спину в полусогнутом положении — менять его, значит, пройти через невыносимое жжение. И я, не меняя положения спины, осторожно отлипла от ванны, становясь на корточки, но упала ничком, не сумев удержаться. Голова стукнулась об дверь, вследствие меня пленила болевая волна. — Открой, пожалуйста! Открой! — молила я, слабо, медленно стуча кулаком в дверь. — Я сумею всё объяснить.       Темнота продолжала давить на меня, отец что-то сказал, но я не удосужилась разобрать. Любые попытки достучаться оказались бесполезными, покуда со смены не вернулась мама. От стресса меня пробило на жуткую усталость, кровь отливала от лица и я понимала, что будто выхожу из себя, из собственного тела. Воздух заканчивался ввиду глубокой эмоциональной встряски, и я более не старалась настолько яро вырваться. Ещё хуже получалось встать, однако мне удалось поставить не податливое тело на колени, чтобы в дальнейшем облокотиться на ванную, источая остатки энергии. И я бы точно потеряла сознание или лишилась рассудка, если бы сезам не открылся и свет не заморгал. Вся речь для меня смешалась в один густой, бессвязный звук. Изредка я могла уловить некоторые слова в роде «полиции» и «больной», но все они снова и снова погружались в пучину вязкого болота, в метафоричных топях которого я продолжаю тонуть вот уже семнадцатый год. Может, это и есть то, чего мне не хватало? Я хотела внимания — и вот оно! Ревностное, сильное... Шум в голове продолжался, и в этот раз я точно не понимала, чем именно он вызван, болезнью или шоком. Также я не понимала, куда меня ведут. Нет, я прекрасно всё видела: пришла мама, с усилием помогла подняться мне с пола и, ругаясь (и то я это поняла по её обильно гуляющей челюсти), повела меня по квартире. Меня терзало убеждение, что иду я не по полу, а по моргающим плитам, переливающимся из красного в фиолетовый, перед глазами мелькали точки, расплывающиеся во всевозможные картинки пятен, птиц и облаков. Мимо пролетела тонкая световая ниточка, которая обычно возникает, когда ярко светит лампочка и когда человек прищуривается. Эта ниточка пролетела наискосок мимо меня и закралась куда-то наверх, за предел моего видения. В какой-то момент ни квартира, ни прихожая, ни даже моя комната не показались мне знакомыми. Я словно в чужом доме, в котором нахожусь впервые и не знаю, где и как всё расположено.       Дальше пустота, я ничего не могу вспомнить до того момента, как мама начала меня приводить в чувства частыми похлопывающими по моим тощим щекам движениями. Благодаря им я и восстановила связь с реальностью.       Когда мама поняла, что я могу с ней взаимодействовать, она с солёным блеском в глазах крепко обняла меня, но никакого тепла я не ощутила. С кухни слышалась бесконечная отцовская ругань, направленная на оскорбление моей личности, но между тем я вслушивались в мамины слова: — С самого начала твоего существования ты мучаешься. Но за что же? Когда ты родилась, я перенесла и горе и радость одновременно. Я рассказывала тебе эту историю? — Может, и рассказывала, только я не помню... — не проявляя ответных знаков нежности, я тупо рассматривала стену с танцующими на ней мушками. — Тогда самое время.       Я не совсем понимала,к чему вся та исповедь, что свалилась на меня очередным грузом. Возможно, сама хотела просветить меня, сказав, как всё началось. И всё мне было интересно, потому что я узнала о себе интересное: — У нас с твоим отцом часто не складывались благоприятные отношения. — рассказывала она. — Родилась ты под ночь в середине седьмого месяца беременности, слабая, синяя и болезненная. Врачи говорили, что у тебя нет шансов, и поэтому настаивали на отказе... — в этот момент я поняла, что она плачет, хоть и пытается не подавать виду. — Но нет... Нет, я просто не смогла, ибо я понимала, что детей у меня больше не будет в силу возраста. До того у меня были ещё две неудачные беременности...       Лёжа на материнском плече, я внимала каждое слово, каким бы болезненным оно ни прозвучало бы. Что странно, бушующий отец тоже притих, словно решил тоже послушать о результатах своих действий. — Твои братья: Олег восемьдесят шестого года... Ему и годка не исполнилось, как он умер от гидроцефалии. Твой отец... Когда я была беременна первенцем, заразил меня ВИЧем, которым его наградила проститутка...       Я вжалась в неё ещё сильнее, понимая, что вот-вот взорвусь и залью всё помещение. Слушать о братьях мне хотелось меньше всего, ибо судьба у них сложилась насколько возможно несправедливо-трагично. — Велика была моя беда, да только папаня твой на лево продолжал ходить... Пока на службу не забрали. — продолжала сетовать она, покачиваясь в обнимку со мной, словно часовой маятник. — Второй, Женя, девяносто четвёртого, о котором я узнала после проводов Олега в Чечню, — мертворождение в связи со стрессом. Ещё попытки были, пока ты не появилась. В ту ночь, когда всё и случилось, он выгнал меня беременную на холод, от волнения у меня отошли воды. Благо, сердобольные прохожие оказались рядом и вызвали скорую. Ты родилась в 3:15 после проведения кесарева сечения.       Представляя пережитое мамой в ярких, для моего мозга больных подробностях о потерях, морозе, мучительной операции, я ненадолго задумываюсь о том, что мы могли совершить в прошлой жизни удачного, из-за чего так страшно расплачиваемся, или хотя бы почему она не бросила это чудовище, смеющее мнить себя моим отцом. Последнее меня интересовало сильнее всего, потому и решила уточнить. По изменившемуся тону (он стал более стальным) я поняла, что та тема всё ещё остра для неё. — А что мне оставалось делать? Конец девяностых, страна только становилась. Ни денег, ни надежды... Куда мне было идти, да ещё и не местной? «Дагестанка» — промелькнуло у меня в голове любимое погоняло Глеба, каким нарёк меня он же. — Неужели ты любила... — Н-не-ет... Последние шестнадцать лет уж точно. — И насколько же ты была беспомощна боюсь и думать. — с надеждой и наивностью взгляд устремился на неё, ласковую, всегда любящую, понимающую, строгую маму, на что она ещё крепче вжала меня в себя.       Поэтому! Точно поэтому я и стала такой, избалованной, как мне кажется (или почему со мной случилось всё то, что случилось). Из-за того, что она меня слишком сильно любила и всегда прощала. А отец терпел, потому что боялся потерять нас. — Разведись... — шептала я. — Довольно мучиться. Ты вытерпела достаточно.       Но маме моя просьба не показалась спасительной, вместо того она недовольствовала. — Мало ты понимаешь, дитя. Вот доживёшь до моих лет... — Тогда, — я резко отпрянула, сутулясь от режущих долями спину рубцов, — тогда будь по-твоему. Я же в этом хаосе жить не собираюсь! — также сутулясь, я быстро направилась в прихожую. Мама не стала меня останавливать, давным-давно свыкшись, что это попросту бесполезно.       Натянув отцовский пуховик и пару осенней обуви (то, в чём я пришла, осталось лежать в ванной), я покинула пропитанную духовным смрадом квартиру, попутно выискивая в штанах телефон. Ни Лера, ни родители — никто из них не был нужен, мои ноги сами вели меня в дом за МКАДом, где наверняка всё ещё обитает Глеб и тихо ждёт меня.