Первый поцелуй
21 ноября 2025 г., 19:02
Эли ежится, и черные пёрышки лёгкой шубки на плечах ее ходят ходуном. Копия отца, извращённая пародия на аристократию, она красит бескровные губы в черный цвет, пытаясь скрыть бисеринки крови, готовые вот-вот скатиться вниз.
Холодно.
Одновременно родные и чужие руки вдруг хватают близ ключиц, заставляют выпрямиться, смотря в зеркало не на себя — выше. Там, где начинаются неровные линии скобок, прикрепляющих лицо к...
— Ты меня раздражаешь. — Тянет на ухо, чуть склонившись, а сам чуть ли не икает от смеха, вот только смех его — фикция, от которой хочется сжаться в комок.
— Я уже почти закончила. — Девочка убирает в сторону кисточку, замирая, когда одна из рук отпускает ее, затем пропадая из поля зрения. — Джером.
На первом этаже орут и хохочут его приспешники, они громят дом, разбрасывают посуду. А здесь — она. И почему-то этот жуткий человек сейчас не с ними, а стоит позади, иногда вздрагивая и покачивая головой.
Он и правда изменился.
Неудивительно, смерть — малоприятная штука.
— Эли, Эли-Эли-Эли! Мне кажется, или ты не рада празднику? — вот у шеи и щелкнуло лезвие ножа, то самое, что уже оставило ранее кровавый порез, будто злую насмешку. Теперь он скрыт чокером.
— Я рада, что ты жив. — Голос юной Кобблпот был совсем тих, больше напоминая собой шепот. — А вот праздник... я не сторонница... — она зажмурилась на секунду, стиснув зубы, когда сталь надавила на кожу, поддев бархатную ткань над ней. — Праздника. — Все же договорила.
— Вот этим ты меня и р-раздражаешь. Портишь веселье. — Утробно проворчал Джером, глядя в зеркало прямо в глаза своей то ли жертвы, то ли возлюбленной.
Кто они друг другу сейчас? В голове у парня — тараканы и черви, жгучее желание убийства, острые лезвия. Ему ничего не стоит взять — и оборвать ту жизнь, что до этого была столь важна, что затмевала собой все.
Многое было "до". Слишком многое. "После" ещё не существует.
— Разве это весело? — уголки губ дрожат, по шее катится кроваво-красное.
Боли нет. Боль — это иллюзия.
— Все, что я помню, цыпленок — это цирк. И то, что я ненавижу цирк. — В нем теперь чувствуется злость, слабая дрожь, пробегающая по телу. Джером раньше никогда не позволил бы себе... такого. Он выгрызал из себя ненависть, садизм, жестокость, когтями вцепляясь даже в осколки человечности.
Что сейчас представлял собой Валеска? Кем он был?
— Ты хочешь его разрушить?
— Я хочу его сжечь. — Внезапный разворот — и вот уже поясница Эли упирается в край туалетного столика, а она смотрит на своего возлюбленного напрямую, медленно и редко дыша.
Лезвие уходит обратно в карман, а ладонь ухватывает пальцами светлые волосы, сжимая их в явном желании намотать на кулак или оттянуть.
А ведь не дёргается. Не уходит. Не зовёт на помощь. Терпит, уже не видя, как кровь стекает по ключицам и плоской грудине. Белое платье испорчено — нет — украшено.
— А чего хочешь ты? — спрашивает Джером, сверкая глазами, пока лицо, едва держащиеся на скрепках, растягивается. Улыбается. Или скалится. Какая разница, если зубы вот-вот стиснутся на горле?
— Я... — договорить не выходит — молчание покупается резким, отрывистым поцелуем.
