Паноптикум для бк

      Антон уткнулся лбом в пюпитр на своём рояле, благо, рост позволял сделать это сидя, и промычал что-то нечленораздельное. Комбинации нот, обычно так легко попадавшиеся под руку, ускальзывали из-под неё, дразнясь. Даже после выплеска эмоций в своей любимой Патетической Восьмой сонате, хорошие мысли не навеялись, а лишь ушло желание сидеть за инструментом. Чертыхнувшись, Антон резко встал с банкетки, направившись на террасу, выход на которую находился на втором этаже его загородного дома. Он поднимался по чистой белой лестнице, как-то отстранённо вглядываясь в перила. Сидя на террасе, он пытался разглядеть на горизонте хоть что-то, говорившее о приезде одного человека. Единственного человека, ожидаемого в этом одиноком доме, но также человека, гастролирующего уже двадцать первый день с запланированным возвращением послезавтра. Дни не просто тянулись — они, расцарапывая кожу своими острыми краями, чуть двигались во времени, словно наслаждались мучением Антона, изо дня в день теряющего интерес к заре. И дело ведь даже не только в отсутствии любимого человека рядом, а в отсутствии вдохновения творить (что, наверное, является следствием первого, но композитор об этом думать не решался). Шастун хотел писать, хотел играть новое, но не мог! Пальцы, чем ближе находились к клавишам, тем сильнее каменели.       Потеряв терпение, мужчина снова вскочил с сиденья, но теперь с твёрдым желанием поехать в город.       А город встретил его своими обыкновенными шумом, суматохой и пылью. Антон скрылся от этих трёх всадников апокалипсиса в ближайшем кафе, в котором, как назло, из всех углов был виден старенький рояль, наверняка расстроенный. Он сел за столик у панорамного окна, повернувшись к нему, конечно, лицом, дабы не наблюдать инструмент, от которого он вообще-то хотел убежать подальше. Композитор потягивал остатки крепкого кофе, доев принесённый несколькими минутами ранее чизкейк. Из размышлений о новой пьесе, пока существующей только в голове, его вывел кривой звук рояля. Стиснув кулаки, он попросил счёт и, расплатившись, пулей вылетел из заведения от непонятного произведения в исполнении артиста, невпопад жавшего на педальки.       До сумерек Антон провёл время в чудесном уединённом месте — подворотне. Попрощавшись с тем облачным небом и духотой, он вернулся домой, уставший, но без желания спать. Он хотел, чтобы время ускорило шаг, но знал, что сидеть на кухне, ждать — долго.       — Блять… — многозначительно прошептал он, потирая руками лицо. К инструменту он решил даже не подходить, а сразу поднялся на террасу. Спустя полчаса на свежем воздухе сон постепенно одолевал его, и Шастун был готов сдаться ему прямо сейчас, но вдруг он мельком увидел расплывчатый силуэт близ дома. Без раздумий мужчина бросился на первый этаж к заветной входной двери. Тяжело дыша, он рывком отворил её, узрев перед собой слегка испуганного человека с несколькими пёстрыми букетами, вывалившимся из рук, как только тот переступил порог. Ну, ради объятий можно и пожертвовать парой лепестков. Антон уткнулся в плечо Арсения, неверяще уставившись в пол. Долгая разлука делает встречу невообразимой.       Арсений быстро погрузился в сон, но ненадолго. Разбуженный непривычной пустотой на кровати, он хотел было искать партнёра, но тут до него донеслись нежные звуки пианино (Антон всегда его исправлял, но Попов всё равно не видел разницы), льющиеся, цветущие, эластичные и извивающиеся в настолько красочные переливы, что актёр невольно начал прикрывать глаза, покачиваясь в такт. Наконец, в доме воцарилось спокойствие. Звучал рояль.