Смерти и радости

      — Что же ты попросишь у меня? — спросил я своего доброго друга. А он хлопнул меня по плечу тяжеленной, что медвежья лапища, ладонью и сказал:       — Я попрошу у тебя только смерти и радости! — и засмеялся, и от смеха его гнулись тонкие деревца, редкие среди поросших вереском холмов. Я засмеялся вместе с ним. И я дал ему то, чего он просил.       Смерти-и-радости — такое имя носили владения, что я даровал своему доброму другу, и звались они так в мою честь и по его просьбе, в зримом ли мире или по иную его сторону. От самого края вересковой пустоши протянулись они до укрытого туманами берега озёрного глаза.       Ещё долгие годы после того, как мой друг, веселейший из смертных, чей смех когда-либо отдавался громом под этими дождливыми небесами, ушёл в те земли, коих не видят даже глаза озёр и холмов, многие поколения его потомков помнили, чьё имя носит их дом. И, когда бы я ни пожелал того, под крыльцом или у старой ивы я находил дары, коими не побрезговал бы никто из моего народа.       Так они помнили — покуда не позабыли вовсе.       И наступил день, а за ним ещё один, и многие иные дни, когда я приходил к своему дереву и не находил под ним ничего. Пустота же ждала меня под скрипучим крыльцом. А после на ручки дверей и вовсе навесили тяжёлые металлические кольца, и я перестал являться в дом.       Человеческая память кратка, как любовь.       И как бы я ни любил своего смертного друга, но только без меня углы старого поместья начали зарастать паутиной, как и бывает это с обычными домами, в подполе завелись крысы, а крышу пришлось чинить, чтобы чердак не залил вездесущий дождь. Другими словами, славный дом моего доброго друга сделался самым обычным домом, и эхо его хохота больше не звучало здесь по углам.       Раздосадованный, я покинул ближайшие окрестности Смерти-и-радости и обосновался в вересковых холмах. Там я предавался обычным своим делам: бегал наперегонки с дикими кроликами, шлёпал ладонями по речной воде, так что круги разбегались ещё несколько часов, выращивал дикие розы и крестовник у кротовьих норок да подстерегал путников, чтобы петь им песню о ярмарке, покуда не засядет накрепко у них в головах.       В общем, жизнь моя была весела, хоть и полна забот — покуда в мои ноздри не проник однажды утром сладчайший яблочный дух.

***

      Случилось это в тот момент, когда я учил своих любимцев-кроликов отплясывать джигу. Но, почуяв запах яблок, я позабыл и о плясках, и о песнях. Кролики мои посыпались, словно выпущенные из колоды карты, а я вместе с холодным ветром метнулся к своему любимому Смерти-и-радости, ибо откуда ещё могло пахнуть так волшебно, если не оттуда.       Стоило мне заглянуть в окно кухни, которое, в отличие от дверей, смертные ещё не успели оковать холодным железом, как я увидел юную девицу. На голове у неё был накрахмаленный до хруста чепчик, а на противне в вытянутых руках — ароматнейший из пирогов. Я не колебался и секунды, прежде чем забраться на подоконник.       В старые времена, когда люди ещё не изгнали благодарности на оборотную сторону мира, мне бы и просить не пришлось. Но в королевствах нынче время было иное, и потому я принял облик благородного джентльмена, каким он представлялся мне, и постучал по деревянной раме:       — Здравствуй, моя добрая леди! — но она всё равно ойкнула и едва не выронила противень. — Не дашь ли ты мне кусок этого чудного пирога, покуда он не упал на пол?       Она густо покраснела — это мне понравилось — и долго смотрела на меня, прежде чем ответить:       — Ах, сэр, простите, я не слышала, как вы подошли, — и грациозно присела, не выпуская противня из рук. — Мне жаль, но этот пирог я испекла на обед для гостей Смерти-и-радости.       — А я разве не гость? — спросил я. Хоть это и не было совсем уж правдой. Но она заулыбалась, и щёки её налились, словно яблонев цвет под солнцем, и она ответила:       — Это верно, сэр.       А покуда я ел, она спустилась в подпол и принесла оттуда крынку молока.       — Выпейте, сэр, — застенчиво сказала моя леди. — Нехорошо это — жевать всухомятку.       Молоко было свежее и холодное, что с колодезного дна.       — Всем ли гостям ты предлагаешь молоко, моя добрая леди? — спросил я у неё.       — Нет, — сказала она и взглянула на меня лукаво. — Только тем, кто одет по старинной моде, заходит через окно, а не через дверь, а ещё является из ниоткуда, почуяв мой пирог.       Услышав её ответ, я рассмеялся:       — О твоих пирогах, моя добрая леди, поёт ветер в пустошах да шепчутся по ночам холмы! А теперь исполни ещё одно моё желание: как наступит вечер — сними с двери железное кольцо.

***

      Вернувшись к дому вечером, я впервые за долгие годы поправил скрипучие качели и увил их лозами плюща. И что ж, на двери в самом деле больше не было железного кольца. Вместо него я привесил молоток в форме ладони, вырезанный из белого клёна.       Моя добрая леди спала в одной комнате со многими другими людьми, это я почуял сразу. Но сначала я, не удержавшись, поднялся в господскую спальню, чтобы взглянуть на одежду, какую носят теперь юные джентльмены. Мне она показалась простоватой и я, веселья ради, перекрасил все сорочки, жилеты и галстуки нынешнего хозяина поместья в очаровательный зелёный цвет. Да ещё на пару пальцев передвинул всю мебель и попробовал, как пустующая ныне кровать подойдёт для танцев.       После этого я наконец спустился туда, где спала моя маленькая леди. У уголка кровати стояла, сложив руки на груди, деревянная статуэтка, Дева-госпожа из дальней земли.       — Просыпайся, моя добрая леди, — позвал я — и она открыла глаза, а сон остальных сделался только крепче.       — Здравствуйте, сэр, — прошептала она и зевнула, прикрыв рот ладонью. Взгляд её скользнул по спящим людям, на чьих лицах луна отливала синевой, обращая их призраками с торфяных болот. Но она посмотрела не на них, а покраснела и потянулась убрать статуэтку.       — Оставь, — сказал я. — Госпожа из южного города мне не враг. Пусть будет рядом с тобой. Скажи мне лучше, моя леди, похож ли я теперь на настоящего джентльмена? — ибо моя одежда сделалась такой, какой была она и у владетеля поместья, только собственные волосы я усмирять не стал, и вьющиеся в них змеи лениво свивались у меня на плечах.       — Теперь очень даже похожи, сэр, — всё ещё шёпотом ответила моя леди. — Только ни один настоящий джентльмен меня леди бы в жизни не назвал.       — Глупости, — отмахнулся я. — У тебя славные манеры и ты угостила меня пирогом. Так или иначе, Смерти-и-радости принадлежит мне, и мне решать, кому здесь быть леди.       Она тихонько засмеялась, хотя я-то вовсе не шутил, и поднялась с постели, чтобы благодарно присесть передо мной, выполнив настоящий реверанс, каким его знал я.       — Спасибо за вашу доброту, сэр… — она замялась. — Скажите, как мне вас называть?       Уже много лет никто не осмеливался задать мне такого вопроса, но у неё хватило смелости. Так же, как некогда у моего доброго друга.       — Зови меня Смерти-и-Радости, — сказал я. — Владения эти названы в мою честь, ибо из всех моих прозваний это нравится мне более прочих.

***

      — Мне очень приятно познакомиться с вами, мистер Смерти-и-Радости, сэр, — сказала моя маленькая леди шёпотом.       — Твоё имя? — спросил я — и сделал жест рукой, словно собирая что-то в горсть. Но она поглядела на меня строго.       — Ах, сэр, как это некрасиво с вашей стороны! Я согласна назвать вам своё имя, но только я вам его не отдам. Меня зовут Сель Руанахт.       Я засмеялся от радости, ибо не было моей целью забрать её имя себе, а сделал я это только по привычке и шутки ради. Вот уж не думал, что кто-то ещё помнит о старых традициях, о вежливости — и осторожности.       — Что ж, моя добрая леди Сель ни Руанахт, — сказал я, — мне по нраву твоё имя, но я оставлю его тебе. И — не хмурься, прими мои извинения, — я дам тебе ещё одно. Ты поставишь его после первого, и тогда наши инициалы совпадут, ну разве не знак это дивной дружбы? Вот тебе мой первый подарок, Сель Инис ни Руанахт.       — Ох, сэр, — только и вымолвила она, и я увидел даже в голубоватом отливе луны, с любопытством заглядывающей в окошке через вершины деревьев, как алым расцвели её щёки, юные завязи плодов.       — А теперь давай мне руку, моя добрая леди, — предложил я. — Я покажу тебе такие уголки Смерти-и-радости, каких не видал никто из её нынешних хозяев.       Когда она взялась за мою руку, змея, спустившаяся с моего плеча, скользнула по её запястью, и моя милая леди вздрогнула — но не издала ни звука. Я подумал, что ей более прочих стоило бы быть дочерью рода моего доброго друга. Но она не была, нет, она не была. Ни капли его грохочущей крови я не почуял в её белых руках и в смелом сердечке.       И я показал моей леди Сель Инис ни Руанахт, где за печными трубами на крыше гнездятся скворцы, и где в ночь чистой луны можно найти цветок с прозрачными лепестками, который излечит любую боль сердца. И уж конечно я научил кроликов сплясать джигу и сам пустился в пляс со своей леди, а после раскачал качели так сильно, что старая ива начала стонать.       — Мистер Смерти-и-Радости, сэр, — наконец взмолилась моя маленькая леди, — прошу вас, с утра меня ждёт работа, позвольте мне вернуться в спальню!       — Ах, верно, — я вовсе позабыл о человеческой хрупкости. — Иди, моя добрая леди Сель Инис ни Руанахт. А пожелаешь меня увидеть — крикни моё имя в большое дупло.       Пусть я и обещал ей прийти, но вскоре позабыл об этом и не вспомнил бы, если бы не произошло то, что должно было произойти.

***

      После той ночи я едва ли не позабыл о своей доброй леди вовсе, ибо пирогов она более не пекла. Только изредка повторял про себя её новое имя, очень уж славно оно напоминало мне о моём драгоценном Смерти-и-радости.       Но только когда она и вправду позвала меня в дупло старой ивы — я не замедлил вынырнуть из покрытой росными бусинами паутинки, где устроился на ночлег, и через мгновение ока уже был на заднем дворе поместья.       — Здравствуй, моя добрая леди Сель Инис ни Руанахт, — шепнул я, подкравшись к ней со спины — и моя смелая леди вздрогнула.       — Ах, сэр, вы пришли!       — Ну конечно, — засмеялся я, хоть до того вовсе не был уверен, что явлюсь к ней. — Зачем ты пожелала увидеть меня?       — Ох, сэр, — с чувством произнесла Сель Инис ни Руанахт. — Если бы вы только знали, что со мною произошло!       А после она поведала мне, как нынче днём старшая кухарка отправила её за покупками в близлежащий городок. У Сель Инис ни Руанахт не было лошади или новых ботинок, зато были привычные к труду ноги да стёртые дорогами башмаки. И едва ли моя юная леди вышла за границу моих владений, что проходит у подножия седого кряжистого холма, как ей повстречалась нищенка. У доброй моей леди денег при себе не было ни монетки, кроме тех, что дали ей на покупки — но зато нашёлся ломоть доброго хлеба с сыром. Их-то она и предложила нищенке.       — И, ох, сэр, она была сгорбленная до самой земли, но тут выпрямилась, будто ей это ничего не стоило, и поцеловала меня в лоб! И сказала, что, как взойдёт луна, я получу от неё дар, какого сама не ждала! А после исчезла, как есть в воздухе растворилась! — так закончила свой рассказ Сель Инис ни Руанахт.       Касанием нежнее порыва ветра я откинул волосы с её лба и углядел там мерцающую белую звёздочку, какую не заметил бы человеческий глаз. Это мне больно не понравилось, ибо Сель Инис ни Руанахт была моей доброй леди и ничьей более. И не стоило ей угощать иных из моего рода, ибо для смертных это редко оканчивается добром, мне ли не знать.       Синие сумерки пали на землю пологом, когда я сказал:       — Что ж, поглядим, что за дар достался тебе за излишнюю доброту.       И поднялась луна. И, не успел я и глазом моргнуть, как добрая моя леди обратилась белой ланью.

***

      Не было более видно белой сияющей звёздочки у неё на лбу, ибо вся моя славная леди оделась теперь сиянием, и глаза у неё были, что тёмные звёзды. Оттого поначалу я развеселился: и выдохнул ветер, и ночное небо качнулось пред нами.       — Испробуем твои ноги, добрая моя леди? — шепнул я, и Сель Инис ни Руанахт сорвалась с места, а я помчался за ней, и свист ветра в моих ушах обретал голос старинной песни о королевах, обращающихся выдрами да ястребами с синевою в глазах. По мановению их руки преклоняли колена рыцари и волшебники, но только я — никогда.       Словно белое зарево, неслась белая лань, и земли королей оставались у неё за спиной. Так мчалась она, покуда не достигла берега моря, где отвесные скалы смыкались с прибоем, где морские лошади с серебряными гривами танцевали среди волн. А после она развернулась и бросилась вспять, и свет опалами, камнями падения, выблёскивал на её гладкой шкуре.       Лишь раз она остановилась посреди прыжка — и я предрассветным туманом замер рядом с ней — когда в глуши девственного леса нас настиг трубный голос охотничьих рожков. Хищно и голодно глядел на нас с небес серповидный месяц, лезвие ножа, но я состроил гримасу, и месяц сокрылся за тучами.       Кавалькада неслась по лесу, и были то смертные, но не из моих земель и не из моего времени. Видно, слишком быстры для смертной оказались ноги Сель Инис ни Руанахт. Призрачная охота мчалась по её следу.       — Не бойся, — сказал я своей доброй леди, — ни при ком из них нет красного колпака, как завещано. Погляди! — и я затуманил им взор, и закричал выдрой, и увёл к самому берегу реки. А стоило коням заартачиться, отказавшись идти дальше, как скользкая глина ссохлась черепками у их ног. Затихли рога, потухло сияние ножей да стрел. Ну а я только посмеялся над ними.       — Пора бы тебе возвращаться домой, милая моя леди, — напомнил я. — Смерти-и-радости ждёт нас, лунный свет идёт на убыль.       И так на смену моей буйной радости пришёл гнев. Первым делом я задумался, кто из соседей мог сотворить такое с моей доброй леди. Я решил, что наведаться к ним было бы невежливо, но уж пригласить к себе во владения я волен, кого пожелаю, только бы выстроить себе подходящие залы. В Смерти-и-радости я бы не пустил иного из обитателей холмов.       — Однако дар и вправду хорош, — сказал я, когда мы вернулись к старой иве. И не без удивления приметил, как из тёмного глаза белой лани стекла по щеке одинокая слеза.

***

      — Зачем ты плачешь, Сель Инис ни Руанахт? — удивился я, опускаясь рядом с ней во влажную с ночи траву. Белая лань подогнула ноги, голову положила мне на колени, и слёзы из глаз её потекли, что весенний дождь. Так горько плакала она, покуда я перебирал пальцами нежную шелковистую шерсть за прядающими ушами.       А едва ли зашла луна и охотничий серп её сокрылся в земле по ту сторону горизонта, к моей доброй леди вернулось её нежное девичье лицо.       — Ах, мистер Смерти-и-Радости, сэр! — пролепетала она. — Как же мне не плакать, ежели теперь я обречена каждую ночь обращаться белой ланью? Что, если увидят меня в доме? И как мне теперь вернуться к матушке? Сэр, за что мне этот дар? — и она заплакала ещё горше.       — За твою доброту, — весело подсказал я. — Ну, не плачь же, не плачь, добрая моя леди, иначе пересолишь все свои грядущие пироги. Ну, гляди же!       И я поцеловал её в лоб, а от моего поцелуя поверх белой звёздочки проступило ещё четыре луча — мой знак.       — Теперь любой ни один из смертных, кто увидит белую лань, не сумеет разглядеть никого иного, а только юную Сель Инис ни Руанахт — если только на нём не будет красного колпака да с петушиными пером, — сказал я. — А что до иного, так дай мне время, моя милая леди, и я разыщу того, кто так славно подшутил над тобой. Утри слёзы, ну же!       И я вручил ей платок из тончайшего шёлка, по каёмке которого славные мои инициалы ползали наперегонки, подобно змеям.       Так, на розовеющем к холоду рассвете я оставил мою маленькую леди, ибо теперь мне было время завести приготовления к балу, какого не видала округа Смерти-и-Радости вот уже многие годы.       У старой, засыпанной грязью и глиной, заросшей вереском и перерытой кроликами межевой борозды некогда стояла башня — владение захватчиков из земель Доброй Госпожи, кою так чтила моя милая леди. Захватчики давно сгинули в суровых землях королевств, от башни остался только фундамент, часть горелого остова, прочее же пожрал безжалостный огонь. То были времена крови и холодного железа. Перед народом холмов они пронеслись подобно вихрю, так нас и не коснувшись.       Однако память о недобром месте, где по ночам вороны, грачи да дрозды собирались на совет, жила среди смертных до сих пор — и мне того было достаточно. Здесь, под обесцветившимся к полудню низким сумрачным небом я взялся отстроить старую башню заново.

***

      Помощников у меня нашлось с лихвой. И чёрные птицы с глазами-вишнями приносили ветки, и дикие кролики ловкими лапами вырывали из-под земли остатки старого фундамента, и крохи-пауки, прячущиеся среди буйного вереска, ткали для меня занавеси да скатерти.       Но большая работа всё же досталась мне.       На человечью память я более не полагался, но страх — страх всегда был делом иным, ибо не довелось ещё смертным создать оков и орудий совершеннее.       Из страха и древних проклятий я выстроил себе башню, и не быстрый срок не был дан на это. Не была она высока, однако же, шпиль пронизывал небо и служил пристанью для громоздких серых туч. Не была она велика и в ширь, но только гостей в ней уместилось бы несметное множество, ибо по старой памяти долгие залы тянулись под землёй, под сводами холмов. Там в перегной обращалось лиственное золото осени, сердце моих сокровищниц. Земляные черви сновали сквозь него, и я ласкал походя кольчатые спинки своих любимцев.       А едва ли бальные залы были готовы и восстали под вересковым сводом галереями отражений в битом хрустале, как я взялся созывать гостей. Галки да лисы были мне вестниками, и у каждого посланца было при себе именное приглашение.       Одну только добрую леди Сель Инис ни Руанахт я собрался пригласить лично.       К ней я явился ввечеру спустя семь дней после нашей последней встречи, когда, как мне мнилось, все работы в Смерти-и-радости должны быть уже окончены. Свою юную леди я, однако, нашёл на кухне, стукнул кленовым молотком в дверь и предупредительно вошёл через неё же.       — Собирайся, моя добрая леди, надевай лучшее своё платье, ибо сегодня ночью ты идёшь на бал, каких не видывали эти земли! — похвастал я.       Она изумлённо вскинула на меня глаза — истинно ланьи.       — Как же я пойду к вам на бал ночью, сэр? — спросила она печально и ласково. — Разве сумеют ваши чары подогнать мои платья так, чтобы они подходили и лани?       Ну, мне-то это вовсе не составило бы труда, но я не любил, когда грустила моя добрая леди.       — Подними голову и призадумайся, Сель Инис ни Руанахт! — велел я. — Ты обращаешься ланью с восходом луны, но мои владения лежат ниже земли и моря, по иную сторону горизонта, а шпиль моей башни в самую пору, чтобы поймать серебряную рыбу на крючок. Покуда я не пожелаю, луна не посмеет взойти!

***

      — Тогда я бы с радостью пошла с вами, мистер Смерти-и-Радости, сэр, — улыбнулась моя добрая леди. — Но только ведь нужно кому-то осаживать опару, а не всем плясать на балах, верно?       — Ах, Сель Инис ни Руанахт, — беспечно отмахнулся я, — о каких только глупостях ни беспокоятся смертные! И без тебя найдётся, кому заняться этим.       Она охнула и засмеялась, когда плошки да поварёшки вокруг неё пустились в пляс.       — Так-то лучше, — сказал я и прищёлкнул пальцами, обращая её простенькое платье в наряд из паучьего шёлка и жемчужного перелива волны, на шею ей я надел украшение с куриным богом, а на лицо — маску белой лани, скрывающее мою леди от чужих глаз. А после сам подал ей руку и повлёк в танце — из душной кухни да мимо старой ивы и прямо за ворота поместья, в вересковые холмы.       — Как тебе нравится мой дом, Сель Инис ни Руанахт? — спросил я, когда мы приблизились к башне, не прекращая танца. От каждого моего шага среди трав выскакивала округлая грибная шляпка, а под маленькими ножками моей леди не ко времени румянились спелые земляничные ягоды.       — Очень нравится, сэр, — призналась моя добрая леди. — Никогда не видела такой красоты.       Ибо в залах своих я собрал и льдистый изблеск тончайших игл, щерящихся под крутым речным берегом, и натужный стон изламывающейся в руках смертной стали.       — А теперь погляди на первых моих гостей, — гордо сказал я. Здесь, в огромной зале, застыли в изысканных позах каменные статуи, кои верные мои посланцы привели из ближайших усыпальниц да из высоких домов, окружённых крестовником.       — Ах, сэр! — воскликнула моя маленькая леди, и рука её взметнулась, но я зашипел по-кошачьи, и она замерла, так и не докончив жеста. Ибо среди иных стояла статуя Доброй госпожи, столь любимой моей леди. И я увидел, как гневно сошлись её брови.       — Ну, Сель Инис ни Руанахт! Не злись на меня! — засмеялся я. — Хочешь, твоя госпожа сядет на место во главе залы и будет править бал? Не хмурься! Вот так!       Она низко-низко опустила голову, но я углядел, что в уголках её губ дрожит улыбка.       — Вы, сэр, нечестивы, но добры, — сказала она, и я развеселился, потому что никому иному не пришло бы и в голову назвать меня добрым.       И так, поскольку настроение у меня сделалось славное, я отвёл её в сокровеннейшие залы — сокровищницу, где я вместе с осенним золотом хранил память о своём добром друге.

***

      — Что ты знаешь, Сель Инис ни Руанахт, об основателе рода владетелей поместья? — спросил я. Тьма, окружающая нас, была столько глубока, что ни один факел не сумел бы рассеять её, и только мои глаза-опалы, камни падения, переливались во мраке.       — Почти ничего, сэр, — застенчиво сказала моя маленькая леди, крепче хватаясь за мой локоть. — Только то, что он пришёл в эти земли с далёкого севера. Да ещё в поместье над камином висит большой двуручный меч — говорят, это меч принадлежал ему.       — Уж конечно он принадлежал ему! — рассмеялся я. — Но только вот бы он посмеялся над тем, кто бы предложил ему взяться за этот меч двумя руками! Да мой добрый друг и одной рукой вращал его так, что облака над головой мутились от ужаса и собирались в воронки, а вместо ливней из них изливались водовороты и уносили вражье воинство прочь! Что ему какой-то меч, он был ростом с эту башню, а ты, милая Сель Инис ни Руанахт, могла бы уместиться у него на ладони со своими туфельками!       Моя добрая леди рассмеялась, но я-то вовсе не шутил, ибо даже я, великий ростом для детей холмов, легко сидел у моего доброго друга на плече.       — Ох! — вскрикнула моя милая леди, когда по обнажённой её от платья и волос шее, изгибаясь, проследовал один из моих любимцев-червей, и накрыла его маленькой ладошкой.       — А, это один из моих сторожей, — махнул я рукой — мне было интересно, как поведёт она себя дальше. Не поморщившись, моя добрая леди сняла червя со своей шеи и протянула на пальце мне. Я пощекотал его по кольчатому животу — или спинке, ибо у червей они не сильно различны, и питомец мой кольцом свернулся вокруг изящного пальчика леди.       — Вот и перстень, достойный моей леди, — сказал я, зачаровывая его касанием. Лицо Сель Инис ни Руанахт побледнело, но она не возразила ни словом. И она была с моим любимцем нежна, а это уж многого стоило.       — Пойдём, моя добрая леди, — позвал я. — Бывает время для печали и памяти, а ныне пришло нам время встречать гостей на пиру. Побудь сегодня моей хозяйкой, Сель Инис ни Руанахт.       Из подземных галерей, где бал правили мрачный сумрак да гниющее золото, мы поднялись обратно в залы, исполненные сияния и модного в этом веке блеска. Из окон во все стены, ранее занавешенных портьерами, а теперь распахнутых, видны были не вересковые холмы, а великолепный город, расцвеченный неземными огнями, и сияние невидимого светила, словно проходящее сквозь толщу воды, озаряло череду гостей.

***

      Из разных королевств, что под землёй и под морем, по иную сторону дождей, явились мои гости. На ком-то из них были богатые платья да маски, а кто-то ничего не надел на себя, кроме предсмертного человечьего крика. Каждого из них я приветствовал, как полагается, а моя добрая леди приседала в реверансе. И как бы ни выглядел гость, Сель Инис ни Руанахт оставалась неизменно вежлива.       Только у одного гостя не нашлось при себе приглашения — то был немолодой человек с вышитым на губах диким шиповником, одетый в простую одежду смертных. Такие скучные вещи я видел в гардеробе нынешнего владетеля Смерти-и-радости.       — Кто из смертного народа осмелился прийти сюда незваным? — осведомился я, поджимая губы. — Выгнать его прочь, в затерянные земли, пусть вечно ищет выход из них! — мои лакеи, лисы да кролики, бросились исполнять мой приказ, но только моя добрая леди ухватила меня за локоть.       — Ах, сэр, не нужно, не выгоняйте его! — горячо зашептала она. — Я знаю его, это один из гостей Смерти-и-радости!       — Вот оно что, — подивился я. — Что ж, значит, кто-то из моих добрых соседей решил подшутить над ними — или надо мной, — и уж верно сказать, что такое мне по нраву не пришлось. Я озорно улыбнулся: — Я не выгоню его, Сель Инис ни Руанахт, если ты назовёшь его имя — мне и только мне.       — Пообещайте, сэр, что не причините ему зла, — строго попросила меня моя добрая леди. Я поклонился ей:       — Ну что ты, Сель Инис ни Руанахт, я бы в жизни не стал, — и это была ложь. Но, приглядевшись, я увидел ужас в глазах смертного, и это подсказало мне, что для одного из моих гостей он был только орудием — немым, ибо шиповник на губах не дал бы ему заговорить о народе холмов ни с одним из смертных. А я ничего не любил более, чем обращать орудия против владельцев. И потому я добавил: — Клянусь своим именем.       — Его зовут — Седрик Ирвин Роуэн, — шёпотом сказала мне моя маленькая леди. — Он живёт неподалёку от Смерти-и-радости, арендует дом. Поговаривают, что он настоящий волшебник — и притом джентльмен!       — Настоящий волшебник, значит! — засмеялся я, ибо перепуганный смертный вовсе не был похож на чародеев древности. Но мне пришлось по нраву его имя, сходное с моим. Потому я поклонился и поцеловал тыльную сторону его руки.       — Что ж, сэр волшебник, — промурлыкал я, — я приглашаю тебя — и поглядим, чего ты стоишь.

***

      — Мистер Смерти-и-Радости, сэр, — окликнула меня моя добрая леди, когда мы, первыми в череде многих пар, двинулись в танце через залу. — Отчего вы не касаетесь меня с тех пор, как мы оказались в вашем доме?       — Не касаюсь тебя? — делано удивился я. — О чём ты говоришь, моя леди? Разве я не держу тебя за руку прямо сейчас?       — Не шутите надо мной, сэр, — строго сказала она и приложила палец к моим губам. — Я не чувствую ни тепла, ни касания вашей руки.       — Ах, это, — засмеялся я. Ибо в самом деле — тоньше волоса, но всё же оставалось пространство меж наших ладоней. — Не думай об этом, моя милая леди. Оставь мне право на эту невинную причуду.       Славный оркестр был у меня на балу — кролики да лисы дули во флейты, чёрные псы с горящими угольями глаз обнимали скрипки, и вёрткие ящерицы скользили по струнам вместо смычков, и даже одна длинноногая косуля стояла за арфой.       Восемь без одного танцев сплясала со мной рука об руку моя добрая леди. За окном царили всё те же голубоватые подводные сумерки, и змеи в моих волосах водорослями, сообразно незримым течениями, вертели головами. Но я-то знал, сколь близок рассвет, а с ним придёт конец любым чарам.       — Присядь рядом со своей Доброй госпожой и отдохни, моя леди, — любезно сказал я, ибо яблоневый румянец слегка померк на её щеках.       В том был и расчёт, ибо мне хотелось кругом обойти с чашей своих гостей и переговорить с теми из них, кто мне нравился поболее прочих — и поболее прочих знал. У ног старого можжевельника я присел, ибо, колкий да витой, он слышал много сплетен да слухов. Только и отвлекло меня, что проскользнувший по залу шепоток.       Оглянувшись, я тотчас увидал, что мою добрую леди в танце ведёт другой — незваный волшебник с шиповником на устах. Но только, несмотря на льющийся ручейком вместе с шёпотом смех, меня было не так-то легко обмануть, и не торжество, а отчаяние я увидел в глазах волшебника. К тому же, он хромал на левую ногу.       Оттого я и виду не подал, что оскорблён, а только дождался, когда пара приблизится в танце ко мне — ибо в моих владениях последним всегда смеялся я. Быстрее ветра и легче отточенной стали я скользнул между ними, переплетая наши руки, и змеи в моих волосах ореолом взвились вокруг головы.       И одновременно с тем пало и заклятье, и прямо за моей спиной густым сиянием брызнули в залу первые лучи солнца. А где-то у края пустоши трижды прокричал петух.

***

      Лишь когда под светом солнца исчезла и тень моего дивного бала среди осыпающихся стен, и сгинули статуи, и разбежались дикие звери, я закончил смеяться, пригладил змей и, перекувырнувшись в воздухе, отпустил своих спутников.       — Потерпи ещё немного, сэр волшебник, — сказал я весело. — Конец твоим злоключениям.       И я вывел их из башни, вновь обратившейся руинами, где гнездилось вороньё.       — Очень жаль вашего дома, сэр, — тихо сказала моя добрая леди, но я беспечно махнул рукой:       — Не беспокойся об этом, моя леди. Я создам его заново, если только пожелаю.       А после того я повернулся к джентльмену-волшебнику и поцеловал его — в губы, где капли крови расцветали новыми алыми цветами из исколотой шипами кожи. И кровь его на вкус отдавала спелым шиповником.       — Всего-то и было, — сказал я небрежно, ибо здесь, где я мог прикоснуться к нему, чужие чары распались за мгновение, отворив его уста для любых слов.       — Благодарю тебя, мой лорд, — хрипло сказал джентльмен — Седрик Ирвин Роуэн, так назвала его моя маленькая леди, и церемонно поклонился мне, заложив руку за спину.       — Опасайся благодарить подобных мне, — сощурился я, — равно как и быть с нами невежливым. Я сделал это не ради тебя, сэр волшебник, а чтобы насолить той, что имела над тобой власть. Но если хочешь отплатить мне, то проводи мою добрую леди до дома.       Он был странно бледен и едва держался на ногах — кого и кому следовало бы провожать, — но покорно кивнул и взял Сель Инис ни Руанахт под руку как истинный джентльмен. Однако леди моя медлила у раззявленной глинистой впадины старого рва.       — А что же с моим проклятьем, сэр? — спросила она тихо и серьёзно. Я цокнул языком, поцеловал её ладонь и приложил палец к губам, призывая молчать.       — Не беспокойся об этом, Сель Инис ни Руанахт. Эти чары не снять так просто, ибо касаются они не всего дивного народа, а только тебя да той, что их наложила. Жди вестей и не теряй надежды. Я нанесу ответный визит в Смерти-и-радости через девять дней, и пусть мне будет оказан должный приём!       — Ах, сэр, — и моя добрая леди вновь заулыбалась, — так ведь это будет суббота, а по субботам хозяйка всегда устраивает обеды для соседей!       — Ты ведь тоже живёшь поблизости, мой лорд, — медленно произнёс сэр волшебник. Солнечный свет резче очертил первые лучики морщин на его лице и седину в тёмных волосах — и горечь в глубине глаз. — Так у кого найдётся право не пустить тебя?

***

      В тот день я бережно снял с лица Сель Инис ни Руанахт белую маску — но оставил ей и куриный бог, и червяной перстень. А в иное время, едва на мои владения опустились сизые, что перо голубки, сумерки, я покинул благословенные вересковые холмы. Ждал меня ныне иной визит — и в тёмной чаще я пожалел о курином боге, ибо здесь власти у меня было едва ли более любого из смертных.       — Здравствуй, леди Крохинь-Орди, — громко позвал я её, поклонившись самому буйному из кустов шиповника, росших по центру поляны.       — Здравствуй, лорд Смерти-и-радости, — отозвалась она. — Странно видеть тебя.       — Я пришёл вернуть то, что ты позабыла в моих землях, леди Крохинь-Орди, — сказал я и поцеловал её. И чары, ждавшие своего часа на кончике моего языка, обожгли ей губы. Она зашипела, словно дикая кошка.       — Ты забрал у меня моего слугу!       — А ты околдовала мою леди, — зло рассмеялся я. — Так разве долг не оплачен?       Она капризно поджала губы:       — Что же, тебе не приглянулся мой дар, лорд Смерти-и-радости? Тот, кто был самонадеян, сделался послушен и молчалив, а та, что была обречена служить всю жизнь, получила свободу. Разве не понравилось тебе мчаться с нею сквозь звёзды и ветер?       — Дар хорош, — признался я. — И мне нет дела до того, сумела ли оценить его маленькая леди, — тут, впрочем, я лукавил, только вряд ли бы леди шиповника сумела меня подловить. — Но получить такой дар ей следовало от меня.       Леди Крохинь-Орди расхохоталась:       — А ты ревнив, лорд Смерти-и-радости! Что ж, твоя смертная леди сумеет снять чары — если только докажет, что они ей более не нужны, и на том моё последнее слово.       Я поклонился ей, хоть более всего мне хотелось разорвать ей горло. Однако здесь я был не в своей земле и не в своём праве. Таковы были последствия клятвы, некогда заключённой на крови между моим народом и землями королевств.       — Скажи мне, лорд Смерти-и-радости, — окликнула меня леди Крохинь-Орди, словно подслушав мои мысли. Тёмный переспелый шиповник обрамлял её белые плечи — а платье щерилось шипами, и единственная капелька крови ползла по запястью. — Спляшешь ли ты со мной у весенних костров?       — Может быть, — ехидно ответил я — словно не ей было знать, что только свои холмы я выводил в танец, когда оживала побитая морозами, от зимы уставшая земля. — Если только ты сумеешь доказать, что не нуждаешься в этом.

***

      Обещанные мной девять дней ещё не сгинули в водах седых озёр вечности, когда у дупла старой ивы некто окликнул меня по имени. Сгорая от любопытства, я не замедлил явиться — однако, старое поместье встретило меня запертыми дверьми, а вместо своей доброй леди я увидел хромого волшебника. И был на нём алый берет с петушиным пером.       — Ах вот твоя благодарность, сэр волшебник! — зашипел я. — Что же ты, выпытал моё имя у моей доброй леди?       И я позаимствовал остроту у волчьих клыков, а змеи в моих волосах поднялись и открыли пасти, едва ли не капля ядом. Но он и не подумал испугаться.       — Умерь свой гнев, лорд мой Смерти-и-Радости. Мне не было нужды никого пытать, чтобы узнать, под каким именем ты известен здесь. Сель Инис ни Руанахт здесь вовсе ни при чём.       Его находчивость порадовала меня — да и, к тому же, он звал мою добрую леди именем, данным мной.       — Теперь я вовсе не удивлён, сэр волшебник, что ты попал в беду, — сказал я. — Не далее, как вчера, ноги занесли меня в заповедные пущи Крохинь-Орди. Так скажи мне, сэр Седрик Ирвин Роуэн — чем же ты рассердил госпожу шипов и плодов? — я дал ему понять, что и мне известно его имя. На сей раз он не сумел сдержать дрожи. Но всё же он вежливо и с достоинством поклонился мне и коснулся пальцем петушиного пера.       — Тем же, чем и тебя, лорд мой.       Ибо покуда был на нём алый берет да с петушиным пером, ни словом, ни делом никто из моего народа не сумел бы обмануть его.       — Так отчего же тогда, — медленно сказал я, — отчего же тогда и мне бы не поступить так же да и не зашить тебе рот? Не шиповником, но змеями, чтобы отравляли каждый твой вздох. Подскажи-ка мне, сэр волшебник?       Он сделался бледен, но не отступил, а это я ценил в смертных с давнего времени.       — Оттого, — сказал он, — что ты не похож на ту, что властвует в Крохинь-Орди, иначе не дал бы своей леди куриный бог, позволяющий прозревать незримое. А здесь найдётся и вторая причина — ибо я научил Сель Инис ни Руанахт пользоваться твоими дарами.       — Что ж, — весело согласился я, ибо мне и до того не больно хотелось зачаровывать его, — такая причина сгодится. Так зачем же ты позвал меня сегодня, сэр волшебник?       Он молчал долго, куда дольше, чем было бы пристойно.       — Мой ответ тебе, — сказал он наконец, — есть же и мой вопрос. Я хотел узнать, лорд мой Смерти-и-Радости, чем же ты отличен от иных.

***

      Услышав его слова, я зло рассмеялся.       — Тебе ли, смертный сэр волшебник, спрашивать меня об этом? Если не испугаешься — спроси о том у моих холмов. Спроси у вереска, когда ветер гуляет по его верхушкам, спроси у облаков, что изливаются холодным дождём, спроси у терновых лоз над оползшим глинистым склоном — если только не убоишься.       Но мой волшебник, ибо он сделался ныне моим, только улыбнулся и покачал головой.       — Ты, верно, удивишься, мой лорд, но я вёл многие дела с твоим народом ещё до того, как стал неугоден госпоже из Крохинь-Орди. Не ты первый повенчан кровью с землями королевств. И если бы я только мог, я бы испросил ответа не у них, а у того, кто был первым из череды владетелей Смерти-и-радости.       Я глухо зарычал, ибо его слова не пришлись мне по сердцу.       — Что ты знаешь о нём? — спросил я, и в голосе моём были отзвуки железного скрежета и вой зимней бури. — Что он спит под тяжёлым камнем и более не проснётся, и даже его надгробие скорбит и стенает о нём ночами? Что волосы его были подобны огню, а голос — раскатам грома? Да что он носил при себе меч, который ни одному из нынешних владетелей Смерти-и-радости не по силам поднять? Это ты знаешь о нём, сэр волшебник, да досужие сплетни? Да ведь то ничтожная малость! — я горько засмеялся, и ива над нашими головами зашлась тревожным шелестом. Тонкий её серебристый лист фибулой опустился мне на плечо. Зрение сделалось чётче и острее, и мир сошёлся предо мной в одну точку — в ней мой волшебник, испуганный, сделал шаг назад и потянулся к перу на своём берете.       — Он, — сказал я с горечью, — никогда не боялся меня. И то вовсе не его надгробие воет по ночам, и не призраки мёртвых возлюбленных. Но теперь он ушёл, и мне не осталось ничего, кроме памяти в самых глубинах холма, а его потомки привели сюда своих богов. Что ж, этим равнодушным холодным богам приглянулся бы мой дом — разве нет? Там ни один не смеет коснуться другого с той поры, как я не могу ощутить тепло руки моего доброго друга!       От ярости и боли глазам моим сделалось так горячо, что я едва ли мог разглядеть своего волшебника. Но вот — он стоял прямо передо мной, и лицо его, строгие, словно выбитые из камня черты иноземца, вдруг смягчились.       — Бедный мой лорд, — с нежностью произнёс он. — Так вот оно что. Смертные научили тебя любви, но никто не сказал, что же делать с тоскующим сердцем.

***

      А после он обнял меня — седеющий волшебник с хромой ногой и алым беретом на голове. И я потянулся и вытащил петушиное перо — потому что это было просто и потому что это показалось мне забавным. Он не рассмеялся, но и не отшатнулся от меня. И этого мне хватило.       — Что за чары наложены на Сель Инис ни Руанахт? — спросил он. — Я видел у неё во лбу белую звезду.       — А что же, — фыркнул я, — ты не догадался, сэр волшебник, поглядеть на неё в этом своём красном колпаке? — и я пощекотал ему нос кончиком петушиного пера.       И я рассказал ему, что за проклятье наложила на мою добрую леди госпожа из-под шиповникового куста. И я рассказал, что за обещание она дала мне. Мой волшебник нахмурился.       — Что же ты станешь делать с этим? — спросил он. Я беспечно отмахнулся:       — Пусть дело идёт своим чередом, сэр волшебник. Девять дней — вот названный мной срок, а такие, как я, сроков не называют случайно. Когда девять дней минут, я приду в Смерти-и-радости, и всё решится. Если желаешь увидеть, как, приходи на приём, что устраивает хозяйка поместья.       Он помолчал, задумавшись, а после сказал:       — Скажи мне, лорд мой Смерти-и-Радости. Похожа ли леди Сель Инис ни Руанахт на первого из владетелей поместья?       А я захлопал в ладоши и дважды перекувырнулся в воздухе, а ива зашумела громче, роняя на нас листья. Ибо волшебник отгадал загадку, которую я ни разу не загадывал вслух, но на которую ждал ответа от любого.       — Верно угадал, сэр волшебник, — сказал я. — Похожа — и куда более нынешних хозяев. У них от моего доброго друга разве что рыжие волосы, но всё остальное разбавлено водой, что и не сыскать. Моя добрая леди куда как меньше его ростом, а храбрости в ней не прибавить до него ни на унцию.       И я молчал, а только тучи сгущались над нами. Я ждал, что скажет мой волшебник дальше. И когда он заговорил снова, когда он сказал то, что я уж и не надеялся услышать, напряжённое, натянутое небо разразилось грозой, и ветер, вечный странник вересковых пустошей, гулко завыл вдалеке. Только седая старая ива ограждала нас от порывов, какие свалили бы иное дерево, вывернув из земли с корнями.        — Так значит, — медленно сказал мой волшебник, будто слова давались ему с трудом, — если Сель Инис ни Руанахт пожелает, она сумеет поднять меч, что висит над камином?

***

      Уж конечно, стоило бы только Сель Инис ни Руанахт пожелать, и она бы легко подняла тяжёлый меч моего доброго друга, ибо никакой телесной силы не достало бы, чтобы оторвать его от земли, а требовалось нечто иное. Когда ветер, поднятый моей радостью, улёгся, я оставил встревоженного волшебника, а с собой прихватил петушиное перо из его берета.       Покуда шли названные мной девять дней, я вечерами учил кроликов плясать танцы, какие стали ныне приняты на балах, усложняя их нехитрые движения, покуда кролики не начинали путаться. В такие вечера петушиное перо служило мне и знаменем, и маршальским жезлом, и палочкой дирижёра.       Вот уж никто не сказал бы, что я бездельничал, ожидая званого приёма в Смерти-и-радости. Ибо я озаботился не только танцами, но и костюмом. Мои сорочки были пошиты из лунного света, пробивающегося сквозь тучи, да первого биения жизненных токов в глубине зарождающейся вербовой почки. Да и змеи в моих волосах, смазанные травяными маслами, заблестели чешуёй и венцом украсили мою голову. Да ещё я спутывал гривы деревенских лошадей, так что не прочесать самым редким гребнем, бешеным зверем с единым рогом во лбу скакал среди отдыхающих от плодов полей да заставил старый колодец пару миль красться следом за пастухом. Дел у меня было невпроворот, и каждое важнее другого.       Ни сэру волшебнику, ни своей доброй леди я более не показывался, ибо срок был назван, а колдовство хрупко и не терпит недоверия. Однако это не помешало мне наведываться изредка к старой иве — и в дупле её находить дары. Были это и пахучие, с треском горящие свечи-костры, и куски сладких пирогов, и свежее густое молоко. А однажды днём, когда я задержался, разглядывая отражения расколотого неба в едва покрывшихся тонким ледком лужах, в старом дупле я нашёл тёплый шарф цвета бледнеющей зелени, и это заставило меня захотеть разом смеяться и по-щенячьи скулить от боли.       — Ах, Сель Инис ни Руанахт, — сказал я вслух, хоть она и не могла меня услышать, — разве ты не знаешь, что народу холмов не дано замерзать в самую лютую зиму?       «Конечно, сэр, — мысленно ответил я самому себе её голосом. — Но кому-то ведь надо заботиться и о тех, кто не чувствует холода да боли».       — Может быть, ты и права, добрая моя леди, — задумчиво произнёс я и пальцем вывел на запотевшем кухонном окне четырёхлучевую звезду. — Может, всё дело в том, что тебе это надо.

***

      За ночь до назначенного срока мне вконец опостылела нудная ругань конюхов, принуждённых из утра в утро распутывать лошадиные гривы, и тогда я измыслил иную забаву. Ибо конюхи да прочие слуги были со мной невежливы, а добрая моя леди Сель Инис ни Руанахт ни единым словом не могла бы сейчас попросить за них.       Серой в яблоках кобылицей я обернулся, и туман был мне гривой и хвостом, и раскалённые звёзды сделались мне копытами, и прозрачные зеленоватые озёра — глазами. А уж когда я заржал, ни одна из лошадей Смерти-и-радости не смогла бы остаться на месте, даже норовистый жеребец хозяина поместья. И сколько бы железных подков ни надели им на ноги, сколько гвоздей ни вколотили в доски денников, но только лошади ушли за мной по доброй воле, и ни толики волшебства в том не было.       Густой пар валил из лошадиных ноздрей и мешался с морозным воздухом, когда они мчались следом за мной через чащобы Крохинь-Орди, и через Лохшинни, задевая копытами водяную слюду, и через Армаха, у чьего подножия испещряли земную шкуру трещины да лощины, сплошь поросшие орешником. И ни изгороди, ни дома Добрых Господ, ни горные хребты не могли удержать эту волну — вороную, гнедую, пегую.       Молодой норовистый жеребец, вожак табуна, из сил выбивался, пытаясь обогнать меня, и пена клочьями висела по уголкам его губ, но только самим лошадям древних времён, на каких богиня скакала по небу, не сравниться теперь было бы со мной, плоть от плоти земли королевств.       К самому морю, далёкому берегу, умытому серебряными волнами, я вывел свой табун, усталых жеребят и кобылиц с дождями, запутавшимися в гривах, с янтарными сполохами настигнутого нами заката в хвостах.       Ибо здесь нас уже ждали. Тонконогие морские лошадки цветом что перламутровая сердцевинка моллюска, плясали в прибое, и кисточки хвостов метались у них за спинами.       Лишь на миг лошади поместья замерли у обрыва, растревожено прядая ушами — а после в едином порыве, что превыше любой плоти, ринулись вниз. Я глядел, как они оборачиваются длиннокрылыми чайками, и было мне радостно. И я глядел, как рыбами, птицами, морскими и земными тварями пляшут они среди расходящихся волн.       Под утро я шепнул вороному жеребцу тайное лошадиное слово, указывая путь, чтобы он отвёл своих кобылиц да жеребят обратно в конюшни Смерти-и-радости. И если у кого из лошадей голос остался чаячьим, если в чью гриву вплетены теперь были призывные песни сирен, и если кто из них вернулся совсем не тем существом, что уходил — то была вовсе не моя вина.

***

      Оставшись в одиночестве, я спустился вниз, на обнажённое каменистое дно. Даже игривые морские лошадки умчались вдаль, едва услыхав, как безжалостный ветер завывает в моём пустотелом сердце. Вместе с ними не ко времени отлива ушло и само море. Так открылись моим глазам древние каменные столбы, источенные волнами и временем до гладкости льда. Конни-на-трода звали их местные — тропа воинов, ведущая павших в битве к благословенным островам, что ныне упокоились на дне моря.       Но я знал правду. Не руками воинства был проложен этот путь и не магией чародеев-песнопевцев. Выложил его один-единственный человек, и уж он-то знал, как назвать своё творение — Скалленафтхарь, змеиная чешуя, в мою честь. Некогда добрый мой друг создал эту дорогу, сколь ни убеждали его мудрецы-друиды, что по ту сторону моря ждут его только тьма и смерть. Они врали — и разом нет, ибо истина — тонкая грань, а благословенные острова лежали от неё по обе стороны. Перед смертными они представали такими, какими их ждали видеть.       Ничего страшного не ждало там моего доброго друга — кроме меня.       Он двинулся в путь один, без свиты и верного оруженосца, и только верный меч висел, спрятанный в ножнах у его бедра. Одно каменное бревно мой друг вытёсывал за другим и на своих плечах нёс их к концу дороги, уходившему всё дальше от берега. То был долгий и кропотливый труд, едва ли из подвигов, что воспевают барды.       Но и я не был бардом. И теперь, устроившись у самого начала его пути, где гулял колючий холодный ветер, я достал из-за пазухи свирель.       Моя свирель была сделана из речного тростника да оплетена сухой солёной травой, из какой златокудрые девы древних времён ткали плащи и одеяла для мужей — чтобы равнодушное море вернуло их живыми.       Море возвращало мне моего доброго друга много раз, но вот смерть — ни единого.       И я возродил в памяти отблеск света в огненных волосах моего друга, и его фигуру, тенью заслонявшую солнце, и то, как он опустился передо мной на колени, и так свет возвратился вновь. Да как он поднял меня и усадил на плечо, да и как он звал меня лордом вереска да шутил, что я легче воздуха…       Я играл, и мелодии вторили крики собравшихся на скалах тюленей, и надрывный чаячий стон, и мелодия нарастала — покуда хрипом не иссякла у меня в горле. Да покуда море не сделало первые робкие шаги мне навстречу, словно провинившийся пёс — мигнуло бликами у самого горизонта. Ибо было время для тоски.       И было время для дела.

***

      Мой волшебник вовсе не удивился, когда чёрный дрозд опустился к нему на плечо, зацепив волосы крылом.       — Здравствуй, лорд мой Смерти-и-Радости, — вежливо сказал он, придерживая меня пальцами, когда птичьи коготки с непривычки запутались в ткани пальто. Я издал протяжную трель и ласково прихватил его клювом за кончик уха, словно хотел вытянуть его на манер собственных ушей.       Верно, он добрался в карете, арендованной вместе с домом, до границ моих владений. Далее же он уверенно шёл пешком, опираясь на трость, и замёрзшая после дождей земля дыбилась у него под ногами.       — Что сталось с твоей ногой, сэр волшебник? — спросил я человечьим голосом. Странно нежное предзимнее солнце пригревало мою спину, когда я покачивался у волшебника на плече. Довольный, я принялся чистить клювом пёрышки на груди.       — Это и есть твой костюм для торжественной встречи, мой лорд? — добродушно спросил волшебник и пощекотал меня под ярко-жёлтым клювом, прежде чем ответить. — Однажды меня сбросила лошадь, и теперь я хожу только при трости.       Тогда я прижался оперённым лбом к его щеке — не из жалости, но из любопытства, ибо он не сказал всего, — и волна воспоминаний захлестнула меня.       Были то горные вершины, едва видимые в припорошенной снегом мгле, и их колючие острые пики вовсе не были подобны изрезанным непогодой и изнурённым неодолимыми травами склонам хребта Армаха.       Да ещё им под стать был неудержимый поток, несущийся след в след за обезумевшей от ужаса лошадью. Словно ломкий тростник, тащил он за собой валуны и выворачивал с корнем деревья, примостившиеся на склонах. И я сделался и лошадью, и всадником на её спине, и равнодушными звёздами, следящими за ними.       Ниже, где узкая тропка, выходя на плоское подножие перевала, становилась подобна дельте реки, мой волшебник — хоть от него тогда ещё и не пахло волшебством — сумел натянуть поводья, и разжиженная грязь скользнула вбок под лошадиными копытами вперемешку с каменной крошкой. Но я уже не был ни им, ни исходящей пеной лошадью. Я сделался самим потоком, и я щёлкал за их спинами сотнями клыков, бурлил у самых ног бурой водой и щерился, готовясь поглотить без остатка.       И когда дрожащая от натуги лошадь вскинулась, сбрасывая всадника, отголосок беды настиг его.       Беды, носящей то же имя, что и моя добрая леди.

***

      Но она не поглотила его, нет. Лишь лизнула широким языком и оставила свой след — и уж, поверьте мне, не только на ноге. Ибо выдох смерти, который он ощутил, заронил тревогу в душе. Ах, как хрупки человеческие души и как же легко касается их волшебство! С той поры взялся он искать, чтобы однажды предстать передо мной однажды с шиповником на устах.       — Вот и замкнулся круг, сэр волшебник, — весело сказал я, — теперь ты мой.       — Это меня более не страшит, мой лорд, — отвечал он — и на миг мне почудилось, что древние каменные плиты, ловцы солнца и звёзд, окружают нас, чтобы услышать клятву. Но только вместо серпа была лишь его улыбка. Да рогатая луна над вересковыми холмами. И на кончике языка я ощутил в этот миг холодок.       Ворота Смерти-и-радости были широко распахнуты, а дальше, у дверей нас встретила сама молодая хозяйка. Была она недурна собой, и глаза её цветом напоминали мой вереск, но от моего доброго друга не осталось в ней ничего, кроме цвета волос. И уж конечно она не сумела разглядеть птицу на плече моего волшебника.       Пока мой волшебник и владетельница Смерти-и-радости раскланивались друг с другом, я слетел с его плеча и устроился у зеркала. Зеркала нравились мне, и я подумал, не попросить ли одно в дар у Сель Инис ни Руанахт — покуда же я взялся приглаживать змей, взвившихся вкруг моей головы и оправлять одежду, ибо в зеркале я отражался самым что ни на есть благородным джентльменом, а вовсе не птицей.       Скоро их разговор наскучил мне — не оттого, что они были вежливы, а оттого, что вежливы были не со мной, я покрутился у зеркала, на птичий манер повторяя их изысканные позы, что дурное отражение, а после обратился самим собой.       — Здравствуй, владетельница Смерти-и-радости, — обратился я к хозяйке, ибо леди в этом доме была лишь одна. — Позволь мне поприветствовать тебя, — я видел, как морщинка на мгновение пролегла меж её бровей, ибо она не умела узнать меня. И я видел, как сэр волшебник открывает рот, чтобы представить меня — но отражение за моей спиной обернулось и погрозило ему пальцем. Да, может быть, одними губами произнесло его имя, и этого хватило, чтобы он замолк.       Но всё же владетельница поместья владела не одним только им, но и собой. И она присела почти так же грациозно, как моя леди, и приветствовала меня, как долгожданного гостя. Нечто в ней всё же было. Нечто, что признало во мне родные ей вересковые холмы.       Итак, я и мой волшебник прошли в гостиную, где юные девушки, верно, подруги хозяйки, разливали чай для гостей. А над камином — над камином висел меч.

***

      Моя добрая леди стояла в тени дверного проёма, и ей не пришлось обращаться птицей, чтобы сделаться незримой для прочих.       — Здравствуй, Сель Инис ни Руанахт, — сказал я. — Как проходят твои ночи? — ибо не раз за последние дни находил я в склонившемся к земле вереске проступившую из-под снега небрежным росчерком осеннюю вязь — следы маленьких острых копыт.       — Ах, здравствуйте, сэр! — живо отозвалась моя маленькая леди. — Как идёт вам этот костюм! — мои манжеты отозвались клокочущей жабьей трелью на её комплимент. — Каждую ночь я выходила из дома, сэр — ведь было бы нечестно, если бы вы пытались меня спасти, а я сидела без дела, — и ни один человек не видел меня. И каждую ночь я уходила в те леса, что вы открыли мне, — она застенчиво опустила голову, и тонкий локон скользнул по белой шее. Какой же славной птичкой она была на фоне щебечущих позади меня девиц! — Но только каждую ночь ноги выносили меня к материнскому дому, и я глядела, как матушка укладывает младшеньких спать, или штопает, или уже встаёт за утреннюю работу… Дары вашего народа чудны, сэр, но только я — человек, человеком мне и остаться.       — Слово твоё услышано, Сель Инис ни Руанахт, — сказал я. — Пойдём со мной.       И мы прошли мимо леди да джентльменов, занятых светскими разговорами за крепким чаем с молоком. Когда Сель Инис ни Руанахт подала чашечку и мне, я услыхал, как владетельница поместья рассказывает о чудесах, творящихся с лошадьми в конюшне поместья, да о том, как любимец её брата ни с того ни с сего принялся отплясывать на задних ногах да заливисто петь.       — Ах, сэр, да ведь это ваших рук дело! — прошептала Сель Инис ни Руанахт и делано строго погрозила мне пальцем, заметив улыбку. — И, верно, одежда хозяина поместья, за ночь сменившая цвет в гардеробе, да и мебель, пляшущая по комнате, тоже!       — Верно, — не без самодовольства согласился я. — А что же, владетельница поместья и об этом рассказывала гостям?       — Не про одежду, сэр, — моя добрая леди улыбнулась и сделалась оттого особенно хороша. — От этого её брат был в бешенстве, ведь ему пришлось заказывать новую.       Так, за собственной светской беседой — получше иных, мы приблизились к камину. И я сказал:       — Вот меч моего доброго друга. Он сам повесил его здесь, когда обрёл дом и покой в Смерти-и-радости, и с тех пор никто не поднимал его.       И я сказал:       — Теперь, Сель Инис ни Руанахт, время пришло, и время это твоё. Подними меч.

***

      Моя добрая леди побледнела и прижала ладони к груди.       — Зачем он мне, сэр? — очень тихо спросила она, и взгляд её всё метался от меча и до меня.       — Разве не ясно тебе это, Сель Инис ни Руанахт? — спросил я. Чары закипали на кончиках моих пальцев — коварные, жгучие чары, обоюдоострые, как лучшие из клинков.       — Нет, сэр, — ответила она, и вздёрнула голову движением столь знакомым, что мне захотелось смеяться и плакать разом. — Скажите мне.       Её голос был подобен сосулькам, падающим с крыш в оттепель — звонкий и бьющий прямо в цель.       Я шевельнул пальцами — и камни, из которых был сложен камин, заскрежетали, выпуская скобы, на которых держался меч. Над металлом я был не властен, но всё остальное в этих землях покорялось мне без труда. Если бы Сель Инис ни Руанахт только захотела, меч упал бы к ней в руки, но она отступила — и он глухо зазвенел, прильнув к её ногам.       — Возьми меч, Сель Инис ни Руанахт, — свистящим шёпотом произнёс я, хоть мир вокруг нас словно замер и затуманился, умалившись до соринки в углу глаза. И померкли чужие разговоры, и стих ветер, играющий у окна ветвями кустов. — Это клинок владетеля Смерти-и-радости. Подними его — и стань госпожой. Леди из Крохинь-Орди сказала, что чары её развеются, когда ты перестанешь нуждаться в них. Так обрети свободу, моя добрая леди. Стань владетельницей Смерти-и-радости, и тебе никогда более не придётся служить. Не бойся ничего, меч сам поведёт тебя. Возьми его, Сель Инис ни Руанахт, и твоё проклятье падёт!       Она глядела на меня испуганными глазами, огромными, как у лани. И в них отражалась луна, коей и в помине не было теперь на небосводе, и опадающие лепестки яблонь с благословенных островов, и петушиное перо, сорванное мной с алого берета моего волшебника.       А после она наклонилась и коснулась меча ладонями, и нечто было в ней ныне от прекрасных королев-чародеек древности. Тех, пред которыми преклоняли колена рыцари и волшебники, но только я — никогда. И я встал у неё за плечом, и я увидел, как ласково льнёт меч моего доброго друга к её чутким пальцам.       Стоило ей дотронуться до рукояти, и неспешная светская беседа нахлынула на нас снова, ибо оцепеневший в ожидании мир ожил.       И с ним моя добрая леди словно очнулась ото сна — и подняла меч легко и бережно.

***

      А после она потянулась — и повесила его обратно на скобы, столько лет удерживавшие меч и лишь теперь покосившиеся под властью моих чар.       — Что ты делаешь, Сель Инис ни Руанахт? — зарычал я. — Возьми меч!       — Вы уж простите, сэр, но нет, — тихо, но твёрдо сказала моя упрямая леди. — Мне этот меч ни к чему — да я ведь и не умею сражаться. Я знаю, вы скажете, что он сам поведёт меня, но разве же можно доверять чужие жизни бессердечной стали? Нет, сэр, я не стану владетельницей Смерти-и-радости. Мне, будьте уверены, по душе ваше поместье и ваши холмы, но только они не мои. Их нынешние хозяева взяли меня в услужение и, право слово, не сделали мне никакого зла. Так отчего же я теперь должна сотворить зло в ответ?       Змеи в моих волосах вскинулись и зашипели — так грозно, что затряслись статуэтки тончайшего фарфора, выстроившиеся на каминной полке.       Но не зря моя смелая леди была моей леди. Мне не удалось напугать её, и она только крепче сжала кулаки.       — Последний раз предлагаю тебе, Сель Инис ни Руанахт, — глухо сказал я. — Подними меч!       Я видел, как без неё люди, звавшие себя владетелями поместья по праву памяти, утратили эту память. Они посмели повесить кольца из холодного железа на двери, они позабыли о подарках у старой ивы да под крыльцом, оттого весь чердак зарос паутиной, оттого чёрная плесень виделась мне на пошедших трещинами стенах. Таков был бесславный конец Смерти-и-радости, каким видел его я.       — Нет, — твёрдо сказала моя маленькая леди, бедная глупая Сель Инис ни Руанахт. — Я ваш друг, сэр, а не игрушка. Я угостила вас пирогом не ради поместья, так же как помогла нищенке не ради волшебных даров. Мне не нужна плата за мою любовь, я уже видала — от неё выходит одно только горе.       Как только смела она говорить со мной о любви! Я взвыл диким псом, и фарфоровые статуэтки в страхе дождём посыпались с каминной полки. Их осколки, словно белые лепестки, покрыли пол у ног моей маленькой леди. Она задрожала, но не отвела взгляда.       — Тогда, — зло прошипел я, — не проси более моей помощи, Сель Инис ни Руанахт, и не жди моих даров. Раз так — пускай, но ты всю свою жизнь станешь обращаться по ночам белой ланью!       — Пусть так, — твёрдо сказала она. — Но только я останусь собой. Я не госпожа и не леди, как бы вы ни звали меня, сэр. Я — Сель Инис ни Руанахт. Не больше и не меньше.

***

      В страшном гневе бросился я прочь из Смерти-и-радости и обрушился на поместье ветром — да таким, что весь сад пригнуло к земле, а дом содрогнулся до основания. Я почти воочию увидал, как пронзает его сверху донизу широкая трещина, и расколотые половинки оседают наземь, чтобы однажды сгинуть из людской памяти.       Мои учёные кролики, перепуганные, забились в норы, покуда я кружил в небе хищной пустельгой. Страшный смерч наизнанку выворачивал мои крылья, и мелкие птахи, какие гнездились некогда в густой бороде моего доброго друга, забились теперь под крышу и за печные трубы.       И я вспомнил, как баюкал в ладонях едва опушившихся птенцов, а друг мой заходился хохотом в унисон с птичьим пением. И глаза мои снова ожгло до боли.       — Видишь, лорд Смерти-и-радости, как неблагодарны смертные? — в ореоле собственных разметавшихся волос предо мной предстала леди Крохинь-Орди. Капли крови множились, украшая ожерельем её шею, спускаясь до ключиц и по белой груди.       Я ни словом не ответил, а только протяжно взвыл, и со всех концов вересковой пустоши мне ответили чёрные псы.       — Станцуй со мной, — прошипела леди Крохинь-Орди и подошла столь близко, что я смог учуять её кровь. — Станцуй не у весенних костров, лорд Смерти-и радости, но теперь.       Она приближалась, и у самого горизонта крутые вершины Армаха укрывались вуалью снегопада, и тяжёлый солоноватый холод наползал на мои холмы, зажимая их в тисках.       Диким зверем я бросился на запах крови, позабыв о клятвах своей земли, но что-то остановило меня. Мгновенный укол боли, нечто острое в глубине рукава.       Петушиное перо.       Я отшатнулся за мгновение до того, как длинные пальцы госпожи шиповника сомкнулись вкруг моих запястий.       — Так тебе, леди Крохинь-Орди, приглянулись мои земли или я сам? — зло сказал я. — Нет, клятву, связанную кровью, я не нарушу, сколько бы смертных ни отвергло меня.       И я засмеялся ей в лицо хриплым вороньим криком, а после рассыпался стаей чёрных птиц. Их перья смазали капли крови на белой коже леди из Крохинь-Орди, так что более они не напоминали спелый шиповник.       — Чаруй, сколько хочешь, смертных, носящих буквы моего имени, — нежно шепнул ей я. — Но ныне — беги.       И я гнал её с карканьем и хохотом до самой заповедной чащобы.

***

      Семь холмов, семь каменных колец преподнёс я своей земле. Семь холмов да семь каменных колец, в круге которых я лежал со вспоротым серпом месяца горлом, покуда вся моя кровь не вытекла и не ушла в землю.       А когда буйные травы и торф приняли меня до последней капли, я принёс онемевшими губами страшную клятву о том, что отныне эта земля станет мне единственной королевой, сестрой и невестой. И тогда талая вода, ещё не успевшие поседеть от времени реки и воздух, пропитанный запахом вереска, наполнили мои вены. Так я сделался одной плотью с ними и стал всевластен — в границах своих земель.       Но помимо крови вересковые пустоши преподнесли мне ещё один дар: ту силу, что превыше любой иной.       Они дали мне имя.       Память людская угасала за пару поколений, но от колдовства, что таят в себе имена, так легко не отступишься.       Оттого и притянуло моё поместье, что магнитом, и Сель ни Руанахт, в чьём будущем дремало второе имя, и сэра Седрика Ирвина Роуэна, незадачливого моего волшебника. Оттого и обрушились на них чары шиповниковой госпожи, задумавшей рассорить меня с моим владением.       Оттого, что оба они от века принадлежали мне.       Вернувшись в холмы, я первым делом выманил из нор перепуганных кроликов и приласкал их. Солнце, укрывшееся по зиме шёлковой вуалью снежного марева, ещё только перевалило за гребень небосклона, да и гнев в моём сердце пульсировал горячим углём. Значит, у меня оставалось ещё вдоволь дел.       Если бы я только пожелал, я легко сумел бы найти дом, в коем жила мать Сель Инис ни Руанахт, ибо нет следов чётче, чем оставленные любовью. Но приближаться к смертным я более не пожелал.       Тогда я вернулся в круг семи холмов да семи каменных колец. Я чувствовал себя преданным, ибо сколько бы чар ни наложила госпожа шиповника, но не она подучила Сель Инис ни Руанахт отвергнуть лучший из моих даров.       И когда робеющие птицы, только-только выбравшиеся из своих убежищ, принесли мне длинный шарф, пропахший сдобой и молоком, я не нашёл в себе сил, чтобы отбросить его в сторону, как следовало.       — Нет, леди из Крохинь-Орди, — вслух произнёс я, — власти твоей нет надо мной. А что до смертных… что ж, их век недолог.

***

      На своих хвостах трещотки-сороки принесли мне вести обо всём, что случилось в окрестностях Смерти-и-радости в тот день. В тот — ибо я был скор на расправу, но ещё скорее на шутку.       В маленькой деревушке, коя в давние времена не считалась маленькой, а была почти городом, виселица над сгнившим эшафотом вдруг взялась на чём свет стоит поносить старосту с женой. Мол, нечестно нажитых денег на них столько, сколько висельников перебывало под её перекладиной, мол, народ они обирают хуже зверюг-приставов.       Стоило виселице заголосить, атласные ленты, купленные женой старосты на новый капор, сами собой затянулись висельными узлами и погнались за опозоренными супругами, нахлёстывая их по спинам, что лошадей, и грозясь обвить шеи. Только после того, как староста с супружницей обежали несколько кругов у хохочущей виселицы да вконец запыхались и сбили ноги, ленты успокоились и вернулись на место, словно ничего и не было.       А в ином месте, по ту сторону холмов, в маленьком домике на отшибе, серый кот вдруг заговорил со своими старыми хозяевами голосом их сына, сгинувшего много лет назад. Он поведал им, где лежат его останки — и не обещал ни золота, ни иных сокровищ, но зато прошёл среди присыпанных снегом грядок, обернулся вокруг себя трижды по ходу солнца и посулил урожаи богаче соседских, если только старики не забудут каждый год высаживать у дыры в заборе кустики кошачьей мяты да наперстянки.       Напоследок он наказал им выставлять по вечерам блюдечко молока для господина Мягкие Лапки, живущего в холмах — чтобы он научил их, как снова услыхать его голос, если им того пожелается.       А совсем неподалёку от Смерти-и-радости, в одном из домов, что хозяева сдавали в аренду, младшая дочь жильцов, спрятавшаяся в чулане от старой глуховатой нянюшки, вдруг увидала на полу вспыхнувшее ярким пламенем золотое колечко. И до той поры не угасал огонь, пока она не подобрала кольцо и не спрятала в кулачке.       Поднимаясь наверх по скрипучей лесенке, она на секунду замерла, услыхав в тишине чей-то нежный вздох. Она ещё не знала, что уносит с собой. Она ещё не ведала, что прячет в руке свою первую любовь — из тех, что никого не оставляют прежним.       Об этом и ещё обо многом ином поведали мне сороки, пока я гладил их отливающие синевой крылья. И если уж эти чудеса ничему не научили смертных, то уж, во всяком случае, порядочно порадовали меня.

***

      Он пришёл по оседающим на холмы сумеркам, в час моего могущества. Он пришёл незваным, ибо это, верно, сделалось нашей славной традицией.       В тот час я сидел на берегу реки и пускал по течению кораблики из древесной коры с цветными парусами. Никому из народа сметных не удалось бы найти меня — но его проводили кролики.       — Кто сказал вам, что я желаю его видеть? — сердито спросил я. Но кролики только поглядели на меня блестящими бусинками глаз и бросились врассыпную.       А он — он остался.       — Что понадобилось тебе этим вечером в моих холмах, Седрик Ирвин Роуэн? — спросил я, ибо мне хотелось запугать его. Но он, коли и испугался, то не подал вида, а сел рядом и помог мне приладить к судёнышку мачту.       — Знаешь ли ты, лорд мой Смерти-и-Радости, что за разбитый перед гостями фарфор хозяйка поместья отправила Сель Инис ни Руанахт разбирать рухлядь на чердаке? — спросил мой волшебник, спуская маленькую ладью на воду.       Я шлёпнул раскрытыми ладонями, нагоняя волну, и кораблик, покачнулся, однако же, устоял.       — С чего бы мне желать знать об этом, сэр волшебник? — фыркнул я. — Это дело Сель Инис ни Руанахт, ибо она сказала, что владетели поместья не делали ей зла.       Волшебник промолчал, и мне уж подумалось, что извечная говорливость оставила его. Однако ему отчего-то никак не надоедало сердить меня.       — А известно ли тебе, лорд мой Смерти-и-Радости, что хранится на том чердаке?       — В жизни и не думал об этом, сэр волшебник, — отмахнулся я.       — Охотничье снаряжение старого хозяина, — тихо подсказал мне он.       И стих ветер, лениво скользящий среди сухого вереска. И замер кораблик посередь оцепеневшей реки. Только глухой топот лошадиных копыт отдавался в промёрзшей земле — та-по-та, та-та-по-та, о-хо-та. Только топот да пение рожков. То ближе, то дальше, покуда один за другим проходили они круги лабиринта, обвивающего Смерти-и-радости. Семь холмов, семь каменных кругов.       Может, владетельница поместья и не желала Сель Инис ни Руанахт зла, но она ни духом не ведала о заклятье, и оттого сама предала мою маленькую леди в руки призрачной охоты.       — Подожди, лорд мой!.. — только и успел вскрикнуть мой волшебник, подымаясь на ноги. Но я его более не слышал. Я уже был далеко.

***

      Вздохом облегчения приветствовала меня старая ива под окнами поместья.       — Перестань! — огрызнулся я. — Уж тебе было бы с чего радоваться!       Но правды в моих словах не было. Ибо — сколько бы чар ни наложила госпожа Крохинь-Орди, не она подучила Сель Инис ни Руанахт отвергнуть меня. Но и не её чары наделили мою смелую леди добротой.       Оттого ли я до сих пор носил при себе её подарок?       Та-по-та, простучали по черепице призрачные копыта. Стукнул эхом кленовый молоточек на кухонной двери — я ворвался внутрь. Кухня спала, утомлённая жаром. Поварёшки, венчики да кастрюли вопросительно зазвенели, когда я пронёсся мимо.       (Где она? Где наша милая Сель? Что приключилось с нею?)       Слуги поместья мирно спали, только статуэтка Доброй госпожи берегла их сон. Она проводила меня взглядом, когда я пробежал мимо, мимо, дальше вверх по лестнице. Мои отросшие когти царапали перила, а со змеиных клыков сочился едкий яд.       На грубой чердачной двери висел замок из холодного железа. Он не был велик, и всё же это препятствие я преодолеть не мог. Сколько бы я ни царапал дверь, дерево её оставалось немым.       — Ты слышишь меня, Сель Инис ни Руанахт? — позвал я.       — Слышу, сэр, — приглушённо отозвалась она, и в голосе её я не услышал привычной радости. — Зачем вы явились сюда?       Но более она ничего не успела сказать. Ибо взошла луна. И вместе с её светом призрачная охота ворвалась сквозь чердачное окно.       Стоя перед запертой дверью я слышал и вой рожков, и лай неумолимой своры, и топот копыт. Там, на чердаке, щерились на мою маленькую леди проржавевшие капканы. Там старые сбруи и самострелы сверкали из темноты алыми глазами охотничьих псов.       Там моя маленькая леди осталась одна — оттого, что я обидел её.       Я схватился за железный замок, и он прожёг мои руки до кости, и я взвыл от боли, но не отпустил его, словно надеялся, что его тяжести хватит, чтобы в щепу разбить двери.       (Что это? Это просто ветер беснуется в трубах. Спи.)       Боль притупила мои чувства, и я не сумел бы понять, когда вместо задыхающегося хрипа лани услышал голос моей доброй леди — живой человеческий голос.       — Что с вами, сэр?! Отчего вы кричите так страшно?! Я совсем не злюсь на вас, слышите, я вовсе на вас не злюсь! Подождите, я сейчас, я найду, чем открыть дверь! Я прощаю вас, сэр, вы слышите? Я вас прощаю!

***

      Свет свечи опалил мне веки, но я не отступился от двери — покуда чьи-то руки не оттащили меня в сторону. То мой волшебник, подволакивая хромую ногу, прибежал за мной с ключом.       — Как же вы нетерпеливы, мой лорд, — мягко сказал он, поглядев на мои руки. Тяжёлый замок, словно домашний кот, легко поддался и выскользнул из скоб под касанием смертного. Дверь отворилась — а за нею стояла Сель Инис ни Руанахт и крепко сжимала в пальцах куриный бог, мой подарок.       — Ах, сэр! — воскликнула она и бросилась мне на грудь. Я думал, она заплачет, но она только нежно схватила меня за руки и прижала их, изожённые, к самому сердцу. — За что же вы так с собой?!       — Всё пустое, Сель Инис ни Руанахт, — как мог небрежно ответил я, хоть раны от холодного железа и не зарастали так просто. Но она не поверила. Нахмурилась и покачала пальцем перед самым моим носом, как не смел ещё никто.       — Ну уж нет, сэр, будьте уверены, вы не уйдёте, пока я не смажу ожоги и не забинтую ваши руки!       Она ещё не договорила, а я уже потянулся и убрал растрепавшиеся волосы с её лба. Маленькая колдовская звёздочка более не белела там.       — Куда же ты дела призрачных всадников, моя добрая леди? — весело спросил я. Она застенчиво опустила голову — но тут же вскинула снова, и уж у неё-то глаза горели почище, чем у чёрных псов с дальних концов пустоши.       — Я сказала им то же, сэр, что и вам, потому что подумала, что переупрямить вас-то у них не выйдет. Я сказала, что я не жертва и не их добыча, кем бы они ни звали меня. Я — Сель Инис ни Руанахт.       — Не больше и не меньше, — закончил я. А она потянулась — и поцеловала меня.       — А что же, сэр, — спросила моя маленькая леди, когда щёки её зарумянились, что спелые яблоки, — не хотелось бы вам овсянки на молоке? Я сумею быстро приготовить её. И вам, сэр Седрик, конечно, хватит тоже. И чая, тёплого чая — это и вовсе ничего не стоит.       И она убежала вниз. Словно острые копытца, постукивали по старым ступенькам её башмачки, да белел, словно звёзды, чепец.       — Что скажешь, лорд мой Смерти-и-Радости, — сказал волшебник, опираясь на мою руку, ибо от быстрого бега больная нога совсем подводила его, — любви учиться непросто, но ты бы хотел этого, верно?       — Верно, — ответил я, делая первый шаг. — Этого я бы хотел.