What Fools These Mortals Be

Мир рушился под раскатами грома расколотого неба. Порыв ветра — осколок далекой бури — взметнул полы плаща странника, коснулся темных волос, небрежно перехваченных сзади лентой. Его одежды ничем не выделялись, на нем не было украшений или каких-то знаков — только темные цвета простых тканей. Он был красив — той красотой, которая может быть у мужчины на пике его зрелости, с ровной бородой, паутинкой морщинок вокруг глаз и легкой, непринужденной улыбкой, ради которой слишком многие готовы были продать душу. В его темных глазах отражалась глубокая бездна с светлой искрой — и этот свет мог испепелять так, что даже холодная тьма вокруг казалась более желанной. На тронутом солнцем лице выделялись темные линии той самой тьмы, спускающиеся от левого глаза вниз, к самому сердцу. Человек стоял на высокой скале, откуда открывался вид на катаклизм. Место он выбрал не случайно — эти скалы, по его подсчетам, должны были остаться нетронутыми до самого конца. Очередной оглушительный треск — раскрылась рана разлома, уже начавшего поглощать город. Он, чуть наклонив голову, наблюдал, как рушатся защитные стены и падают, словно игрушечные, высокие башни замка в центре города. — Мгновение. Всего одно. Мгновение, когда молитвы и мольбы к нему сольются в единую какофонию звуков, из которой молодой бог выделит чистую силу веры в него и соединит с силой своего Плетения. Мгновение — короткий, резкий взмах пальцами, скорее жест для себя самого, чем действительно необходимый акт, — и разрушения остановились. Земля под ним успокоилась, неистовая буря, которая трепала полы плаща молодого бога, постепенно превратилась в легкий ветерок. Он чуть улыбнулся, довольный собой. Кто-то мог сказать, что это незначительный план, незначительный мир, которых тысячи, и, казалось, нет никакого смысла спасать его. Разве что из приятного самодовольства почувствовать себя спасителем. Но дело было в другом. Его вера была иной, отличающейся от веры в других богов, и она требовала подтверждения. Они и к нему могли относиться как к чему-то незначительному — что тоже было молодому богу на руку. Его план был рассчитан так, что никто не станет интересоваться его делами, пока не станет слишком поздно. Посеять сомнения в старой вере, в старом миропорядке, и дать веру в лучшее, в лучшую жизнь — где каждый достоин большего, где каждый может эту жизнь изменить, если захочет, если отринет старое и пойдет за новым богом, обещающим спасение, когда все другие остаются глухи к молитвам. Его жрецы и агенты уже преуспели в распространении опасных, ядовитых идей — на этом плане и тысячах других. По капле, едва заметно, едва слышно. Но этого было достаточно — пока. Пока не будет достигнута точка невозврата и не начнется хаос, в котором сгорят старые боги, а новый станет настолько силен, что из этого хаоса он построит новый, справедливый мир. Позади него раздались громкие и редкие хлопки аплодисментов. — Декариос Божественный. Гейл не обернулся и лишь слегка скривился, узнав голос. — Это уже мой план, дьявол. Что бы ты ни задумал здесь — проиграешь. Рафаил рассмеялся в ответ. — Нет, прошу, оставь эту дыру себе — вместе с твоими играми в спасителя. Я всего лишь наблюдаю. Жду. И готов ждать очень долго. Словно игнорируя гостя, Гейл присел на одно колено и поднял небольшой кусочек камня — часть черной скалы, на которой они стояли. Мягко и бережно он покрутил его в руках, наблюдая как солнце бликует на черных гранях, и затем произнес: — Знаешь, моя жена всегда считала меня излишне милосердным, — Гейл усмехнулся лишь ему понятной шутке. — А я всегда верил, что каждый заслуживает второго шанса. Так же, как его заслуживал я. Вот и все мое милосердие. Глупая мысль когда-то верящего в лучшее смертного. До того, как он окончательно понял, что сам определяет, что такое, это «лучшее». Молодой бог вспомнил, как ему пришлось убить Баала — именно ему, пусть и руками Доан ради соблюдения правил, когда она не смогла, чем немало его удивила. Кому-то нужно было закончить начатое, чтобы передать божественную силу и ей тоже. Он до сих пор помнил приятное, как тягучее, красное вино, удовлетворение от убийства бога. Того, для которого он когда-то был всего лишь назойливым насекомым. Которому когда-то ничего не мог противопоставить, лишь корчиться от ужаса его присутствия, проиграв душу возлюбленной. Гейл вспомнил, что не смог сдержать довольную улыбку, когда ему казалось, что он наконец-то начинает понимать Доан. — Больше я не верю во «второй шанс». Он сжал камень пальцами, и тот обратился в пыль. Затем, наконец, обернулся и встал, поприветствовав Рафаила своей хорошо знакомой, любезной улыбкой. — Так почему же я все-таки не убил тебя? В последнее время у меня был миллион возможностей. — Не переоценивай свои силы. — Но ты все же знаешь, что я теперь сильнее, и сделал бы это, если захотел. Рафаил покачал головой и развел руками — «развлеки меня». — Я не остановлюсь на богах. Придет черед и Девяти адов. Я разрушу и их. Дьявол от души расхохотался. Но Гейл словно не обратил внимания, продолжая улыбаться. — Я хочу, чтобы ты оказался в первых рядах, когда это произойдет, Рафаил. Ты знаешь меня с начала этого пути. Это меня позабавит — сделать тебя свидетелем. Хочу посмеяться с тобой напоследок. Дьявол метнул в Гейла яростный взгляд и ядовито произнес: — Это так, ты устроишь хаос — всюду, где только сможешь. Заранее благодарю за зрелище. Но я жду вовсе не его. Я жду твоего краха, который за ним последует. Теперь Гейл с наигранным удивлением вскинул бровь, а голос Рафаила понизился до самых низких нот: — Сладок будет для меня тот миг, когда ты потеряешь абсолютно все. Молодой бог снисходительно усмехнулся, не прерывая речь дьявола. — Я вижу это, как наяву, не сомневайся в правдивости моих слов. Тебя погубит то, в чем ты так и остался смертным — твоя привязанность, которая не может породить созидание. Как не могут его породить необъятные амбиции и кровавое безумие. Лишь только очередное разрушение, воплощенное в полубоге, который станет тем, чем когда-то не стала его мать — и цикл замкнется. Его остановят, ожидаемо, последователи одной твоей старой знакомой, с которой тебя связывают тяжелые чувства. Вот только это не обрадует Баалову дочь, которая никогда не должна становиться матерью — и в очередном приступе кровавого безумия она убьет Мистру, как всегда и желала. Но это будет лишь начало. Рафаил выпрямился, его голос стал громче, почти ликующим: — В небытие последует и твоя любимая дочь — лучшее, что когда-либо могло быть в тебе и твоей кровавой подружке, Декариос. Тщетно она попытается исправить хаос и гибель, которому суждено повторяться с времен Карсуса, но тоже умрет быстро и бесславно — такова судьба всех женщин, пытающихся стать Плетением. Рафаил выдержал еще одну драматическую паузу. — Наконец, ты больше не сможешь скрывать свою обожаемую Доан от неминуемого наказания решившего, наконец, вмешаться Ао. Она развеется, словно пепел сквозь пальцы одного смертного, возомнившего себя богом, — Рафаил остановился перед финальным аккордом, смакуя каждое слово. — Наконец, в этот самый момент я посмеюсь, напоследок, и спрошу у тебя: «не давит ли Корона, Декариос?» В повисшей тишине Гейл вздохнул, будто бы со скукой, чем с гневом — но богу было куда проще скрывать свои эмоции, чем смертному. В его глазах все же мелькнула искра. — Пророчества, угрозы, театральные жесты… — его голос был ровным, в нем переливалась легкая насмешка. — Я понял: в Авернусе уже никто не выносит твоих выступлений, и ты отчего-то решил, что именно я захочу тебя слушать. Гейл сделал шаг вперед, и энергия вокруг него зазвенела, взметнувшись спиралями серебряных нитей среди резко поднявшейся тьмы. Сам его облик изменился, переплавился в сияющий серебряный свет, готовый испепелить дьявола, голос громом разошелся по скалам — заставив их в очередной раз опасно задрожать. — Не вставай у меня на пути. Яркая вспышка света поглотила Рафаила, чтобы отправить его обратно в Ады. Спустя мгновение все стало как прежде, и посреди пустынных скал стоял, закрыв глаза, все тот же темноволосый мужчина с темными волосами в простом одеянии. Доан. Произнес он мысленно сквозь время и пространство — и богиня в тот же миг обратила к нему свой лик. Пронзительный взгляд темно-зеленых глаз, отражающих всполохи огня. Острый, хищный изгиб губ. По ее лицу и телу текла кровь, руки сжимали два алых изогнутых клинка. От ее лика, сквозь вечность их разделявшую, отражались копоть пламени, крики и лязг оружия. Очередная кровавая битва, от которой Доан отвратила свой взор — к неудаче нового генерала, которому в этот раз благоволила. Во владения Гейла она ступила уже иной, почти девственно-чистой, ничто в ее облике не напоминало о резне, из которой только сделала шаг. Молодого бога увлек отблеск алых волос и окутал ее легкий смех. Множество цепочек, скрепленных шифоновой темной тканью, едва ли покрывающей ее тело, скользнули под его рукой, когда он ухватил ее за талию. Богиня убийств, разрушений и хаоса была прекрасна, как последний рассвет. Она выглядела счастливой. Живой. Ее улыбка была ослепительно-яркой, взгляд неизменно подведенных черным цветом глаз выражал то, ради чего он всегда жаждал видеть ее рядом. Любовь, граничащую с одержимостью. Восхищение, сплавленное с обожанием. Не было для него во всей вселенной ничего ценнее — видеть, как он отражается в ее алом свете. Развеется, словно пепел сквозь пальцы. В попытке заглушить навязчивый голос дьявола в своей голове Гейл сжал осязаемое тело своей богини еще сильнее, и она издала томный вздох с довольной улыбкой на лице. — Что, уже соскучился? Доан потянулась к нему и не то поцеловала, не то укусила, смеясь в процессе. — Будто мне нужен повод. Он поцеловал ее снова, чувствуя вкус крови во рту. Действительно укусила. Правой рукой он не щадя дернул цепочки, разорвав их хитрый узор, потянул тонкий шифон, скользнувший вниз по ее телу, которое тут же окутали светлые нити его магии. Доан сделала слабую, почти притворную попытку отстраниться — не так скоро, не так быстро, — но Гейл лишь сильнее притянул ее к себе. Звезды неизменно были их ложем. Чувства были трансцендентными, едва ли похожими на то, что Доан испытывала до того, как стала богиней, в том числе и с ним. Его магия, его Плетение жадно скользило по ее коже, по ее сущности, угрожая если не сожрать ее, то ранить, истерзать — чего не происходило никогда — но ее собственная внутренняя шипасто-алая тьма всегда замирала в предвкушении, безумно мечтая все-таки перешагнуть за грань. Его руки были на ее бедрах, губы — на ее шее, когда оплавленное тьмой серебро проникало в ее суть, заполняя ее, развеивая алый туман. Казалось — или оно в самом деле так и было — что само серебро текло по внутренностям, и в болезненно-сладком экстазе Доан чувствовала, что она распадается на частицы, которые лишь спустя время соберутся вновь, чтобы обрести себя и стать ею. Чтобы обнаружить себя на шелковых простынях какого-нибудь древнего храма или дворца, непременно величественного и пустынного. Она смотрела на небо с миллиардами звезд и пролетающими кометами, приходя в себя, осознавая себя. Доан приподнялась на руках, посмотрев на Гейла. Его голова покоилась у нее на коленях, глаза были закрыты. Она дотронулась до его лица, провела по темным волосам. Как же она любила его в этот момент — и искренне верила, что не могло существовать ничего сильнее ее любви. Почувствовав ее взгляд, он открыл глаза, и Доан улыбнулась ему. Ее пальцы очертили скулу и прошли по губам, которые не вернули ей улыбку. Она склонила голову набок и произнесла, прищурив взгляд: — Тебя что-то тревожит. Гейл ответил не сразу, снова прикрыв веки. — Я задумал уничтожить существующий миропорядок, — ровно ответил он. — Вероятно, это. В его голосе было лишь спокойствие. Она знала — Гейл видел это будущее не как хаос, а как выверенную необходимость, в которой каждый сокрушенный город и каждая молитва были лишь ступенью в его плане. Вес этого знания ощущался в каждой нити его собственного, галерианского Плетения, знания, что в новом мире его будут либо проклинать, либо любить и идти за ним, не понимая тяжести первых решений. Доан понимала. И была единственной во вселенной, кому он мог так спокойно обо всем рассказывать. Она хмыкнула, рассматривая такие знакомые и любимые черты. Все же он ее обманывал. Было что-то еще. Но Доан его хорошо знала — не расскажет, пока сам не захочет. Пускай. В такие моменты, как этот, она была готова простить ему все что угодно. Вслух же сказала иное, вторя его словам: — Нельзя построить новый, справедливый мир, не уничтожив старый. Без второго никак не получится первого. Это он сам говорил ей. А ей нравилась эта мысль — что она сама не безумна, что у любого разрушения есть цель. Доан не удержалась и как бы невзначай провела по своему животу, продолжая улыбаться.  Ее маленький разрушитель миров, продолжение ее воли. Тот, кому она придумает красивое имя, слепит своей рукой и будет любить. Не допустит ошибок — ее сын никогда не сможет ее предать. У нее есть и будет то, чего никогда не было у ее отца, чего он никогда не мог ей дать по-настоящему. Семья. Мечтательная улыбка не сходила с ее лица. — Никак не могу перестать удивляться, что тебя это не тревожит, даже после всего, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. Доан улыбнулась еще шире, нежно погладив любимого по щеке. — А почему должно? Ты дал мне все, о чем я могла только мечтать. Даже если нам надоест этот мир, мы просто построим себе новый. Так ты мне говорил. Вместо ответа он подался навстречу и мягким, но властным движением потянул ее на себя, заставляя Доан сменить положение и оказаться в кольце его рук. Она легко рассмеялась от этой неожиданной нежности. Богиня взглянула в его глаза и поняла — в нем не было вопроса, он не заметил ее более глубокой, чем обычно, почти загадочной мечтательности. Время еще не пришло. И пусть. В конце концов он жаждал от нее иного, чего она с такой щедростью отдавала — свою безоговорочную веру в него. Он сжал ее ладонь и их пальцы переплелись — знакомый, почти человеческий жест, который значил больше многих истин. Гейл коснулся губами ее виска, вдыхая ставший таким для него родным запах... сандал, цитрус, кровь. Что бы им ни пророчили, какие бы катаклизмы сами не вызвали, и каким бы ужасам не стали причиной — он всегда найдет ее во вселенной. Найдет и спасет, пусть даже и от самой себя. Гейл закрыл глаза, продолжая ощущать ее рядом. Он ведь в самом деле наконец перестал искать ответы. Единственно верный был здесь — в вечном присутствии рядом с ним.