Игра в прихоть

      В этом году слишком быстро осень сменилась зимой.              Последние несколько месяцев пролетели незаметно. Пожалуй, он мог бы справиться и с целым сроком, если бы захотел. Неважно, сколько лет потребовал бы суд, главное, чтобы организм выдержал, верно? Он запер бы свое тело в этой самой комнате, заваленной коробками из-под уже стухшей еды на вынос, установил бы будильник на дату его выхода, и все. Ничего бы не изменилось — все точно так же, как и сейчас. Ведь он не помнил, куда исчезли последние несколько месяцев.              Где-то за пределами его съемной квартиры люди праздновали дни рождения, отмечали какие-то свои памятные годовщины и, возможно, слишком заведомо готовились к Новому году, а ему было так плевать — так безбожно плевать — на ебучую смену цифр на календаре. Он ждал бы только одной даты, лишь одной желанной даты, если бы по одному уголовному делу уже прошло заседание, а ему дали срок. А после, пережив его выход и удостоверившись, что он в порядке — а он просто не сумел бы быть не в порядке, ради всех, кто ждал его на свободе, — Саске мог бы просто перестать существовать.              Сперва он был молодцом. Самостоятельное решение, как будто бы холодная голова и твердые намерения. Он мог бы гордиться собой, но не гордился, потому что продержался всего пять недель. Он думал, что встреча с Итачи пойдет ему на пользу.              Он ошибался.              Хватило одного только упоминания, чтобы то, что называлось нервной системой, дало сбой. Потрясающая защитная реакция — полное опустошение и остановка во всех смыслах этого слова. Саске считал, что теперь он находится в режиме энергосбережения.              С ним не был согласен Джуго — бармен случайного паба, в который забрел Саске, в один из первых дней поселившись в этом районе. Это его — высокого и крупного, но слишком мягкого для функций вышибалы — Саске, разбив бутылку саке о свой стол, пошел защищать перед пьяными посетителями. Не из-за жажды справедливости, а под контролем сдерживаемой агрессии, которая, подобно пробудившемуся вулкану, уже не могла заснуть обратно. Так, кстати, Саске получил работу в том пабе.              Джуго, скрывавшийся от саракинов, считал, что у Саске были проблемы. То, что Саске называл плохим настроением, заставляло Джуго хмуриться и говорить тихо, спокойно, с расстановкой. То, что Саске считал ленью и скукой, вынуждало Джуго заходить изредка, помогать с уборкой, приносить еду. Он был немногословным, прекрасно умел слушать, но Саске почти не говорил. С тех пор, как впервые встретился с Итачи, — спустя месяц после смерти Джирайи.              То их семейное воссоединение в придорожном кафе на окраине Токио не стало последним. Теперь они встречались стабильно раз в месяц — кажется, Саске не мог и себе объяснить, зачем делает это. Сперва эти встречи были необходимостью. Итачи как бы стал проводником между ним и Наруто, будто впитавши в волокна ткани своей одежды его цвет волос и твердость взгляда, старший брат делился этим с Саске. А младший безмолвно ждал хороших новостей.              О том, что Наруто отпустили, Саске узнал спустя две недели. От него же. Телефон, валявшийся бесполезным напоминанием о наступившем веке высоких технологий где-то под бумажными пакетами и металлическими банками от газировки, был найден Джуго. Ему же и пришло в голову поставить устройство на зарядку и включить. Только вечером того дня Саске бессознательно отреагировал на сообщение, пришедшее в темноте: «Пятьдесят четвертый день. Любую прихоть, лишь бы ты вернулся».              В ту ночь Саске заснул на вокзале, не найдя в себе смелости сесть на поезд.              Хорошие новости не сделали его сильнее.              Его хватало лишь на то, чтобы добраться до паба на четырнадцатичасовую смену, прожить ее туманно и не всегда контролируемо, вернуться домой и лечь спать, повторяя множество новых дней из бесчисленного количества предыдущих. Наруто их считал и, если бы не это, Саске и не узнал бы, что ушел из дома Итачи три месяца назад.              На сообщения Саске не отвечал. Просто было нечего. Что сказать на одну бесконечную просьбу вернуться? Прости, я еще не пришел в себя? Будто ему было хуже всех. Я вернусь, когда достаточно накажу себя? Тот еще мученик, который пыткам подвергает других людей. Вот бы Наруто не страдал из-за него. Вот бы Наруто нашел в чем-нибудь — или ком-нибудь — смысл своей жизни, тогда Саске сделал бы то, что должно.              Эта мысль была неизменной, неразрывной, вечной. Все имело разное начало, но всегда принимало один исход — Саске мог задуматься о том, как оплачивать самостоятельно счета и аренду, а затем неизменно заставал себя за этим же рассуждением. Иногда он забывал, что Наруто больше не в заключении, и все начиналось по новой.              Снег — редчайшее событие в этой южной части страны — стал предвестником завершения года. Саске все думал — всего лишь истечение трехсот шестидесяти пяти дней. Не более, чем однократный цикл смены сезонов. Самое время начать строить планы на будущее в реальности, где все циклично. Цикличным было течение жизни и у тех, кто был лишен свободы. То есть их однообразие диктовалось не собственным выбором или желанием, а распоряжением. Лежа на кровати, Саске хотел лежать, а Наруто это было недоступно. Отказываясь от еды, Саске не испытывал голода, а Наруто себе подобного позволить не мог. Засыпая на вокзальной скамейке станции Шин-Имамия под тусклым светом фонаря, в голове Саске не было ни тени опасений, а в камере Наруто была относительная безопасность, но ни окна, ни маленькой картинки со звездным небом не оказалось. Саске осознавал свой эгоизм. И он знал, что заслужил наказание.              Ведь освобождение Наруто было самым настоящим чудом. Чудом, свершение которого чуть было не испортил сам Саске, который не сумел остановить себя от разговора с Суйгецу. Он не помнил, но, со слов Итачи, вроде бы обещал выпотрошить Суйгецу. Кажется, он сделал бы это. И мысли об освобождении Наруто тогда не было.              Зато теперь Наруто свободен — и от уголовного преследования, и от него.              Цикличной стала жизнь Саске. Если бы Наруто не оповещал о каждом пройденном дне, Учиха бы и не знал, куда и сколько их похожих друг на друга утекло. Хуже всего проходили выходные. В рабочие дни он хотя бы умело заставлял себя подниматься с постели и выходить на улицу. Сегодня он лежал бы до завтра — по праву заслуженного отдыха, разумеется, — но все же встал. Джуго еще вчера вечером обещал заглянуть в гости.              Саске сразу ощутил усталость в каждой клеточке тела, вялость в каждой мышце и даже решил было вернуться в горизонтальное положение, вот только из-за бутылки с темно-желтой жидкостью у кровати Джуго точно начал бы бросать осуждающие взгляды и многозначительно молчать. Саске и сам уже допускал мысль, что это — слишком, но раз понял сам, раз встал через силу, раз волновало чужое порицание, значит, думал Саске, не все так плохо.              Просто прошлым вечером ему было совсем уж лень вставать с кровати и нести свое тело до самой ванной.       А возмездие все никак не наступало. И потому он, выливая в унитаз мочу и даже не морщась от резкого запаха, не понимал, зачем вообще существует.              «Повзрослей ты, блять, наконец».              Да, кажется, и с Итачи пришло время встретиться. Календарь на глаза не попадался.              Зато во внутреннем кармане тонкой куртки вместо начатой пачки сигарет нашелся до нелепого уязвимый бумажный сверток. Две цветастые картинки, сложенные на четвертинки и не самым бережным образом спрятанные у сердца. Саске не ценил их, вовсе нет, просто схватил вместе с немногочисленной одеждой и затолкал в рюкзак, прежде чем прыгнуть на ближайший поезд, унесший его из Токио. Сам не знал, в чем был смысл этих изображений.              Одно — сотканное из принтерных красок и замурованное в глянцевую бумагу — не вызывало никаких эмоций. Будто все возможные эмоции уже застыли на фотографии, и в мире таких больше не осталось. Изображенный на каждой из четырех карточек в формате три на четыре, объединенных в одну ленту, Наруто сидел чуть ближе к камере фотокабины. Он был безумно довольный на первом — Итачи понятия не имел, что они в кино, а данные на комиксы деньги Джирайи были успешно потрачены на газированные коктейли в баночках с низким содержанием алкоголя. На втором он показывал язык и средний палец в камеру — они договорились сегодня устроить марафон «Звездных войн» у Наруто в комнате, пока его опекун на свидании с очередной избранницей. На третьем он смеялся так, что его хрипотца слышалась сквозь фото, — через несколько часов после того, как щелкнул затвор, они шли пешком до дома несколько станций, опираясь друг о друга, хотя и могли справиться самостоятельно. На четвертом он зажмурился, прижавшись к Саске и хохоча от того, как Учиха его отпихивает.              Саске почти никогда не рассматривал себя на этих фотокарточках. Ему не нравилось видеть на них свой глупый взгляд, прикованный к Наруто. На каждом из четырех блядских снимков.              Спустя неделю после того, как они сделали эти фото, Саске купил возле дома Наруто пару онигири, поднялся на его этаж и чуть позже — разделся, а утром ушел с вывернутой наизнанку душой и выпотрошенными чувствами. Теперь ему казалось, что на эти фотографии вечно падает лунный свет сквозь оконную кружевную шторку, что выглядела, как ошибка.              Тогда, год назад, тоже была зима, слишком быстро сменившая осень. Но Саске даже и не подозревал, что вместо университетского кампуса будет истаптывать серые улицы Осаки, уходя из дома на смену в паб и обратно.       Саске был тем, кто умел только разрушать — не создавать.              Вторым бумажным свертком был детский рисунок, подаренный в другую точно такую же, но совершенно другую зиму. Тогда небо было не серым, а голубым, как огромные доверчивые глаза, а снег искрился, подобно жемчужному теплому песку, окаймлявшему целый неподдельный и принадлежащий только им океан.              Наибольшей пустотой отзывалась фотография. Разумеется, она не вызывала никаких эмоций. Не было ни вспышек-воспоминаний о ночной духоте, ни першения от хрипоты в горле, ни жжения в уголках глаз, ни приятной боли в теле, от которой дрожью сводило и мышцы, и конечности, и, кажется, душу скручивало узлом. Не было спазмов в центре солнечного сплетения, не было солоноватого вкуса на губах от чужой кожи. И низкого голоса, эхом отражающегося от стен и бьющего прямо в уши, не было. И даже ярко-желтым пятном на подкорке не запечатлелся застилавший чужую кровать плед, разумеется.              Рисунок Саске оставил на столе, а с фотографией вернулся в ванную. Сухие искусанные пальцы протолкнули ее уголком в щель между железной рамкой зеркала и самим стеклом, а темный взгляд приковался к улыбчивому лицу, над которым светлым облаком торчали спутанные волосы, — нарочно избегая встречаться взглядом с собственным отражением. Саске не умел скучать, вовсе нет, просто одна рука нашла опору в покатой боковине раковины, а вторая скользнула за пояс растянутых местами штанов, чуть спуская их вниз. Наруто смотрел, как настоящий, да так нагло и даже шумно, что возмущение мешалось с той самой пустотой, которой отзывалось фото. Пальцы сжали мягкий член у основания и стали методично двигаться к головке: вверх-вниз, вверх-вниз — в темпе метронома, будто Саске избегал получать удовольствие. Фантомное дыхание Наруто, его смех, запах, вкус кожи, жгучие поцелуи — это все представлялось без труда. Саске мог бы даже услышать его голос, если бы только захотел.              Пальцы продолжали двигаться, ладонь уже сжималась крепче. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Он помнил близость, помнил, как Наруто заставлял его выгибаться дугой, помнил, как голос срывал, растворяясь в ощущениях. И сейчас готов был к подобному, но член в руке оставался таким же вялым, будто существовал лишь для одной функции, которую, к счастью, пока еще выполнял.              Это злило. Это безумно выводило из себя — Саске не планировал в девятнадцать лет иметь проблемы с эрекцией.              — Блять, да давай, — обреченно прошипел он, набрав уже болезненный темп и зажмурившись.              Спустя минуту он сорвал с зеркала фото и с ним же вышел из ванной, не глядя в свое разбитое отражение, в трещинах которого алела жизнь.              Он и забыл, что ждал кого-то, поэтому не сразу отреагировал на стук в дверь.       — От тебя уже сильно пахнет, Саске, — почти с порога сказал Джуго с удивительным сожалением. Он морщился, но будто чувствовал свою вину за состояние Учиха. И выглядел слишком обеспокоенно и потеряно. Долго на него смотреть не хотелось.              — Бред, — отмахнулся Саске. Кажется, он только встал с кровати, чтобы прибраться к приходу Джуго, но вот уже снова заваливался обратно, так и не очистив от окурков даже тропинку от входной двери.              — Ты выходил из дома на этой неделе?              Перед глазами сгущалась темнота, несмотря на серый день за окном. Запахов не было, зато был колючий мороз, затекший в распахнутое окно. Джуго вполне сошел бы за какого-то сказочного тролля, делающего хрупкие рождественские игрушки своими огромными неуклюжими руками. Таких показывали по «Дисней». Но сейчас он был здесь, в затхлой квартирке где-то на окраине Айрин-тику, милосердно позволяя легким Саске получить свежий воздух, пусть ему и было уже тяжело дышать.              Говорят, здесь полно бездомных и безработных, наплодивших нищету, которая бодро устроила расцвет туберкулеза, одиночества и самоубийств. Если честно, Саске не обладал широким выбором, когда сбегал из дома, но узнав этот район, принял решение, не сомневаясь: брезгливый брат, морщившийся даже от запаха сигарет, не подошел бы сюда и на пушечный выстрел. Так бывший Камагасаки стал привлекательным.              Впрочем, один раз в месяц Итачи все-таки преодолевал на машине шестичасовой — в одну сторону — путь из Токио и навещал Саске.              — Я был на работе вчера. — Саске позволил векам, налившимся свинцом, закрыться.              — Вчера у тебя не было смены.              — Значит, позавчера.              — Ты уже неделю не появлялся на работе, Саске, — четко и почти по слогам произнес Джуго. — Я не мог до тебя дозвониться, и заходил несколько раз, но ты ночью не открывал, а Карин я даже днем к тебе отправлять не стал, все же не самая безопасная улица… В первый же свой выходной к тебе пришел, хорошо, что ты… — он запнулся, не договорив, но продолжение мысли прозвучало эхом в голове Саске.              Он не мог выпасть из жизни на неделю.              — Какое сегодня число? — Комната вновь поплыла перед глазами, а тело вопреки желанию оторвалось от несвежих и заметно сбитых простыней.              — Шестое января, — ответил Джуго. Он все еще шуршал где-то в зоне кухни, но как-то нерешительно. — У тебя проблемы с алкоголем?              Он и сам наверняка уже нашел ответ — среди гор мусора не было ни одной бутылки из-под алкогольного напитка, но этот момент, видимо, волновал Джуго. Конечно, следующий его вопрос будет касаться наркотиков, поэтому Саске решил избавить его от мук.              — Нет. У меня нет проблем с алкоголем, — спокойно ответил Саске. — И с наркотиками тоже нет. Я просто устал.              Новый год был семейным праздником, но у Саске едва ли была семья: его родители умерли, а родной брат вырос человеком жестоким и меркантильным, которому оказались чужды любовь, понимание, сострадание. У Саске была семья в лице Наруто, но Саске был тем, кто умел только разрушать — не создавать.              Саске встал, скрипя не то старыми полами, не то собственными суставами, прошел вдоль узкой комнаты, мимо Джуго и его возни на кухне, остановился у входной двери, на которой висело зеркало в полный рост, и задержал на отражении взгляд. Худой и бледный. Почти призрак с впалыми щеками и темными провалами вместо глаз. Только теперь нос уловил неприятный запах чего-то скисшего и будто пролежавшего забытым несколько долгих месяцев.              Вместо покрашенных черным лаком ногтей осталось мясо, обнаженное в каком-то очередном тревожном приступе. Челка колола глаза, но скрывала обстановку, от которой было тошно. Засаленный свитер почти не грел, да и холод совсем не ощущался — белая кожа просвечивала на запястьях, и кровь по синим венам каким-то чудом продолжала течь.              — Я хотел встретиться с братом до Нового года, — зачем-то сказал Саске.              Джуго промолчал, как-то шумно вздохнув.              Его сомнительная забота оказалась настолько вовремя, что у Саске не остается сил на сомнения: Итачи, очевидно, давным-давно построил мост доверия между собой и барменом. Едва Джуго закончил выносить из комнаты мусор, как старший брат материализовался на пороге вычищенного жилища. Приятель — слово, которым с недавних пор Саске мог называть Джуго в своей голове, — не выглядел удивленным. Но и по его лицу с грубыми чертами, будто высеченными в камне, обычно было сложно угадать настроение.              Саске раньше никогда не приглашал Итачи в эту квартиру — знал, что брат будет морщить нос, и не хотел этого наблюдать. Но Итачи не морщился. Он выглядел усталым, и Саске подумалось, что и он, и Джуго шли сегодня сюда вслепую — Итачи как минимум пять с половиной часов ехал в Осаку из Токио, не дождавшись от Саске ответа на звонок — наверняка на выключенном мобильном было не меньше двадцати пропущенных, а Джуго вообще не был уверен, что Саске все еще жив. Судя по серому дню за окном, в дорогу Итачи выдвинулся самым ранним утром.              — Выглядишь херово, — первым поздоровался Саске.              — А ты — вполне подобающе, — обведя взглядом незнакомую квартиру, самым незаинтересованным тоном ответил Итачи.              — Как раз собирался в душ. — Саске не приглашал Итачи располагаться, но и приглашение брату не требовалось. Саске знал, что он выйдет из ванной и обязательно наткнется на него где-нибудь в квартире — в самом вычищенном ее уголке.              Так и произошло, едва последние струи горячей воды стекли вниз по спине, смывая недельный пот и кислый запах с волос. Саске соврал бы, если бы сказал, что не хотел лечь на пол прямо в душе, лишь бы не держать собственный вес. Он как смог вытерся относительно чистым полотенцем — по крайней мере, от него не пахло спертостью, сыростью и табаком. Пригладил руками волосы, но они мокрыми колючками вздыбились на затылке и непослушными прядями упали на глаза. И, конечно, натянул невидимую маску, которая в будущем множество раз ему пригождалась.              Больше в запотевшее и окровавленное зеркало Саске не смотрел. А Итачи действительно обнаружился на стуле у окна — он добродушно курил в его распахнутые ставни и рассматривал оставленный на столе рисунок.              Саске подошел прозрачной тенью, не ощущая холода на голой коже — от январского воздуха его спасало только сероватое полотенце на бедрах. Взял чужую пачку, угостил сам себя сигаретой и принял огонь с протянутой братом зажигалки. Сизое кольцо, расползаясь, уплыло к потолку.              На потертом временем клочке бумаги были они. В месте, о котором Саске уже знал не понаслышке — из интернета, каких-то телепередач и туристических буклетов. Итачи бывал там, Саске — никогда. Он решил, что в этом нет никакого смысла без Наруто.              Без Наруто вообще многое осталось без смысла.              На альбомном листе, разрезанном напополам, самыми красивыми и яркими цветами из существующих, неизменным сохранился тропический остров с голубой водой и искрящимся песком под ногами. Он все еще напоминал снег и по-прежнему нравился Саске. На картинке Наруто держал его за руку. Они бежали к безграничному прозрачно-теплому полотну, которое, как еще тогда догадался Саске, было океаном.              — С наступившим, — нарушил тишину Итачи.              Саске чувствовал необходимость спасти рисунок от его глаз. Спасти любое воспоминание о Наруто от Итачи. Спасти Наруто от Итачи.              — И тебя.              — От Наруто поздравления получал? — Итачи прищурился, затягиваясь самым остатком сигареты.              — Понятия не имею. — Саске зажал в зубах сигарету и, найдя в верхнем ящике комода трусы, натянул их, не уронив полотенца. И также быстро надел футболку не первой свежести. — А Джуго ушел?              — Под столом прячется. — Итачи потушил дымящийся фильтр о горлышко пустой «Фанты» и кинул окурок внутрь. — У Наруто все хорошо, если тебе интересно.              Он избегал расспросов. Любого упоминания, любой новой информации. Любого подтверждения того, что жизнь Наруто сломана. Им нужно время. Им обоим нужно время, чтобы привести все в порядок, чтобы переболеть и отпустить.              Саске надел шорты, на которых, он точно знал, слева была прожженная сигаретой дырка.              — Неинтересно.              Ему больно, ему тоскливо, ему непонятно. Саске чувствовал Наруто, а Наруто чувствовал Саске — один не мог быть целым, пока разбит другой.              — Он работает в моей компании. Стал главой логистического отдела, — начал рассказывать Итачи, опустившись лопатками на спинку стула и скрестив на груди руки. — Перед Новым годом я начислил ему хорошую премию. Все заслуженно — он отлично закрыл квартал. Если честно, он спас компанию от кризиса, мой личный карман достал из ямы. Лучше сотрудника не найти. — Итачи осмотрелся рассеянно, а потом вполне осознанно остановил взгляд на лице Саске, стоявшего неподвижно с тлеющей сигаретой в руке. — Кажется, он снова увлекся спортом. Говорил с ним о пересдаче экзаменов, раз все так сложилось... Он не бросил идею получить образование. А ты?              Кажется, Наруто потребовалось куда меньше времени, чтобы прийти в себя.              — А я уже образовался, — глухо ответил Саске. — Ты давно через Джуго за мной следишь?              Итачи вопрос застал врасплох — он поджал тонкие губы, кажется, собираясь напирать, а не отвечать.              — Если честно, он позвонил мне сегодня в первый раз. Но он и создает впечатление человека, который бьет тревогу только тогда, когда уже пора похоронную процессию заказывать, так что я не удивлен. — Итачи встал со стула и взялся за аккуратно сложенное на развороченной постели пальто.              — Уже уходишь? — безразлично хмыкнул Саске.              — Мне нужно ему что-нибудь передать? — Итачи смотрел на свои строгие кожаные перчатки, которые методично, палец за пальцем, натягивал на руки.              — Кому?              — Санте, — мгновенно ответил Итачи.              Это осуждающее подыгрывание Саске означало лишь одно: визит окончен. Пропитанный усталостью, младший Учиха только привалился плечом к стене и засунул руки в карманы — он знал, что Итачи проявлял дежурную вежливость.              — Передать что-нибудь Наруто? — повторил Итачи.              — Ничего.              Лапидарный ответ на такой же визит Итачи. В нем и смысла-то никакого не было. Саске только держался на ногах из последних сил и смотрел Итачи прямо в глаза, без отвода, лишь бы старший брат поскорее покинул помещение. Саске бы вернулся на свою полузаправленную руками Джуго постель и уснул, проваливаясь в наступивший, как оказалось, новый год. Колени вибрировали под собственным весом.       Вместо этого, после короткого и сухого прощания, едва за Итачи закрылась дверь, Саске вернулся к столу, на котором, подобно открытке, лежал детский рисунок, когда-то ставший вторым подарком на Новый год. В ту пору, когда ничего ценнее найти не удалось бы.              Иссушенные пальцы с явно проступающими костяшками, обтянутые сероватой и почти прозрачной кожей, перевернули изображение. На обратной стороне не было даже пятен времени — совершенно ровная поверхность, а края — целые.              — С Новым годом, — от надавливания на ручку побелели кончики пальцев, и почерк стал совсем скверным, — усуратонкачи.              Той ночью квартира с серыми стенами и тошнотворным запахом где-то Айрин-тику опустела. Смелости, чтобы купить билет на поезд и навсегда покинуть Осаку, не потребовалось. Оказывается, нужно было просто дойти до станции и выбрать направление. Саске сделал то, чего Наруто не мог: уехал.              А, ну да. Наруто ведь больше не в тюрьме.              Саске вернулся в Токио. На самые его окраины. Разумеется, не на порог Итачи и далеко не в объятия Наруто — в тихую и крайне скромную квартиру на втором этаже с видом на круглосуточный супермаркет, в котором сумел договориться о работе.              Кроме фотокарточки и цветного наивного рисунка, во внутреннем кармане куртки, в опасной близости к сердцу, теперь покоилась визитка, оставленная Джуго под подушкой. Саске был уверен, что именно им — будто чувствовал, что Джуго все-таки был его приятелем, а не шпионом Итачи. Брат не стал бы подкидывать такие деликатные карточки под подушку — он швырнул бы ее в лицо.              На темно-синем пластике строгими серебряными буквами, помимо номера телефона, значилось: Цунаде Сенджу, врач-психиатр.