Игра в прихоть

      Все проверки багажа, который и багажом назвать было трудно — наспех собранная сумка и документы во внутреннем кармане тонкой куртки, — выдача посадочных талонов и забитый людьми сектор досмотра остались позади, когда он, примкнув к потоку других пассажиров, минул дьюти-фри и попал в зеленую зону. Спустя час он уже сидел в самолете, а еще через двенадцать он спускался по трапу, сжимая лямку ручной клади и, вероятно, в последний раз слыша японский язык, на котором бортпроводница оповестила о прибытии в Нью-Йорк.              Был тот же день, то же время, но насильно остановленный в одном месте и далеко сбежавший в будущее в другом.              Зная, что он уже проснулся и обнаружил пропажу, что, наверное, даже успел проверить все знакомые ему места, попытаться напасть на след, найти ответы и задать вопросы, Саске остановился там же, где шел, проигнорировав столкновение с каким-то парнем, вынул из кармана джинсов помятую пачку сигарет, одну отправил в рот и сразу подпалил. Он был в полете двенадцать часов, за которые Наруто мог успеть сойти с ума. Итачи просил оповестить его, когда он приземлится, но если старший брат делал это из чистой вежливости, то Саске включал телефон и набирал номер ради того, чтобы услышать, что все целы.              В Токио уже было начало двенадцатого ночи. Спит Итачи или нет — Саске не волновало, но, блять, никто не рассказал Саске, как правильно звонить. Электронный голос девушки-оператора на совершенном английском сообщал, что нужен какой-то американский код, после которого потребуется японский, а где их брать, Саске своим скудным знанием языка даже не мог у кого-нибудь спросить. Сеть пропустила единственную связь с цивилизацией — сообщение от Итачи с номером трансфера. Порой старший брат был полезен.              Саске нашел машину быстро, но все же докурил сигарету, которая — он не заметил даже — слишком быстро истлела. Водитель не пытался заговорить, и Саске не пришлось отвечать на ломанном английском, но даже если бы и пришлось — не стал бы. Телефон разряжался, бесполезная сим-карта делала его похожим на кирпич. Саске начинал злиться.              Идиотская затея. Зачем он это придумал? Для кого?              Он приедет в отель, получит ключи от номера, сразу позвонит Итачи и скажет, что передумал. Какой смысл сбегать, когда его проблема осталась там, в Японии? Он думал, что сможет решить ее на расстоянии, но как это сделать в одиночку? Ему стоило подняться на несколько тысяч километров над землей, пересечь континенты, оставить позади страны и города, облететь океан, чтобы понять: это касалось не только его, но и Наруто.              Наруто.              Даже в мыслях произнесенное имя царапало глотку так, что на языке ощущалось его звучание. Мягкое «На», перекатывающееся в хриплое и короткое «ру», которое растягивалось в длинное «то». Саске любил повторять его имя. Он ставил ударение на последний слог, дополнительно вытягивая его, будто хотел сделать произнесение бесконечным. Ему хотелось бесконечности в отношении Наруто.              Но какой же бесконечной была боль, которую Наруто ему дарил. Она превращалась в настоящую ломку — Саске ощущал ее уже так, — поэтому, делая очередной шаг, он знал, что сперва получит дозу недоверчивой и обманчивой любви, которая к своему исходу обратится настоящей честной болью. Ведь Саске не делал ничего хорошего. Знал, что не делал. В отношении Наруто все становилось слишком сложным, приходилось продумывать каждое действие, чтобы не показать свою слабость, не обнажить уязвимые места, в которые Наруто обязательно ударил бы при удобном случае. Поэтому настороженно наблюдал за любыми проявлениями чувств, каких порой Наруто скрыть просто физически не мог, а затем, показывая себя настоящего, получал ожидаемое, но сперва — быстрый секс.              Если убрать непредсказуемость Наруто, то уравнение становилось до банального простым.              Только полностью его выкинуть Саске не мог. Даже уговаривая себя принять правильность спонтанного решения, он, закрывая глаза, не проваливался в сон, хотя не спал уже больше суток, а видел спящего Наруто — умиротворенно-доверчивого, со свежими ссадинами на лице и с чуть приподнятыми бровями, будто ему снилось что-то удивительное. Саске рассматривал его всю ночь, чтобы запомнить.              Но планы поменялись: теперь Саске просто примет офис, как они с Итачи договаривались, и через неделю вернется обратно. Именно поэтому он внимательно слушал, что говорит девушка на ресепшене, объясняя, как правильно совершать звонки в другую страну. Напоследок она посоветовала использовать мессенджеры и дала пароль от вай-фая.              Итачи не спал. Он взял трубку и звучал довольно бодро, но Саске все равно оказался сбитым с толку, услышав на фоне посторонние голоса.              — Я прилетел, — слишком выдрессировано произнес он.              «Как тебе Нью-Йорк?» — спросил Итачи, и Саске услышал, как щелкнул замок его входной двери.              Этот факт все же был значимее, чем дурацкий вопрос брата. Как Нью-Йорк? Кто его вообще рассматривал?              — Нормально. Ты не один?              «С чего ты взял?» — Итачи шумно затянулся своей электронной цитрусово-химозной сигаретой и почти сразу выдохнул, как ярко представил Саске, целое облако с приторно-сладким запахом.              И пока Саске думал, Итачи продолжил: «Вообще-то, я был уверен, что ты спросишь о Наруто, но если нет, то я сам расскажу. Он искал тебя, приехал в квартиру, я отдал ему записку. Краткость твоей мысли и его не впечатлила».              — И как он? — не дождавшись продолжения, спросил Саске.              Итачи замолчал, явно думая над ответом, а не просто утомившись и заснув, — Саске слышал, как брат продолжает нагло курить в динамик, даже не выдыхая куда-нибудь в сторону.              «Спрашивай сам, Саске, — в итоге сдался Итачи. — Мне так это все надоело. Я собрал твои вещи в коробки и могу отправить их тебе завтра утром, но у меня есть ощущение, что ты уже передумал и собираешься вернуться».              — Думаешь, это ошибка? — выплюнул Саске.              «Думаю, это больше не мое дело», — ответил Итачи, и для Саске усталость в его голосе стала почти осязаемой.              Раздраженный, Саске поспешил свернуть диалог — даже отвечая на незаданные вопросы, Итачи умудрялся заставлять Саске чувствовать себя виноватым. Настоящий талант, если честно. Он столько лет контролировал их жизни, менял ход событий, вмешивался от скуки, а сейчас отыгрывал великую усталость. Не потому ли, что все вышло из-под его контроля? Итачи уедет, Саске вернется, и старший брат, обожавший манипулировать каждым человеком в своем окружении, потеряет своих главных марионеток.              Саске справедливо рассудил, что Итачи необязательно знать о его планах.              Как только на экране телефона появился контакт Наруто, Саске встал, проходясь по просторному номеру. Его шаги заглушал ковер, но полностью беззвучными движения не были — шелестела ткань куртки, которую он все еще не снял, звучало загнанное дыхание.              Прости, я ошибся.              Прости, я ошибся.              Прости, я ошибся.              Он стянул с плеч ненужную одежду, оставшись в черной футболке, и вынул из кармана пачку сигарет. Кажется, в номере курить было запрещено, поэтому Саске открыл окно и вновь вернулся к дивану, где оставил телефон с открытым контактом Наруто, попутно зажигая сигарету. Палец замер над зеленой кнопкой — взгляд нашел на фоне бежевого ворса изумрудный прямоугольник с номером и именем, написанным строгим шрифтом. Под гулкие удары сердца Саске, не бывший совсем любопытным, но в тот момент испытавший нечто подобное, набрал незнакомые цифры.              Три секунды отделяли его от неизвестности. Он не сразу понял, что трубку сняли, пока в нужный момент не раздался протяжный гудок.              — Хатаке Какаши? — прочитал имя с визитки Саске.              «Слушаю», — на чистом японском ответил Хатаке.              Саске решил продолжить на родном языке.              — Этот номер мне дал Гаара, он сказал, что вы можете помочь.              Тяжелый вздох, заставивший Саске убрать телефон от уха и перепроверить, тот ли номер он набрал. Разумеется, он не знал его наизусть, поэтому просто вернул руку в прежнее положение как раз вовремя — Какаши стал говорить очень медленно и четко, так, чтобы его точно поняли.              «Вам известно, что я не просто психолог? Я не занимаюсь с пациентами рефлексией, я не показываю цветные кляксы на карточках и не прошу рассказать, какое место в вашей жизни занимала мать. Я защитил докторскую по гештальт-терапии и выдвинул новое направление в психоанализе. Я работаю исключительно по триггер-методике», — несмотря на все сказанное, по голосу Какаши слышалось, что он не набивает себе цену, а констатирует сухой факт. Возможно, он даже пытался слить нового клиента за ненадобностью.              — Допустим, — с вызовом ответил Саске.              «Устраивает?» — хмыкнул Какаши.              — Вполне.              Еще один тяжелый раздражающий вздох.              «Пробный сеанс завтра. Встречи только по видеосвязи. Посторонних в помещении быть не должно. Во сколько?»              — Без разницы.              «В десять утра, — решил Какаши. — На этот номер отправлю ссылку на приложение для связи. Без опозданий».              Короткие гудки раздались в унисон свистящему «вот сука».              Осматриваться и знакомиться с новой культурой Саске не собирался. У него был номер со всеми удобствами и абсолютно свободный день. Его-то он разумно рассудил потратить на сон.              Горячая вода в душе пробудила воспоминания прошлой ночи, стыдливой пеленой налипшие на веки: Саске не любил нежности, ему никогда не хотелось просто целоваться, ощущая мурашки на коже — своей и чужой, — а после пропитывать память дорогими образами, среди которых и дрожащие светлые ресницы, и припухшие полуразомкнутые губы, и красивый рельеф рук. Ему никогда не хотелось невесомо гладить чьи-то волосы самыми кончиками пальцев, не хотелось обжигать легкие до боли знакомым запахом, не хотелось безрассудно прижиматься губами ко лбу — с такой силой, что, казалось, мертвого получится пробудить, но Наруто спал — тихо и безмятежно — будто верил, что рядом с Саске он в безопасности. И Саске проводил свои ритуалы — смотрел, гладил, почти целовал и, непременно злясь на себя, стирал непрошенную влагу с глаз, стараясь вести себя как можно тише, оберегая собственную уязвимость. И если бы Саске мог, то с большим удовольствием отключил бы в своей голове функцию запоминания, потому что прошлой ночью для него все было таким очевидным: кто-то должен набраться смелости и разомкнуть порочный круг. В этой игре должен быть проигравший. Иначе она не закончится.              Саске был уверен, что должен сделать это, ведь если первым сдастся Наруто, то он, Саске, просто потеряет себя.              Ловя губами чужие выдохи, Учиха думал о хрупкости человеческой жизни. Он так доверчиво-близко, что легко мог причинить боль. Саске часто думал о причинении боли рядом с Наруто, никогда о физической, всегда — об эмоциональной. Это казалось достойной платой в их отношениях. Главное, не допустить собственного слома — значит, не дать Наруто над собой полный контроль, не позволить подступиться слишком близко. При этом важно помнить о доступных механизмах и рычагах давления. Ловя губами чужие выдохи, Учиха понимал, что его голова полнится совершенно разрушительными мыслями. Что его зависимость начиналась с одного простого желания — хотеть касаться, а теперь он здесь, в той точке, где методично выбирает инструмент поострее, которым не сможет убить сразу, но сумеет основательно вспороть.              В нем жило и вскармливалось нечто жестокое, кровожадное и темное. И Наруто годами подпитывал это. Причина, по которой Саске взял билет на самый ближайшие рейс, крылась именно в этом.              И как же легко Саске отверг воздвигнутый бессонной ночью постулат, что спустя меньше чем через сутки готов был возвращаться обратно и убеждать — себя в первую очередь, — что только вместе, а не порознь они способны чего-то достичь.              Но правда была в том, что именно вместе, а не порознь они друг друга морально убивали. Саске, сворачиваясь на нерасстеленной кровати, это прекрасно понимал.              Он проспал до самого утра, но все еще чувствовал себя разбитым. Если бы не залившее номер солнце, он бы встал только по звонку будильника. К часовым поясам еще было сложно привыкнуть — в Японии в это время уже наступал вечер, — но Саске и не планировал адаптацию. Он еще не до конца проснулся, поэтому спутанные мысли не хотели структурироваться и проясняться. Он устало потер глаза и спустил ноги с кровати. Отель оплачен на неделю. Затем он должен вернуться.              Он должен?              Он хочет вернуться.              На часах было пять утра, и завтрак в номер еще никто не приносил, поэтому ему пришлось звонить на ресепшен и объясняться сперва по привычке на японском, а затем — на ужаснейшем английском. Он пропускал все курсы, которые зачем-то стала посещать Сакура, потому что никогда не планировал переезд. Английский он помнил только со школьных пор, когда Итачи записывал его ко всем существующим репетиторам, лишь бы после уроков не болтался. Лишь бы не болтался с Наруто.              Пока несли завтрак, Саске достал из сумки свежую одежду и надел ее, будто собирался выходить сегодня из отеля. Будто собирался выходить из номера. Взгляд то и дело падал на телефон — он мог позвонить. Не пришлось бы даже переставлять сим-карту, переписывать номер на салфетку, а затем вносить в новую справочную книгу — его контакт сохранился в памяти телефона, как в нейронных связях головного мозга оставались вплетенными все воспоминания, связанные с самим Наруто.              Но Саске не позвонил.              Казалось, что сначала лучше поговорить с Хатаке Какаши. Гаара не выглядел заинтересованным, когда они первый — и единственный — раз разговаривали не на повышенных тонах, но то, как он протягивал визитку, как смотрел, почти кричало, что Саске стоит связаться с этим человеком. В конце концов, второй раз в жизни ему подкидывают подобный контакт. В прошлом он был не готов решать проблемы, но сейчас... может, стоит попробовать.              Но пожалел Саске о своем решении сразу же, как только сумел связаться с психологом. Он звонил по видеосвязи пятнадцать минут, и едва его терпение исчерпало себя, на мониторе появилось незнакомое лицо. Если бы Саске во время телефонного разговора представлял себе Хатаке Какаши, то он выглядел бы именно так: совершенно непроницаемый тусклый взгляд, упавшая на бок челка выкрашенных в модный платиновый цвет волос, безразличная поза — он сидел полулежа на спинке рабочего кресла, а в углу его стола стояла пузатая кружка (с нелепой фразой «Я заблудился на развилке жизни») с каким-то горячим напитком. Весь его облик был таким банальным и ожидаемым, что Саске не смутила даже плотная черная маска, скрывавшая нижнюю часть лица.              — Доброе утро, — первым заговорил психолог.              И Саске, все еще злясь из-за долгого ожидания — на часах было уже 10:18, выплюнул:              — Бывало добрее.              — Предлагаю познакомиться и сразу перейти на «ты». Формальности меня напрягают и отвлекают, а я не люблю напряжение и отвлечение. — Манера говорить Хатаке до жути напоминала Итачи, и Саске невольно передернул плечами. — Меня зовут Хатаке Какаши, обращение по имени приветствую. Учитывая, что ты от Гаары, предположу, что японец, поэтому сразу скажу: все –сан и –сама по отношению ко мне можешь не употреблять.              — Не собирался.              Непроницаемый взгляд Какаши оставался темным и закрытым. Он мог как думать, что Саске мудак, так и совершенно его не слушать. Но его взгляд все же был осознанным — если Какаши намеренно дистанцировался, то делал это осторожно, не упуская ничего из виду.              Хотя, если честно, Саске, глядя на собеседника, вообще не думал, что он способен делать что-то по собственному желанию. Разве что сидеть, скрестив руки на груди и бессмысленно взирая в экран ноутбука или чем там этот психолог пользовался.              — Итак, — привлек к себе внимание Какаши.              — Итак?              Несмотря на ощутимый вызов в голосе Саске, Какаши не отреагировал. Он, словно помогая, самым спокойным тоном произнес:              — Ты вчера говорил о проблеме.              «Нет у меня никаких проблем», — кипело внутри. Конечно, нет. Разве станет он выворачивать свои мысли перед тем, кто явно не заинтересован в продолжении сеансов?              В тишине, в которой слышался только шум от работы кулера в ноутбуке, Саске ощутил тяжесть собственного тела. Он почувствовал, как руки вдавливаются в столешницу, как стопы тонут в мягком ворсе ковра, как позвоночник сковывает напряжением, и он каменеет в одном положении. Темный взгляд Какаши невозможно было смахнуть: он прилип не только к лицу, но и ко всему телу разом, смотря даже сквозь мебель и одежду — испытующе и сканирующе.              Голос зазвучал раньше, чем Саске успел это осознать. Слова принадлежали ему, мысли тоже, но сам процесс он будто не мог контролировать. Не дрогнув, не замявшись, он говорил уверенно и четко о самых болезненных событиях в своей жизни. Начиная лунным узором на потолке, до трясущихся рук желтым пледом, пустыми обещаниями, забитыми дымом легкими, слепым ожиданием звонка и поддержкой — такой же слепой, каким было чувство, стягивающее внутренности тугим узлом, заканчивая разбитыми на асфальте телами, сорванным до хрипоты голосом, побегом — и прошлым, и настоящим, — который был не чем иным, как абсолютно бесконечной трусцой по порочному кругу.              — Сколько в итоге он отсидел? — в какой-то момент оборвал Какаши.              Саске посмотрел на экран уже осознанно — не невидяще, как последние полчаса или час. Он понятия не имел, как долго говорил.              — Три месяца.              — Три месяца, — повторил Хатаке, пробуя новую информацию на вкус. — А тебя не было..?              — Почти девять.              — Почти девять, — воспроизвел психолог. Если бы Саске не слышал его голос, точно счел бы, что над ним издеваются. — В три раза дольше. Ты так усердно и качественно наказывал себя, Саске. Ты сумел простить себя?              — Я не пытался...              Закончить Саске не успел — в тихом номере отеля из динамиков снова полился неуютный голос Хатаке.              — Скажи: ты играешь в прихоть, потому что ненавидишь себя, или ты ненавидишь себя, потому что играешь в прихоть?              Полувыдох сорвался с губ, но горький воздух застрял в глотке. Какая чушь. Новые смыслы Хатаке искал умело, но они не были правдивыми. Саске никогда не ненавидел себя. Он просто считал правильным искупить вину за совершенные деяния. Он просто думал, что Наруто ошибочно считает Саске ценным для себя — ведь Саске никогда не заслуживал его хорошего отношения. Ни после первого секса, ни тем более после смерти Джирайи. Разве что в приюте — наивного и светлого в них было предостаточно, тогда Саске был просто счастлив, что они есть друг у друга.              Саске же нес только разрушения.              — Чушь, — повторил он, глядя в непроницаемые черные глаза Хатаке, сотканные из тысячи пикселей. — Я никого не ненавижу.              — А себя ты считаешь хоть кем-то? — Прозвучало сухо, но ощущалось пощечиной.              Внимательное лицо Какаши исчезло, когда Саске захлопнул ноутбук.              Полупрозрачный голубоватый дым окутал комнату, струясь к потолку, где он клубился до тех пор, пока Саске не открыл окно. Пожарная сигнализация вполне могла зазвучать в любой момент, но мысли были не о том: хотелось найти номер Гаары — и сделать это было не так уж сложно, — позвонить и рассказать о том, что Саске воспользовался его любезно поданным советом. До зудящих кулаков хотелось выместить на ком-нибудь злость — Гаара идеально подходил на эту роль. Из-за него Саске пришлось столкнуться с циничным Хатаке, который едва ли смыслил в психологии. Из-за него Саске чувствовал себя слабаком с целым ворохом проблем с самооценкой.              Хатаке долбоеб.              Потому что только долбоеб мог сделать такой идиотский вывод. О том, чтобы продолжить терапию и речи быть не могло. Теперь нет. У Саске и раньше к такому раскладу было скептическое отношение, но после услышанного... Это вина Гаары. Блять, зачем было его слушать? Какой вообще совет мог дать друг Наруто? Будто ему не насрать на то, что происходит в жизни Саске. Если он и действовал из чьих-то интересов, то точно не Саске — он ведь друг Наруто.              И даже если предположить, что у Саске могли быть какие-то трудности с оцениванием себя, то не просто так. Из-за Наруто.              Он откровенно вздрогнул, когда зазвонил телефон. Неизвестный.              Нажимая на зеленую кнопку спустя секундное раздумье, он ожидал услышать родной хриплый голос — правда, ожидал, — но его реакцию обозначил вздох разочарования.              «Если бы мне платили по доллару за каждый сеанс, закончившийся так, то мне не пришлось бы работать вообще», — с задором, которому не было места десять минут назад, заговорил Какаши.              — Какого хуя ты мне звонишь? Сеанс окончен. — Саске не нашел ничего, напоминающего пепельницу, и кинул еще дымящийся окурок в стакан с апельсиновым соком.              «Потому что ты так и не сказал, каким образом пытался покончить с собой», — любой намек на веселье вмиг исчез из голоса в трубке.              Вместе с пропущенным сердцем ударом Саске рвано выдохнул, а затем устало вдавил ребром ладони глазные яблоки.              — А к этому ты как пришел? — криво усмехнулся Саске.              «Поверишь, если я скажу, что ориентировался только на японскую статистику суицидов?»              — Нет.              «Хорошо, не люблю врать. Так, каким способом? — продолжал выпытывать Хатаке. — Вены? Таблетки? — Он дал пару секунд на ответ, замолчав, и, не получив его, продолжил: — Гулял по крышам многоэтажек?»              ...Холод металлических перил ощущался странно — ранее неизведанно, незнакомо. Оказавшись последним барьером перед свободой, его ловко оставили позади. Лишь пальцы продолжали оглаживать прохладную сталь, удерживая тело в мнимом равновесии.              Такой баланс придавал силу. Сила была необходимой — особенно теперь, когда стало так много слабостей. Удерживая себя над пропастью, Саске с удовольствием покачивался, будто одним лишь своим желанием предрешал исход какой-то слишком запутанной истории. Останавливать себя казалось правильным.              Или, вовсе не принадлежа никому, оступиться? Проблем не останется. Сердце перестанет сжиматься в болезненных спазмах и прогонять неспокойные судороги по телу каждую ночь; закончится бессонница, исчезнуть лишние — все — мысли. Лед в его глазах уже не будет предназначаться ему. Касания его губ к чужой незнакомой коже перестанут волновать. Все просто рассыплется и найдет свое правильное место, и это уже не будет иметь значения.              Музыка не играла, но тело двигалось ей в такт. Легко и свободно. Он не был скован физически, но как же явно ощущались обвившие его цепи.              Прошло время от них избавиться.              Музыка не играла, но разум отчетливо слышал его хриплый голос, от которого першило в горле и, клокоча, стучало сердце. Это ведь не было нормальным — реагировать так на то, что рисовало себе воображение. Но желаемое было слишком хорошо, чтобы перестать быть желаемым — и оказаться правдой тоже. Свой день рождения хотелось провести на смятом желтом пледе, хватая губами родные губы, ощущая их жаркие поцелуи на шее, слыша тяжелое дыхание над ухом и там же — хриплый шепот, которым он обязательно смазывал бы любую неловкость: было бы легче смеяться с его дурацких шуток, а не стоять, расправив руки, и, не смотря вниз, чувствовать, как манит сила притяжения.              Июльский воздух свободной гулял под серой футболкой, ставшей уже не по размеру, но холод не ощущался. Вместо него воображение нарисовало крепкие руки поперек пояса, ставшие оковами. Пусть хотя бы так — может, будет легче. Уйти вместе не так страшно.              Чужое сердце бьется в собственные лопатки так ярко и реально, что нарисованные образы на этом фоне блекнут.              — Ублюдок... Ты такой ублюдок...              Защекотавшая нутро радость вынуждала рассмеяться. Мозг, расплавленный дурманом, верил в реальность происходящего, поэтому делалось, что хотелось, а хотелось получить удовольствие от накрывшегося пиздецом дня рождения и насладиться желанной близостью.              Вымышленный Наруто дышал в шею. Именно туда, откуда по коже разливались волны мурашек, и колени подкашивались от ощущений.              — И ты тут? — звенящей радостью разбился собственный голос...              — Это имеет значение? — спросил Саске.              «Уже нет. На сегодня сеанс закончен. Завтра в десять утра устроит?»              Да пошел ты...              — Да.              * * *              Второй сеанс оказался сложнее первого. Хатаке требовал назвать цель, которая движет Саске. Проблема заключалась в том, что у Саске не было цели. Раньше он действовал из примитивного желания отомстить — копилось слишком много всего внутри, оно выплескивалось исключительной желчью. И Наруто, и Итачи были причиной изливать всего себя так, чтобы приготовления Саске ни в коем случае не нагревались. Он мог долго выжидать и подбирать момент — так отмщение приносило наибольшее удовольствие.              Теперь же он ощущал себя пустым. Бесформенные мысли вытесняли друг друга из неустанно зудящей головы, клубясь и извиваясь. Эмоции только стали бесцветными, а желания свелись до базовых потребностей. Такое с ним уже происходило однажды. Повторять подобное не хотелось, поэтому, приготовившись к очередному выпаду психолога, Саске произнес:              — Цель: не возвращаться в Токио. Не в ближайшее время.              «Почему?» — продолжал давить Хатаке.              — Потому что я не могу быть с ним, пока не изменюсь. — Защитная скорлупа крошилась в песок: в конце концов, это было его желанием, которое он принял в их последнюю ночь. — Я только все разрушаю.              Темные непроницаемые глаза Какаши сканировали лицо Саске, и он чувствовал этот застывший взгляд кожей.              «Позже я объясню тебе приоритетность целей», — почти согласно кивнул психолог.              И он объяснил. Не сразу — конечно, нет. Наверное, это было слишком просто, иначе разговор, случившийся между ними с Наруто, стал бы не таким болезненным. Саске бесконечно тонул: тонул в своих пробивших броню чувствах — они выплескивались через край в самые неожиданные моменты, принося за собой злость и ярость, которыми Саске тщетно замазывал проступившую слабость; тонул в противоречиях, прораставших под грубой рукой Хатаке, — психолог методично вышивал алой нитью мысль, ставшую лейтмотивом их терапии: принятие — себя, своей жизни, своих желаний, своей ценности.              Путанные мысли, непрерывные сомнения, какой-то неотступный страх сумели предречь исход единственного телефонного разговора: цель, выбранная, но неозвученная Саске, сформированная в объемную фразу голосом Какаши, оказалась преступно далека, и ни временем, ни усилиями достичь ее не получалось. Одного лишь голоса Наруто хватило, чтобы Саске — как когда-то в бесцветном прошлом, под закатным небом на крыше жилого дома — отдал себя целиком и полностью в чужие руки. Вернее, захотел этого, ведь единственным на данный момент его верным решением было держаться подальше от уничтожающих соблазнов. А Наруто таковым и являлся.              Время тикало секундами, перетекая в часы и сутки, и Саске не чувствовал никаких изменений. Физически он уже не посещал три тренировки в неделю, вместо этого он включал свежие записи упражнений, не выполняя, а до щипания в носу наблюдая за их проведением; пятничный вечер в баре сменился походом в ближайший супермаркет, а бездушный серый офис — светлой, но небольшой квартирой. Не дожидаясь приезда Итачи, Саске снял самый удобный для себя вариант — в максимальной отдаленности от центра города, что автоматически делало его недоступным для старшего брата. Только Итачи сумел удивить: о том, что он прилетел, Саске узнал по непришедшей на почту ежедневной рассылке.              «Утренний спам не дошел, — напечатал Саске, подразумевая под спамом важные письма и подписанные контракты с основными спонсорами. — Все в порядке?»              «Да, все теперь переадресовано мне. Я уже в офисе, — ответил Итачи, следующим сообщением добавляя: — Спасибо за помощь».              Иногда Саске казалось, что между ними непробиваемая стена. Та, которую годами воздвигал Итачи, чтобы в конце концов остаться слепым и глухим к жизни младшего брата. Саске в юности хотелось перелезть эту преграду — такое ведь невозможно, чтобы самые родные и близкие стали совершенно чужими и далекими. Теперь же, находясь в точке, куда его не косвенным участием загнал в том числе Итачи, Саске просто желал как можно реже встречаться с ним. Возможно, так удастся сэкономить на количестве их с Какаши сессий.              Не всегда удавалось держаться от Итачи подальше. Фирма Саске — если это было можно так назвать, — вытекшая из компании Итачи, все еще в значительной степени зависела от старшего брата, несмотря на то, что проект полностью вел Саске: он руководил всеми процессами посредством Шикамару, не имея на это ни малейшего желания. И последнее влияло на результат. Тогда приходилось сталкиваться с Итачи, который, проходясь по младшему брату оценивающим взглядом, соглашался на какой-нибудь невыгодный для себя контракт. Саске это делал потому, что в его подчинении находились живые люди, и, если для того, чтобы Шикамару поел, обязательно нужно было терпеть общество Итачи, Саске был готов принести себя в жертву.              В очередной — второй или третий за полгода — раз посетив офис одной из нью-йоркских высоток, в котором обитал Итачи, Саске поклялся себе, что постарается сохранить действие от этого контракта максимально долго, чтобы ровно столько же сюда не возвращаться. На входе в холл он столкнулся с Кабуто, неизменно ютившимся где-то неподалеку от Итачи, и откровенно сделал вид, что не заметил его. Игнорирование было блестящим, даже когда их взгляды, наполненные обоюдным презрением, встретились в отражении сомкнувшихся дверей лифта. Кабуто молчал до десятого этажа, заговорив лишь тогда, когда кабинка достигла одиннадцатого, а ехать оставалось еще тридцать два.              — Собираешься подсунуть Итачи еще один контракт, по которому он потеряет несколько миллионов?              — Да, а что?              Кабуто, держа одной рукой бумажную подставку с двумя кофейными стаканчиками, также держал и марку: его выражение лица оставалось высокомерным на каждом вдохе и выдохе.              — Еще скажи, что Итачи в моем возрасте уже руководил фирмой, — снисходительно-насмешливым тоном подначил Саске.              Кабуто сухо улыбнулся и поправил очки.              — Нет, Итачи никогда не считал это своей заслугой. Он ведь и за фирму эту держится, чтобы вы оба сытыми оставались. Напомни, какая у тебя профессия? Никакой? Точно… а Итачи, кажется, одновременно заканчивал два университета. Оба с отличием. — Кабуто повернул голову к Саске, смотря на него, не мигая, и боясь упустить даже малейшую реакцию. Он скопировал снисходительный тон Учиха: — В твоем возрасте, Саске, у Итачи был проблемный младший брат, который не знал, как эффектнее привлечь к себе внимание — обдолбаться наркотой или сойти с карниза. И был еще его вездесущий лучший друг: то из тюрьмы его выкупать приходилось, то за руку водить на работу, то сопли утирать по поводу и без. Думаешь, приют у тебя детство отобрал? Спроси Итачи, как одной ночью ему пришлось повзрослеть.              * * *              Если бы Итачи участвовал в соревновании на создание механизма идеальной работы офиса, то он гарантированно забрал бы первое место. Что в Токио, что в Нью-Йорке его филиалы демонстрировали трудоспособность отточенных до совершенства швейцарских часов. Под его руководством каждый сотрудник выполнял роль важной шестеренки, без которой весь механизм просто дал бы сбой, оттого и ответственность мотивировала каждого подчиненного выкладываться на полную. Саске всегда думал, что дело в менталитете: в Японии переработки считались нормой, а трудоголизм закладывался в ДНК, однако здесь, в Нью-Йорке, подобное отношение к работе было скорее исключением из правил. И однозначной заслугой Итачи. Даже на первый взгляд все выглядело великолепно.              Саске невольно вспомнил об отчетах Шикамару, до которых ему почти не было дела, об отпуске для Сакуры, все еще неподписанном и неодобренном, о сорванных контрактах. Просто, вероятно, Итачи был рожден создавать, пока его младший брат специализировался на разрушениях.              Саске было на это глубоко плевать. Он ни в каких соревнованиях участия не принимал.              — Твой кофе, — сухо оповестил Кабуто, сопроводивший Саске до кабинета Итачи. Он почти бесшумно оставил напиток на краю стола Итачи и вышел прежде, чем на него успели посмотреть.              Итачи оторвал взгляд от монитора, когда дверь за ним уже закрылась, а Саске занял стул с принципиально левой стороны стола. И получил в ответ принципиально недовольный вздох Итачи, за которым все же не последовало никаких комментариев. Он молча открыл присланный еще вчера Саске контракт, просмотрел его бегло, оценив риски, и, кажется, заранее зная, сколько он приобретет и потеряет, отправил письмо обратно Саске. В конце договора стояла электронная подпись Учиха Итачи, а у Саске теперь в запасе было еще несколько месяцев до разорения и полного краха проекта, до которого ему почти не было дела.              — Думал, ты его хотя бы распечатаешь, — бесцветно заметил Саске.              — Бумагу жаль переводить.              — Ты становишься предсказуемым.              Итачи никак не отозвался — взял в руки бумажный стаканчик с кофе и сделал несколько глотков. Не заглядывая внутрь, Саске знал, что внутри самый приторно-сладкий и сливочный напиток из всех существующих. Просто знал, и это знание были как будто бы единственной постоянной в их нестабильных отношениях.              — У тебя есть какие-нибудь секреты? — без хитрых подступов прямо спросил Саске.              — У всех есть секреты, — ответил Итачи, впервые за все пять минут их совместного нахождения в кабинете проявив заинтересованность.              Сказать, что Итачи и Саске были близки, это как назвать Тихий океан лужей. Ни один из братьев Учиха не предпринимали попыток как-то растопить возникший между ними лед, предпочитая дистанцироваться — позиция Саске — и тотально контролировать — позиция Итачи. Несмотря на попытки Саске абстрагироваться, Итачи удавалось быть в курсе всего, что происходит в жизни не только младшего брата, но и Наруто.              И теперь было приятно ощущать себя на чужом месте, зная чуть больше, чем совсем ничего.              — Тогда расскажи мне о той ночи, которая заставила тебя повзрослеть. — Саске не сводил глаз с Итачи, поэтому заметил, как двадцать пятым кадром стал его короткий и быстрый взгляд, брошенный на дверь. Мышцы лица Итачи не сводило напряжением, но оно, звеня и искрясь электрическими зарядами, казалось, заполняло весь кабинет. — Кабуто сказал спросить тебя об этом.              Последняя фраза в голове Саске не имела никакого веса, но из-за нее Итачи моргнул, будто приходя в себя, и нахмурил лоб.              — Он сказал тебе это?              — Нет, Итачи, я следил за тобой последние десять лет, вел дневник о твоем странном поведении, и теперь пришло время задавать тебе вопросы. — Саске вытянул вперед ноги и сложил руки на груди, чувствуя, как неуютное замешательство Итачи наполняет легкие кислородом. — Ты вампир? Это бы многое объясняло. Особенно твою бессердечность.              Глядя на Итачи, Саске ждал ответную саркастическую фразу, которая нагнетет диалог настолько, что младший Учиха вновь будет покидать офис в раздражении, а самому зданию, уже на улице, пошлет средний палец. Но вместо этого Итачи вынул из кармана электронную сигарету, сделал глубокую затяжку, выпустил спустя пару секунд густой белый дым с ароматом манго или розовой жвачки и сказал:              — Нет, я просто убил своего опекуна.              Весь последующий рассказ звучал для Саске безумием: Итачи уточнял такие мельчайшие детали, будто все произошло буквально прошлой ночью. Он даже описал цвет кожи человека, ставшего его опекуном, перед его смертью: жемчужно-зеленая с мелкими серыми трещинками в изломах губ. И глазные яблоки — желтые, безжизненные, почти пустые.              Он детально описал каждый свой шаг, каждое отточенное до автоматизма действие, каждую прошедшую секунду. Все, кроме собственных мыслей и чувств. Все, кроме мотивации, двигавшей им.              — Зачем ты это сделал? — со стороны услышал свой голос Саске.              — Он искал тебя, — пусто ответил Итачи. Его не менее пустой взгляд нашел в пространстве лицо брата, но прошел мимо, сквозь. — Орочимару-сама пытался совершить какое-то открытие, я полагаю. Он был крупнейшим поставщиком на черном рынке плазмы.              — Почему я?              — Потому что я был нужен для управления компанией. А у тебя могла быть такая же группа крови, как и у меня.              — У меня третья положительная, — зачем-то сказал Саске. — Как у отца.              — Точно, — подтвердил Итачи, но голос его не выражал согласия. В нем звучала монотонная скорбь. — Тогда я этого не знал.              В углах кабинета заклубился туман — как тот, что минутами ранее выпускал из своих легких Итачи. Только этот туман был густым, плотным, молочно-сизым и холодным. Он полз по полу, обволакивая щиколотки и заползая сквозь штаны по коже до колена. Саске чувствовал его, но почти сразу перестал видеть, будто его никогда не существовало.              Находиться с Итачи раньше было просто дискомфортно, а теперь — по-настоящему жутко. Он так долго скрывал свою тайну — берег ее от посторонних глаз, что Саске теперь и не знал, что в их жизнь вообще когда-нибудь было правдой. Может, Итачи ни разу не был с ним настоящим. Может, Итачи удавалось не выдавать себя, потому что случившееся не трогало его?              Саске с трудом оторвал от матовой поверхности стола взгляд и коснулся им бледного лица Итачи. В его изгибах залегли такие глубокие и темные тени, что настоящий возраст Итачи, на который он никогда на самом деле не выглядел, мгновенно помножился на три. Он словно сам стал обтянутым жемчужно-зеленой кожей с мелкими серыми трещинками в изломах губ. С глазными яблоками — желтыми, безжизненными, почти пустыми.              — Я больше никогда не брал в руки шприц, — внезапно заговорил Итачи, заставив Саске вздрогнуть и вспомнить, как ему приходилось ходить в больницу, чтобы ему поставили уколы, когда старший брат буквально имел медицинское образование.              — И знал об этом только Кабуто? — глухо спросил Саске. Итачи кивнул. — Почему?              — Потому что ему пришлось уничтожать за мной улики.              Саске казалось, что он молчит целую вечность, но часы на стене оповестили о прошествии минуты.              — Я всегда думал, что он тебя ненавидит. Я думал, он всех ненавидит.              — Это не так. — Саске точно не был уверен, какую часть его мысли опровергал Итачи, но и спрашивать не стал.              Саске ушел не сразу. Они сидели еще не меньше часа в молчании и каждый в своих мыслях. Итачи даже не доставал из кармана свою электронку. Придя домой, Саске впервые поймал себя о том, что перекручивает в голове что-то, что не касается Наруто.              Понять старшего брата стало на удивление просто: Итачи был юным и не нашел другого выхода. Может, он был. Может, Орочимару проверил бы группу крови Саске и на этом остановился, не найдя подходящих ему результатов. Может, он бы и отказался от Саске, не навредив.              А может, навредил бы. Итачи не мог знать наверняка, поэтому сделал то, что сделал. Не ради себя уж точно — отпечаток содеянного отразился в его взгляде, когда-то бывшем теплым и понимающим, а сейчас ставшем непреступно темным и нечитаемым. Представить невозможно, каким липким и холодным может быть страх оставаться наедине с самим собой.              Бессонная ночь навалилась тяжело и выматывающе. Саске ходил по своей квартире, но в ее тенях видел свою стыдливо прятавшуюся совесть. Он смог заснуть только под утро всего на пару часов, а, проснувшись, уставился в потолок.              Он был японцем-геем без образования — в стране образованных натуралов с культом на обучение и восхождение по карьерной лестнице, четырнадцатичасовым рабочим днем, отсутствием свободного времени и распланированной до смерти жизнью. Он никогда не думал, что не приложил и толики усилий для того, чтобы заслужить всего, что имел. А имел он многое: хотя бы — свободу в выборе того, кого хотеть и любить. Именно это стало причиной взять в руки телефон и выбрать из справочника номер, который там всегда просто был.              — Прости, — вместо приветствия произнес Саске, — прости меня. Я никогда этого не говорил и не спрашивал ни о чем, но прости, что стал твоим маленьким паршивым братом. И спасибо тебе за все.              Итачи выдохнул — несмотря на середину рабочего дня, Саске знал, он его слушал.              «Может, — Итачи прочистил горло, — может, хочешь посмотреть мою квартиру сегодня?»              — Я заеду за тобой.              «Подожди, — остановил Итачи. — Я на машине. Лучше приезжай ко мне к восьми, я пришлю тебе адрес».              Собирая вечерние пробки, Саске вел машину уверенно в самый центр города. Он старался не смотреть на соседнее сиденье, на котором сейчас, привалившись к спинке, стоял горшок с каким-то комнатным растением, купленным наспех и без должного внимания — лишь потому, что где-то зудело желание просто сделать это. Ему хотелось, чтобы Итачи понравилось. С каких пор его вообще волновали такие вещи?              На пороге чужой квартиры идея показалась совершенно идиотской. Он чувствовал, как под тяжестью крупного горшка падает его уверенность, а на том месте, куда она валилась, прорастало желание избавиться от нелепого подарка. И едва он подобрал подходящий для этого угол в коридоре, как Итачи открыл. Его сканирующий взгляд ожидаемо упал на торчащие во все стороны листья, и Саске при всем желании не смог бы спрятать их хоть куда-нибудь.              — Это...              Итачи протянул к горшку руки и, не встретив сопротивления, взял то, что Саске успел окрестить кустом, рассматривая.              — Спатифиллум Уоллиса, — вместо него ответил Итачи. — Белый цветок еще называют лилией мира. Символизирует надежду и исцеление. Проходи.              — Не знал, что ты и в ботанике разбираешься, — усмехнулся Саске, проходя вслед за Итачи вглубь квартиры, где брат уже присматривал подходящее для растения место.              — Орочимару-сама считал язык цветов делом тонким и важным в дипломатии. Но меня не понимают, когда я на нем говорю.              — Попробуй использовать японский или английский, — со знанием дела посоветовал Саске. — Цветок я выбрал за его... зеленость. — Саске осматривался, ничего не трогая, но про себя отмечая, что квартира оказалась неожиданно просторной и светлой. Не такой, в какой они жили вместе в Токио — та топила холодной пустотой. Позже, когда Итачи приобрел свою недвижимость, а Саске свою, братья нечасто приходили друг к другу в гости. Теперь находиться в месте, которое Итачи называл домом — а эту квартиру хотелось звать именно домом, — Саске ощущал себя странно и незнакомо.              Саске так и не сказал Итачи, что он думает по поводу того, что произошло с его опекуном. Того, что с ним сделал Итачи. Неуверенность, что Саске должен давать этому оценку, все еще перевешивала остальное. И Итачи не выглядел нуждающимся в этом.              Все же Саске пожалел, что не всегда выражает мысли вслух: когда Итачи повернулся, чтобы сказать спасибо за цветок, Саске услышал в этой короткой фразе более глубокую и болезненную благодарность, чем мог ожидать. На то, чтобы произнести: «Ты ни в чем не виноват», у Саске ушел еще год.               И еще больше на то, чтобы убедить в этом не только Итачи, но и себя.              * * *              Раньше Итачи себя никогда не чувствовал старшим братом. Ответственным — да; тем, кто может и должен решать все проблемы, — конечно, но никогда не просто старшим братом. В его картине мира не существовало сценария, при котором он мог не знать ответ на какой-нибудь вопрос или не хотеть что-либо делать. Он ведь Учиха Итачи — тот, кто был способен контролировать, помимо своей, жизни еще двоих человек.              Многое произошло, прежде чем он сумел выдохнуть и понять, что уже можно немного расслабиться. Полностью, конечно, этого не произойдет никогда — люди, как было известно Итачи, не меняются. Но кое-что выпустить из-под своего контроля был способен даже он. В конце концов, он уже признал, что Саске больше не нуждается в регулярной опеке, и Наруто сумел позаботиться о себе сам — Итачи поддерживал с ним отношения и стыдливо фиксировал отсутствие упреков с его стороны. А упрекать у Наруто поводы были. Хотя бы тот, что Итачи не дал ему номер Саске, пусть и подбросил свой телефон и даже убедился, что Наруто точно взял нужный ему контакт, забыв закрыть справочник после себя. Со временем они научились сухой вежливости и стали просто сохранять устоявшуюся связь. Итачи даже смотрел спортивный блог Наруто, не скрываясь за фейками.              Наверное, поэтому Саске стал настаивать на том, чтобы старший брат нашел себе подходящий спортзал. Говорил, что привычку нужно поддерживать, а не избавляться от нее. Спорт действительно приносил Итачи удовольствие, поэтому, когда Саске сказал, что его новый знакомый Какаши порекомендовал зал «Рассвет», он пообещал посмотреть его.              О Какаши Саске говорил часто. Гораздо чаще, чем вспоминал Наруто, оттого Итачи только глубже убедился, что раны младшего брата все еще свежи. За этим Итачи самым привычным образом пока просто наблюдал. Откровений между ними больше не возникало, Итачи и не ждал, что теперь они станут друг для друга самыми близкими и родными — время и возможности были безвозвратно упущены. Теперь им оставалось только кропотливо заручаться доверием, и Итачи был рад, что Саске, переступая через себя, делал эти важные шаги навстречу.              Спортивный зал, который последние несколько месяцев рекомендовал ему Саске, встретил яркой вывеской — неоновые алые облака с белой обводкой могли быть логотипом какого-нибудь модного у подростков кафе, но точно не у клуба, позиционирующего себя как очень закрытое и частное сообщество. Итачи пришлось дважды звонить, чтобы записаться только на разговор, а потом перезванивать и уточнять все ли в силе. С одной стороны, такой подход казался ему довольно деловым, что создавало ощущение родной стихии. С другой, спортивный зал оставался спортивным залом, а лишние действия только отбивали желание хоть как-то с ним связываться.              Однако Итачи, сообщив Кабуто, что у них есть дела после работы, стоял на пороге «Рассвета» и ждал, когда к нему выйдет кто-то, кого красноволосый парень с ресепшена назвал Пейном. Кабуто, в очках которого зловеще отражался алый неон от вывески, недоверчиво осматривал сперва помещение, затем людей, занимавших тренажеры. Их было немного — меньше десяти парней с цветными волосами и татуировками на всех открытых участках кожи и одна девушка. Она занимала ринг вместе с рыжим парнем. Вероятно, он и был Пейном, потому что, остановив спарринг, он сделал несколько глотков из бутылки и босиком двинулся на выход, прямо к Итачи.              Десяток колец и столько же металлических штанг с шариком на обоих концах пронзали все лицо парня, на первый взгляд казавшегося ровесником Итачи. Его ярко-рыжие волосы выделялись на фоне сероватого зала с тусклым потолочным освещением, становясь такими же неоновыми, как и вывеска в виде красного облака.              — Пейн, — представился парень и протянул руку.              — Итачи, — ответив крепким рукопожатием, Итачи дождался, когда Кабуто продолжит знакомство, и проследил за тем, как Пейн прячет руки в карманах обрезанных по колено потертых джинсов.              — Я сразу скажу, что мне нужно знать, кто вы и от кого. — Обращался Пейн и к Итачи, и к Кабуто, ведя взглядом от одного к другому. — Это не просто спортивный клуб, у нас закрытое сообщество. Если хочется заниматься, чтобы потом в каких-то соревнованиях побеждать, — это не к нам.              — Мне просто поддерживать форму, — спокойно ответил Итачи. Его взгляд упал на крепкого мужчину, полностью покрытого шрамами, тягавшего штангу, вероятно, раза в два превышавшую вес Итачи. Страховал его парень с платиновой копной волос, уложенной назад. Его голова, если бы не издавала мата больше, чем вдохов и выдохов, походила бы на голову типичного офисного работника, а обнаженное по пояс тело все же выдавало местного обитателя — его кожа также была покрыта татуировками.              — От кого ты? — повторил Пейн.              Итачи по его голосу понял, что неверный ответ навсегда закроет ему вход в это место. Итачи почему-то не хотел ошибаться.              — Какаши, — рискнул ответить Итачи, и, несмотря на мелькнувшее в глазах Пейна понимание, решил уточнить: — Я не знаком с ним лично. Его знает мой брат.              — Я понял. Значит, Итачи? — Плечи Пейна расслабленно опустились. — Этот зал я открыл для тех, кто ежедневно становится жертвой своего ПТСР. У каждого своя история, большинство присутствующих — бывшие военные, которых не научили приспосабливаться к обычной мирной жизни. — Итачи кивнул, когда Пейн вновь посмотрел на него. — Но не все военные. Некоторые здесь имеют за плечами то, о чем не могут рассказать там, за стенами зала. Думаю, у тебя нет смысла спрашивать, где служил, верно?              — Я не служил, — ответил Итачи. — Я убил человека.              Кабуто выдохнул так высоко, что звук напомнил комариный писк.              — Сколько тебе дали? — будто не заметив серьезности признания, уточнил Пейн.              Итачи молча покачал головой.              — Почему?              — Потому что экспертиза не выявила в растворенной в наркоте крови моего опекуна именно мою причастность. Передозировка случилась бы в ту ночь или на следующую, — говоря, Итачи себе не верил.              — А ты? — Пейн перевел взгляд на Кабуто.              — Однажды я испугал фарами оленя. Это было ночью на трассе, — откашлявшись, ответил Кабуто.              Впервые на губах Пейна скользнула призрачная улыбка. Пожалуй, это заставило его провести Итачи экскурсию по залу, бегло познакомить с людьми, занимавшимися в нем, показать график и раздевалку. Занятия были бесплатными.              Финальное рукопожатие, ступеньки и Итачи, оказавшись на улице, не сразу почувствовал, как Кабуто встряхнул его, вцепившись в локоть.              — Кажется, у тебя какие-то огромные проблемы с английским — ты только что сказал, что убил человека!              — О, нет. — Итачи наигранно поднял свободную руку в воздух, демонстрируя пустую ладонь. — Не мни мой пиджак. — Он выдернул локоть и стал поправлять задравшийся манжет, чувствуя, наконец, накативший эффект от признания: холодная волна хлынула от макушки до пяток. Итачи стал слишком часто распространяться о своем секрете.              И все же было ощущение, что этот новый знакомый Саске, кем бы он ни был, имел влияние в «Рассвете». Или располагал доверием Пейна, раз вместо звонка в полицию владелец клуба выбрал экскурсию.              — Ты рехнулся? Эта страна не настолько свободная, — уже менее настойчиво, скорее просто выражая недовольство принятым в обход него решением, фыркнул Кабуто.              — Иногда мне кажется, что ты все еще перестраховываешься в рамках контракта. Но его больше нет.              Кабуто сощурился, будто его большие круглые линзы не делали картинку перед глазами четче, и внимательно посмотрел на Итачи, которого до сих пор немного превосходил в росте.              — Щенком тебя теперь назвать довольно трудно, но ты все еще не заслуживаешь место, которое занимаешь.              — Значит, я все так же хорош.       * * *              Ручка с тонким наконечником и черными чернилами (не слишком жидкими, чтобы не растекались по документам, и не слишком жирными, чтобы не протянуть случайно грязный шлейф ребром ладони — именно такими, какие мог выбрать человек исключительно педантичный и придирчивый) плавно скользила по зернистой текстуре бумаги, оставляя за собой острый завиток иностранной подписи и звук, с которым металл вспарывал волокна молочно-белого листа.              Он никогда не вел записи от руки — этот пережиток прошлого оставался далеко позади с тех пор, как он окончил университет и получил специальность, которая теперь его кормила. Рукописная фиксация историй и предварительных диагнозов не были редкостью — например, один из его пациентов зачастую заводил тетради для собственных подопечных, куда записывал самые любимые случаи. Но это ощущалось какой-то наигранной вовлеченностью, будто только записи от руки имели ценность, что было абсолютной ложью — полностью набранная в текстовом редакторе и распечатанная в стандартном формате А4 история болезни одного из самых ярких посетителей сейчас это подтверждала.              Его образование не отличалось от того, каким могли похвастать его коллеги, невзначай вставлявшие вкладыш диплома в рамочку и вешавшие ее на самом видном месте своего кабинета. Однако методика, которой работал он и только он, вызывала сомнения и зачастую становилась поводом для бурных споров. Хатаке Какаши пляске на детских травмах и обласкиванию их всеми известными психологии способами предпочитал действия более решительные. Триггер-терапия зарекомендовала себя — ему это было хорошо известно, — а всем несогласным оставалось продолжать длительные сеансы с нестабильными пациентами, в ходе которых его названные коллеги по волокнам разбирали свойства человеческой психики. И зачастую попусту тратили время.              Копаться в чужой голове, выскабливая мысли и расщепляя их на атомы, Какаши не приносило удовольствие. Результат — то, ради чего он учился несколько лет в университете, а потом бесконечно повышал квалификацию. Он знал короткий путь из точки А в точку Б по извилинам человеческого мозга, сквозь пласты сформированной (и нет) психики, к самой конечной цели. И пройти этот путь быстро и эффективно было правилом Хатаке Какаши.              Учиха Саске стал исключением из него.              Во-первых, он, не обладая синдромом спасателя, но неоднократно демонстрируя себя в этой роли, пытался сломать и исправить себя в угоду другому человеку. И то, как филигранно и механически делал это Саске, не на шутку восхищало Какаши. Саске был удивительным. Он не хотел становиться другим, скрывая за режущей лезвиями оболочкой глубоко оберегаемую и трепещущую любовь, но заставлял себя измениться. Бесконечно повторяя: «Иначе ничего не получится». И каждый раз, когда Саске думал, что он не справляется, Какаши видел, как его личность испещряют трещины.              Во-вторых, он, будучи уже взрослым и вполне осознанным человеком, являлся совершенно чистым листом. Как ручка с тонким наконечником оставляла на поверхности текстурной бумаги витиеватую запись, так и каждый вошедший в жизнь Саске человек оставлял в его личности собственный след. Саске весь — целиком и полностью — состоял из чужих установок, правил, предрассудков, мнений и стереотипов. Пробивалось его собственное лишь в моменты, близкие к слому. Лишь тогда, когда он ощущал себя опасно уязвленным. Какаши говорил об удивительности Саске?              Его сила скрывалась в собственной слабости, которую он так боялся показывать. Поэтому Хатаке Какаши, разработавший триггер-терапию и построивший на этом опыте свой авторитет, впервые отказался от своей методики в пользу традиционной психологии.              Именно поэтому Какаши, сперва восприняв Саске своим типичным пациентом, поставил главную цель: заставить его понять свою ценность. Терапии Саске поддавался фактически охотно, но едва ли хоть одна их сессия заканчивалась без скептических взглядов и даже откровенной агрессии. Учиха неоднократно заканчивал сеансы, отказывался от помощи и разрывал их двусторонние отношения «врач/пациент», но Какаши терпеливо выходил с ним на связь и, не акцентируя внимание на разногласиях, продолжал терапию. В ней в первую очередь нуждался сам Саске. Поэтому он каждый раз брал трубку и каждый раз предпринимал все новые шаги на пути к своему исцелению, если это можно так назвать. Саске не осознавал себя в отрыве от того, кто в первую очередь оказал значительное влияние на его жизнь. Обесценивание самого себя было следствием, а его причиной стало глубокое не проработанное и ни разу не принятое чувство вины. Понимая, что этот процесс будет медлительным, Какаши видоизменил первоцель — он внушил Саске необходимость временной сепарации от Наруто. Для Хатаке не имел значения исход их личной истории, его в большей степени волновала внутренняя стабильность Саске.              Какаши не считал это обманом. То, что ставится в начале терапии как временная мера, может стать необходимостью и даже личным предпочтением пациента к ее концу.              В результате история болезни Саске, начавшаяся как финальный аккорд пути саморазрушения, стала бесконечным текстовым документом, сотканным из символов неродного для них обоих языка, впитавшейся черной краской в сухие листы бумаги, пережитым прошлым и унесенным опытом в будущее. Спустя три года от начала терапии Какаши, глядя на Саске сквозь монитор, мог, наконец, запустить покрытый слоем пыли принтер, поставить свою подпись в конце вымученных строк, сложить стройную стопку страниц в твердую обложку, перевязать ее и слишком лично провести по строгим буквам, складывающимся в «Учиха С.», кончиками пальцев, чтобы неловко одернуть руку и отложить внушительных размеров папку на край стола. Эта история закончена.              Неправильным было бы сказать, что Учиха Саске обрел свое исцеление. Панацеи нет. Нет абсолютно здоровых отношений, нет экологичного общения, которое в последнее время пропагандирует общество, нет совершенно идеальных людей. Хотя бы потому, что люди есть люди. Они совершают ошибки, иногда обижают близких и обижаются сами. Ту самую экологичность вносит их способность признавать неправоту — если это так — и исправлять то, что еще можно исправить. Иного выхода психология не видит. В самых запущенных случаях в ход идет химия.              И все же Какаши, анализируя их последний сеанс, понимал, что свое исцеление Саске нашел. Еще шесть месяцев назад о нем стоило беспокоиться, когда Учиха завел разговор о Наруто, который уже полтора года как сменил спортивное направление и активно вел свой тревел-блог, рассказывая о путешествиях, культуре разных стран и кухне, разумеется. Нет, Какаши никогда не открывал его соцсети — и не пытался их искать, — просто Саске был достаточно осведомлен.              — Я смотрю все его эфиры, ты всегда это знал. Нет смысла делать вид, что это какая-то неожиданность. — Саске демонстративно закатил глаза.              — Дело не в эфирах. Как ты развлекаешься — меня вообще не волнует. Я, например, смотрю видео одной девушки, которая ежедневно показывает, как она наполняет холодильник на неделю вперед. Я думаю, она очень богатая, потому что столько еды я видел только в супермаркетах, но ее ролики меня успокаивают. И если ты до сих пор не ступил на тропу насилия, значит, и эфиры Наруто тебя не раздражают. Вопрос только в том, что изменилось?              Саске редко умел маскировать свои эмоции. Кто считал иначе — никогда не смотрел на его лицо. Красивые выразительные черты, конечно, отвлекали на себя внимание, но Какаши умел видеть, а потому и Саске не был каким-то загадочным. Особенно, когда напряженно втягивал нижнюю губу и прикусывал ее изнутри.              — Я говорил, что девушка, с которой он часто снимает, возможно, его девушка. О вкусах Наруто судить сложно, но она красивая и обаятельная, всегда может поддержать любое его предложение. Мне казалось, что они путешествуют вместе, но скрывают это по каким-то причинам, поэтому отмечают друг друга, путают локации, делают вид, что находятся в разных местах, а потом случайно встречаются. — Саске задумчиво провел подушечкой большого пальца по верхней губе, но и этот жест был знаком Какаши — Учиха бессовестно пытался скрыть полуулыбку. — Вчера они запустили эфир вместе, и Наруто сделал каминг-аут. Они отвечали на вопросы зрителей, их спросили про отношения, и он сказал, что он — гей. Вот так просто, на всю аудиторию: «Я гей». Не знаю, сколько человек их смотрели, но, кажется, у него почти миллион подписчиков, рекламодатели...              — Тебя это радует, — констатировал Какаши.              Саске посмотрел в глаза прямо.              — Да. Кто бы ни помог ему это понять... этот человек оказал Наруто хорошую услугу.              — Ты все еще ревнуешь, — снова утвердил Какаши. — Думаешь, что кому-то удалось то, чего не смог ты. Что Наруто изменился ради кого-то, и тебе не нравится, что не для тебя.              — Иногда я чувствую себя лишним на наших сессиях, — вздохнул Саске. — Мы будем осуждать меня за то, что я ревную его до сих пор? Но это не отменяет того факта, что я рад. Наруто только страдал из-за того, что не мог признать свою ориентацию. Или, знаешь, может, эта Ино, с которой он сейчас дружит, помогла ему? Может, она как-то повлияла? Или... — Саске замолчал. Молчал и Какаши. В итоге первому пришлось продолжить: — Или он просто повзрослел и понял, что он гей. В любом случае, мне жаль, что этого не произошло раньше, потому что это наша история, и, возможно, она сложилась бы иначе. Но я не могу знать наверняка, так что, мне достаточно того, что Наруто больше не стыдится. Давно пора.              — Теперь лишним на сессии себя чувствую я, — усмехнулся Какаши.              — Вернешь за сегодня деньги?              — Конечно, нет.              Этот разговор стал важным витком новой истории Учиха Саске. Их сеансы сократились с трех в неделю до одного в две. Этого уже было достаточно, да и Саске стал более занятым: его токийский филиал разрастался и уже требовал больше внимания, и, хотя Шикамару полностью выполнял все обязанности, а процесс был бесперебойным, Саске вник в механизм управления компанией и — молча, никому не говоря и уже тем более не подтверждая этого, — начал получать от происходящего удовольствие. О работе он теперь вспоминал с вовлечением, мог переключиться на это в ходе сессии и даже иногда задерживал Какаши, который не спешил обрывать мысль своего подопечного. Потому что Хатаке был уверен, что Саске гореть вообще не способен.              И такой резко пробудившейся вовлеченности, разумеется, была причина: психика часто подключает защитный механизм, пытаясь изнурить организм настолько, что он перестает замечать внешний мир. Это плохо в том случае, если человек параллельно блокирует свои мысли и чувства, но подобного Какаши Саске не позволял. Он просто наблюдал за тем, как Саске загоняет себя на работе и как этот процесс перерастает в настоящий интерес. Трудотерапия была доказана человечеством задолго до Хатаке, не было смысла ее отрицать.       Саске никогда не называл свой адрес и не спрашивал об этом Какаши. Он даже, вероятно, не знал, что они находятся в одном городе. Но во время одного из их сеансов Какаши увидел вид из окна и понял: их разделяет, может быть, квартал, если не меньше. Чтобы удостовериться, что улица Саске действительно существует, Какаши отогнул шифоновый полог и вышел на балкон. Вечернее солнце катилось за горизонт, окрашивая окна соседних домов в красно-рыжий, и Какаши довольно зажмурился, кожей ощущая тепло. Где-то в небо взлетали самолеты — они, выбирая свое направление, уносили с собой людей: уставших, спешащих, жаждущих с кем-то встреч. В каком-нибудь Боинге у окна — разумеется, у окна — сейчас сидел Учиха Саске. Он впервые взял отпуск и впервые за три года решил покинуть Штаты, взяв путевку в Таиланд. Какаши не задавал ему лишних вопросов — просто рассказал о том, что в Паттайе есть лестница, при восхождении на которую нужно обязательно сосчитать ступени. Так, говорят местные жители, можно узнать, чиста ли карма. Саске, конечно, посмотрел на Какаши пиксельно-скептическим взглядом, но все же пообещал найти эту лестницу.              Саске действительно устал — он слишком много работал в последнее время. Он едва не опоздал на рейс, потому спешил на каждом этапе проверки. И, Какаши точно знал, он до сих пор жаждал встречи.